Комета

«Иногда нужно всё разрушить, спалить всё дотла, чтобы потом начать всё сначала».

Высокий широкоплечий парень, на голове которого была чёрная шапка-бини, заходил в один из московский дворов, который составляют не новостройки, а привычные панельки. Там его уже ждал друг. Обменявшись рукопожатиями, они пошли в сторону университета. – Как тебя вообще не отчислили за твои прогулы ещё? – Ждавший его парень, рыжий, ниже его примерно на голову, шёл, пиная асфальт. – Друг, ты вообще-то со мной пары пропускаешь. – Валера выкинул бычок в траву. – Я на платке, а ты то на бюджете. Я вообще не понимаю, как ты поступил в Вышку на бюджет! – Максим посмеялся. – Будь добр, я последний в списке на бюджет, это чудо было! – Туркин перекрестился. – Богохульник вы, Валерий. – Туркин цыкнул в ответ на слова друга. – Да как-то и не в кайф на пары заходить, этой чухнёй заниматься. Пишем какой-то бред, а группа? Тебя не смущает, что они все выглядят так, как будто мама их впервые из дома выпустила? – Ты это за две пары понял? Тебе вообще не всё равно? – Максим в этот момент писал кому-то сообщение в телеграме. – Да мне вообще похуй, я поэтому на пары и не хожу. Я на физику пошёл, потому что другое бы не сдал. – Валера перевёл взгляд на друга, который что-то очень агрессивно печатал. – Ты кому-то там строчишь? – Катя пригласила на посвят. – Какая Катя? – Туркин вскинул брови. – Тощая которая? – Ну она ещё инсту ведет там, ну ты видел её, тощая, да! Она всегда с девочками ходит, Лера, Саша. Видел ты их, смотри. Максим протянул другу телефон. Там была история девушки, где она агитировала покупать её новый курс по таплинку. – Таплинк? Она инфоцыганит? – Туркин смотрел с презрением. – Да чё ты несешь, Турбо, ты как старая бабка, честно! – Максим как будто почувствовал обиду, поэтому засунул телефон в карман, попутно что-то бубