Вечер семьсот сорок второго

Уличная грязь бьёт прямо в толстые стёкла больших окон, выдерживающих уже не первый десяток лет любой натиск суровой погоды этих окраин. Деревянные половицы скрипят и прогнили во многих местах, но хозяин таверны скрывает это, засыпая песком. Это понятно с первым же шагом Йесен, судя по тихому хрусту под подошвой сапог, который в самом разгаре весёлого вечера услышит только солдат или тот, кто издавна научен замечать все детали своего окружения. Любой наёмник или долго странствующий тоже это заметит. Грязь, как оказалось, была не только снаружи. Позволь себе сильнее задуматься, как увидишь её везде, а ведь дело даже не в пропитанной пятнами стойке или занавесках, потрёпанных временем так, что синие лоскуты держатся едва ли не на парочке нитей, связывающих всю эту тряпку во что-то приличное. Грязью являлось всё здешнее окружение: таверны встречаются у дорог и открыты для любого, абсолютно любого; будь ты торговцем, беженцем, убийцей или полным ублюдком, не ставящим ни во что ценность и так короткой человеческой жизни. Нельзя было тут встретить только демонов, хотя и этот факт до сих пор останется под вопросом — кто знает, что скрывают за пьяными ухмылками мерзкие мужики, облизывающиеся на не менее подозрительных проституток, хитро воркующих с ними, выпуская изо рта с накрашенными губами клубы табачной дряни, какой заполнены деревянные мундштуки. Это помещение собирает в себе всех отбросов и изгоев среди изгоев со всего света, каких только можно сыскать. Внутреннее отвращение подсказывает быстрее уйти отсюда, следуя и дальше принципу избегания подобных мест, ведь они слишком сильно раскрывают окружающие Йесен сущности, чьё гнилое нутро так и заставляет усомниться и самого себя в том, не являешься ли ты частью этой самой мерзкой компании, раз до сих пор здесь существуешь. Однако, сейчас Йесен успешно прогибается под натиском суровой реальности, игнорируя желание покинуть таверну. Двухлетнее путешествие окончено и многое в её жизни поддалось тягостным размышлениям, перестраивая заложенные на Родине аморальные устои. Все услышанные ранее слухи, в которых Йесен до последнего старалась сомневаться, оказались даже мягче, чем встретившая её жизнь за стенами, покинуть которые удавалось далеко не каждому Зодиаку. Зодиаки. Больше не пылает внутри гордость за этот титул, присвоенный ей далёких двенадцать лет назад, уже не хочется так рваться в бой, имея честь отдать жизнь за светлое будущее, хотя ненависть к демонам совсем не угасала, — дело было совсем в другом. В ней вспыхнуло зародившееся ещё несколько лет назад отвращение, которое в своё время удалось подавить, слепо веря каждому сказанному Советом слову. Когда они убеждали её в правильности действий, не замечая окровавленных по локоть тканей одежд и дикий взгляд человека, убившего своего товарища, сражения с которым бок о бок были неотъемлемой частью её службы человечеству. На войне нет товарищей. Есть столько солдаты. Но какая это может быть война, если воюют те, кого самих Совет презренно считает врагами? Теперь Йесен осознает, что трещин в заданных установках было множество, а случившееся лишь помогло им воссоединиться, создав огромную пропасть, породившую хаос из очутившихся вопросов и сомнений в правильности этой войны.

Нельзя быть друг другу врагом,

Когда мы сами враги окружающим.

Не будет принятия в этом мире гнилом,

пора пойти против нас отрицающих…

Йесен бросает взгляд в сторону и замечает в центре таверны, между расположенных параллельно друг другу столов, совсем молодого барда, распевавшего знакомые текста иностранных баллад, за которые в стенах можно было лишиться языка. Услышать её можно было сейчас не только в тавернах, иначе как Йесен эта песнь могла быть знакома, если до сегодняшнего дня она трезво обходила кабаки стороной. Некоторые распевали их в переулках, исполняя что угодно лишь бы собрать брошенной мелочи на хлеб или выпивку, а самые смелые прямо на площадях небольших деревень, изливая тем самым скопившееся за долгие годы недовольство общества. Но что могла сделать ничтожная баллада против устоявшегося не первым веком Совета, сомнения в котором приведут тебя к долгим допросам и проблемам такого масштаба, что лучше было бы тебе заткнуться и в жизни больше не заикаться об этих стихосложениях, на благо собственное и своих близких. Йесен и сама готова признать, что ещё лет десять назад собственноручно приволокла бы этих музыкантов да певцов в пыточную, и лично заставила бы приносить кровавые извинения в сторону тех, кто обеспечивает этим изменникам безопасность. От тварей, вывернувших этот мир наизнанку уже полтысячи лет назад, сокрушив итак собранную по осколкам многолетних войн и человеческого хаоса стабильность. Заставить пожалеть о сказанном и поблагодарить за то, что они всё ещё живы, напомнив под чьей именно защитой находились. Чтобы потом, спустя несколько лет вырвать собственными заслугами и долгой службой шанс на то, чтобы выйти за стены. Как человек. Не как истребительница, солдат или псина на привязи, готова рвать на куски тех, на кого рявкнут: «фас!». А по собственному праву увидеть жизнь, которой ей никогда не насладиться. Убедиться, конечно, и в множестве других вещей, но о которых Совету знать было уже не так обязательно. Двух лет хватило сполна, чтобы насмотреться и наслушаться правды, поэтому Йесен с внешним спокойствием отводит взгляд и смотрит на опустившийся перед ней стакан; от содержимого слишком сильно несёт спиртом, чего быть не должно, наверное. Знатоком в алкоголе назвать её нельзя было, но внутренние ощущения точно подсказывают то, что этот напиток окажется слишком крепким. Хотя, один её знакомец обязательно сказал бы, что это именно то, что ей сейчас нужно. Если не для заливания своих душевных ран, то хотя бы для того, чтобы согреть тело, продрогшее от ледяного ветра ноябрьского месяца.       — Херес. Считай, что иностранное вино. А вот, собственно, и знакомец заявился. Йесен даже не задумывалась над тем, что в его духе появиться в подобном месте, явно следуя собственным советам, выполняя их сразу в действие. Без долгих раздумий и количества пережитого, чего стоило ей заявиться здесь. Сил на ответ нет. Йесен подхватывает скрытыми перчаткой пальцами граненый стакан и делает первый глоток, стойко игнорируя последующее жжение в горле. Невольное сравнение напитка с разливающейся по горлу пылающей крови, хлынувшей из выбитых во время боя внутренностей, занимает мысли.       — Отвратительное пойло. Не в её духе молчать, когда что-то не нравится. Йесен наконец решает удостоить взглядом материализовавшегося для неё в этот вечер, словно по заказу, собутыльника, корни знакомства с которым тянутся уже достаточно издалека.       — И как там в Кельтхейме? — с нескрываемым презрением произносит она, разглядывая профиль едва изменившегося лица. Нет. Йесен не ненавидит Рихтера. Теперь уж точно.       — Стабильно, — делает краткий вывод мужчина, залпом опустошая свой херес, — Что не сказать о наших землях. Прошло не так много лет с их последней встречи. Лишь медленно прокравшаяся в темные кудри седина и увеличившееся количество шрамов доказывают медленное и никак ими неконтролируемое течение времени, последствия которого не избежать. Он облачён в тёплый плащ, подобный её собственному, а потому оценить масштаб его медленно разрастающейся плоти демона невозможно. Йесен не представляет, как можно черпать силу путём разрушения собственного тела, с каждой битвой сильнее принимая образ тех, против кого им суждено сражаться. Вместе с этим, она всё ещё не до конца готова поверить в то, что Рихтер контролирует своё преображение, не позволяя затронуть свои память и рассудок. С каждой встречей с ним, что происходят с большим интервалом, Йесен ещё не заметила никаких изменений в поведении или вспышек необоснованной агрессии, что идёт в противоречие с её внутренним страхом застать однажды не своего сослуживца, а демоническое ничто, которое ей придется убить. На вопрос: боится ли она потерять близкого или боится быть вынужденной взять ответственность за его убийство снова, — Йесен ответить не сможет. Да, она определённо из той же самой грязи, которую судила много лет.

Раскидываются омерзительными мнениями,

Растят поколениями двоедушие…

      — Закончила своё шествие среди простых смертных? — интересуется в ответ Рихтер, тоже вслушиваясь в драматичное пение барда, — Что теперь? Продолжишь и дальше, будто слепая, одну только нечисть истреблять или задумаешься: стоит ли на это тратиться? Йесен едва не вспыхивает от этого вздора.       — Люди в нас нуждаются. Если бы не Зодиаки, вся страна бы сгинула ещё с падением Севера! Или ты что, предлагаешь мне среди демонов устраиваться, как это сделал ты? — бросая в ответ эти обвинения, Йесен не забывает о том, что это презрение лишь её собственное, а не навязанное Советом, — Совет всегда лишь вынужден был доверять тебе, но и мы сами уже не знаем, на чьей ты стороне играешь. Рихтер мрачнеет и заметно теряет интерес услышать что-то, на что надеялся.       — Ты всё так же рассуждаешь, причисляя себя к Зодиакам. В этом-то и есть твоя проблема…       — С чего ты взял, что это является проблемой?       — Не будь это проблемой, я бы не встретил тебя здесь. Рихтер подливает себе херес, сделав вывод, что Йесен не станет больше это пить, однако она перехватывает ещё не успевшую опуститься на стойку бутылку и наполняет стакан больше, чем наполовину.

Клятва — негласный пункт сделки,

Отказ от которой даже не смерть…

Йесен не знает через что прошёл Рихтер, чтобы стать тем, кто он есть. Он не считает себя Зодиаком, хотя на гобеленах, вышитых в поселении стрельцов, красуется его размытый профиль. Размытый, потому что едва кто-то из Зодиаков помнил, как он выглядит. Он никогда не был заперт в стенах, как все остальные; он поступил на службу в Зодиаках на десяток лет раньше, чем она сама; он никогда не задерживался на собраниях Совета дольше, чем требовалось, а иногда и вовсе, предпочитал не заявляться на них, зная, что это сойдёт ему с рук. Рихтер покинул их шестнадцать лет назад, исчезнув без следа и прощаний. Стрельцы на некоторое время были отстранены от выполнения своих обязанностей, чем Совет достаточно заставил напрячься и всех остальных, ведь не разглашал информацию об уходе Рихтера. Но позже, когда всё стихло и волнения были снижены не без помощи Йесен, Совет заявил, что необходимо было изменить тактику и попробовать повергнуть демонов изнутри. Новость о том, что кто-то из Зодиаков, верных людских солдат и неотъемлемо им подчиняющихся, так свободно снял с себя цепь, о прочности которых все были убеждены, вызвала сильный резонанс и даже долгие дискуссии. В итоге: Рихтер привлёк немало внимания, но всё оно испарилось так же быстро, как прошли годы с его исчезновением. Йесен удалось увидеть сослуживца дважды, с момента начала его особой миссии; а эта встреча была уже третьей, но она и сама сейчас странствовала, уступив своё место среди Овнов на некоторое время. Должно быть, Рихтер потерял что-то важное в своей жизни, раз щас он так чуждо относится к идее быть одним из них. Но, какие бы страдания не выпали на его путь, Йесен не стала бы отрекаться так, как сделал это он, даже будь у неё эта возможность.       — Мне сорок два года, — их силуэты, отличающиеся до этого момента, становятся идентичными, как только Йесен опускает плечи и позволяет себе склониться над стойкой, лишившись гордой осанки, — Я уже немолода, хотя, раньше я так точно не думала. Мне не светит спокойное будущее, а ведь дело даже не в том, что я на войне или то, что вся моя жизнь уже прожита, по меркам этих мест. Тут, где Совет не предоставляет свою защиту людям, — это вообще успех, ведь здешние не доживают и до тридцати. Они гибнут от чумы, лечение от которой у нас уже давно есть; несмотря на отсутствие внимания Совета к этим городам, они находятся в слепой зоне, поэтому демоны сюда не заявляются — так они сами убивают друг друга; здесь множество полей, засаженных пшеницей, но они повышают цены до такого абсурда, что выручки попросту нет. Все эти проблемы не имеют ничего общего с глобальной причиной нашего тяжёлого существования, так почему же мы сами усложняем другу жизнь?

То, как тяжелее становятся цепи,

Огонь в сердце воина главный пентакль…

Рихтер, будто вовсе не слушая её, быстрее опустошает бокал и проникнув рукой под ткань плаща, что-то цепляет и обернувшись вполоборота, бросает упорно старавшемуся барду высокой ценности монету, как бы намекая продолжить. Мотивация в виде денег действует успешно, так что бард делает глоток виноградного вина прямо из бутылки, предоставленной ему кем-то из компании, и продолжает.       — Знаешь, эта баллада ведь была написана ещё очень давно, ещё до трагедии с демонами, когда единственной проблемой было социальное неравенство… Йесен раздражающее касается висков, недовольная тем, с каким рвением бард продолжает распевать этот мрачный бред! Да, она понимает, для чего он это делает и почему здесь всем так полюбились эти текста, однако, прожив столько лет в стенах, она всё ещё испытывает отвращение ко всему вызывающему к мятежу, а эта песня в свою очередь и была однажды использована в этих целях!       — Начав странствие, я лишь сильнее разочаровалась в том, что происходит вокруг. Первой мыслью было то, что это потому, что Совету наплевать на эту часть материка и навести порядок попросту некому, от чего они и творят всё безобразие… Рихтер извлёк из того же кармана, откуда достал монету, ещё и сигары, любезно оставляя одну на столешнице, на случай, если и Йесен захочется покурить.       — Написана она была неизвестно кем: то ли, простой циркачкой, сочинившей это для развлечения публики и собственных выступлений; то ли, в разгар надвигающейся революции кем-то из экстремистов; но наиболее известна версия та, что автор — это королевский шут. Данная правда объясняет то, что такие рискованные стихи, написанные в разное время и одним автором, остались безнаказанны только потому, что самому Королю пришлось по вкусу над этим смеяться. Горький дым тянется от собеседника, медленно и напряжённо, не являясь последствием пожара. Огонь Рихтера медленный, словно тлеющие угли, дотронуться до которых будет равно пасть добровольной жертвой; не привлекающий своё внимание так, как Йесен, но более непредсказуемый, что может быть ещё опаснее. Ему гораздо больше подошло бы знамя Козерогов, те земные действительно настоят на своём намертво и живут, если не в полной гармонии, то в здравом порядке со своими мыслями. Чего не скажешь о ней.       — Потом же оказалось, что они, ни разу не видевшие ни одного из Зодиаков в жизни, смеют называть нас такими же тварями, ни чем от демонов не отличающихся, ты слышишь?! Рихтер не реагирует на то, что она со всей силы впечатывает свой стакан в столешницу, на которой остаётся отчётливый след глубиной в чуть менее, чем сантиметр.

Совсем скоро назначат мне палача,

Отберёт право жить хладная секира!

      — И даже если это так, то шут особой фигуры из себя не представляла вообще: её казнили сразу же, после захвата Королевства, вместе с остальной знатью. Однако, текста настолько правдиво отражали ту действительность, что запомнились на такое долгое время. Народ, конечно, исказил строки в некоторых местах и везде помнят стихи по-разному, но…       — Зачем ты мне это рассказываешь?! — её нервы на пределе. Йесен из последних сил держит себя в руках, чтобы не вырвать ему язык, — Ты не слушаешь меня. Плевать я хотела на эту музыкальную хрень, мне нужны ответы!       — Это и был ответ, — рявкает Рихтер, впечатав стакан на поверхность, явно передумавший выпивать, — Сколько лет прошло с разрушения юга? Семьсот сорок два года, а эта музыкальная хрень всё ещё существует. Значит ничерта в нашем развитии не изменилось! — тлеющие угли, которые Йесен рискнула высыпать, обжигают своей правдой, — Мы никогда не сможем существовать спокойно и ты понимаешь, что проблема далеко не в демонах. И без них было доказано, что люди ни на что не способны, так что изменится с их истреблением? И ведь даже это невозможно, всё, что нам остаётся, это не дать им пробить нашу блокаду, иначе мы будем колонизированы и участь окажется хуже, чем стань мы рабами. Йесен слушает это и молчит.       — Нигде не лучше, Йесен, я сам всё видел. Но, оставаясь под властью совета, ты делаешь хуже себе, а если решишь и за спасение остальных взяться, то могила тебе уже будет заказана, — в его глазах отражается что-то, что Йесен впервые может увидеть. Рихтер впервые кажется чем-то большим, чем просто имеющий роль наблюдателя, привыкший бездействовать. Ещё совсем недавно, ей была отвратна мысль о том, чтобы посочувствовать ему, но знает, что он понимает ситуацию больше, чем она. Рихтер застал неизвестно что, за все шестнадцать лет, в то время, как Йесен увидела лишь малую часть всего бедствия за свои два года. Обвинять его в бездействии она не имеет никакого права, когда недавно сама смиренно подчинялась Совету. Рихтер думает о чём-то, смотря едва видящими глазами на тлеющую сигару, прежде чем оставить её в представленной для них пепельнице.       — Я убил дитя демона, прежде чем возвратиться. Плато на Севере, через которое я всегда возвращался, было разрушено полностью его обезумевшей матерью. И ладно, будь эта сука из дикарей, каких там за Кельтхеймом полно, так она одна из тех, кто не последняя фигура и имеет власть, — он всё-таки допивает херес и принимается разлить остаток на пополам, — Путь мне назад заказан. Её отпрыски всё верх дном перевернут, лишь бы добраться до меня.       — Ты вернёшься обратно? — ей и самой слабо верится в положительный ответ, но куда иначе он собирается уйти, если не к Зодиакам?       — Нет, — отрезает Рихтер, — Я видел эту силу. Я видел силу других демонов. То, что человечество всё ещё существует — это исключительная милость их Божества, что держит их на коротких поводках с шипами внутри на их ошейниках… Эта игра не стоит свеч. Пошли со мной.       — Куда?       — Я не могу рискнуть и сказать, если ты не согласишься. Они снова молчат. Значит, нет смысла истреблять демонов, если люди сами усложнят себе жизнь? Как бы Йесен не хотелось в это поверить, но эта окраина не даёт ей иного выбора. Прав ведь Рихтер, но истреблять демонов всё равно нужно. Тех, кто обитает вне Кельтхейма, ни кем неконтролируемых демонов. Сама идея, в которой продолжает верить Совет — вернуть себе Кельтхейм, звучит абсурдно. Шесть сотен лет прошло, а с каждым десятком он становится всё более изолирован от остального мира. То, что Рихтеру удалось так долго перебегать с одной стороны на другую — не больше, чем счастливая случайность. Но и на этом везение окончено, теперь Рихтер привлёк внимание и ему там появляться опасно. Возможно, он бы решил остаться там, если бы не случившееся? Тот факт, что демонам знакомо чувство мести за своих падших… Удивляет. Йесен и подумать не могла, ведь прежде, все убитые ею демоны были омерзительны, как на них не посмотри с любой стороны. Понятие каких-либо ценностей, кроме пожирания людей, у них отсутствует, так что этот случай оказывается весьма противоречащим природе. Зависит ли это от того, что демон, с которым столкнулся Рихтер, была из Кельтхейма, а значит, имела более цивилизованное происхождение? Слишком сомнительно, чтобы это был единственный фактор. Насколько сильно вообще демоны Кельтхейма отличаются от пожирателей? Вторых меньше в количестве, но проблем они приносят гораздо больше, чем те, кто подчиняются какому-то Богу. Собственными глазами Йесен, конечно, никогда не узнать ответ на эти вопросы, ведь она не выдержала бы в месте, окружённая одними лишь тварями. Но Рихтер смог.       — Ты видел многое, с твоими знаниями мы могли бы что-то исправить, — вновь затрагивает острую тему Йесен, ничем не переубежденая.       — Слишком много забот лишь для нас двоих, — фыркает Рихтер, явно не собираясь ставить себя в роль спасателя.       — Мы могли бы переубедить остальных. Мне не составит труда поговорить с моими Овнами. Я их лидер, в конце концов, и ты тоже. Йесен знает, что Стрельцов отстранили. На них не давит совет и им нет смысла идти на такой риск. Рихтер и сам откажется в этом участвовать.       — Нет, Йесен. Оставь это дело. Они все рабы, поголовно. Какую правду им не скажи, они отступят в шаге от свободы, просто побоявшись снять с лиц намордники. Зодиаки не могут жить без приказов, они хотят жить как все до тех пор, пока не увидят последствия. Рихтер видит, что Йесен не согласится. Ничто в жизни не заставит её подумать в первую очередь о себе и сделать выбор в пользу своего благополучия. Эта женщина слишком зациклена на всех остальных, настолько, что будет готова пожертвовать собой или пойти на нереальные условия ради мнимой свободы. Не для себя, а для других Зодиаков. Йесен хоть себя посадит на цепь, лишь бы остальные обрели право жить, хотя не каждый этого заслуживает. Он вовсе не релятивист и уж точно не самоубийца. Да, его знаний могло бы хватить на то, чтобы знатно расшатать репутацию Совета, и даже больше. Он мог бы сам устроить переворот, предварительно подготовив хорошую почву путём создания такой нестабильной ситуации, в любом решении которой Совет сам себе выкопает могилу, а люди, от безысходности, примкнут к любому, кто предложит им помощь. Но Рихтеру это не нужно. Ему плевать на людей, которых он должен был защищать, давно плевать на Совет, который и раньше не имел над ним власти и ещё сильнее плевать на существование демонов, ведь его тело, скрытое плащом, деформировано настолько, что едва кто-нибудь увидит в нём чистокровного человека. О нет, Рихтер забылся, что и до этого в нём человека не видели. Люди боятся их, Зодиаков, даже сильнее, чем самих демонов. Совет боится их, поэтому продолжает затягивать удавку так, чтобы лишний вдох не показался им достаточным для мятежа. Гораздо большей ненависти Зодиак не сможет собрать ни от кого, кроме как от тех, кого ценой собственной жизни клялся защищать. Нет, игра не стоит свеч. Вечер близится к концу. Проститутки, что долгое время бросали на него взгляды, наконец ушли на верхние этажи, видимо, найдя себе сегодняшних клиентов. Бард, который заявляется сюда каждый вторник и среду, собрал инструмент и мешок с монетами, пожелав всем хорошей недели и пообещал вернуться на следующей. Хозяин таверны проходит по местам, где ранее, засыпал прогнившие отверстия песком, понимая, что махинацию придётся повторять. Но сам Рихтер и Йесен всё ещё сидят за стойкой, уже в мёртвом молчании опустошая вторую бутылку хереса, собирая на себе косой взгляд Хозяина. Рихтер вздыхает и собирается уходить.       — Прислушайся ко мне и просто уйди. Не хочешь со мной — уйди сама. Куда угодно. К Северу есть много деревень; да, поблизости есть и пожиратели, но тебе не составит труда с ними разобраться. Куда лучше того, чем то, что ты задумала. Ты поймёшь это, но тогда уже будет поздно. Йесен смотрит на него своими синими глазами, глубокими, как омут, в котором она утопает сама. Но Рихтер не спасатель. Он предложил ей уйти вместе с ним, но Йесен отказалась. Значит, здесь ему больше делать нечего. Он оставляет на стойке монеты, достаточных для оплаты за выпивку.       — Что мне сказать Совету, когда спросят о тебе? — бросает ему вслед Йесен.       — Ничего. Не упоминай, что вообще меня видела. Пусть дальше думают, что я в Кельтхейме. Он не увидит, как она кивнула ему в согласие.       — Прощай. Живи счастливо, — он вновь останавливается, спустя пары секунд раздумья смотрит назад. Йесен сидит в пол оборота, уже не замечая его, прикуривая ту самую сигару, оставленную им. Теплый свет падает на иссиня-черные волосы, собранные в слабую косу и перекинутые на правое плечо, на котором, как он помнит, есть шрамы от ожогов, полученных однажды в битве, в которой им пришлось сойтись впервые. У него тоже остался след от её карающего меча, однако совсем скоро он исчезнет, когда плоть разрастется, покрывая собой шрам навсегда. Она, за все годы, становится лишь только сильнее. Это видно по ширине плеч, по ожесточившимся движениям и глазам, в глубина которых становится лишь сильнее. Рихтер был наслышан о её заслугах, пусть и сам не был свидетелем. Однако, и этой силы не хватит, чтобы совершить переустройство, которое она так желает.       — Прощай. Спустя два года он узнает о том, что Форте Йесен и все остальные представители Зодиака Овен, были казнены по приказу Совета, за государственную измену и попытку государственного переворота. Он вспомнит то, чем завершилась та баллада, которую бард сыграл вечером семьсот сорок второго.

Погибаю я с осознанием,

Что никто не протянет в мою сторону руку.

Все остальные, кто боролись в тот семнадцатый день февраля, покорно сдались, отступив всего в шаге от разрушения стен, возведённых для их содержания. Йесен умирала одна, думая о том, что Рихтер был прав.

Нельзя внушить в рабское сознание,

Что существует способ побороть муку.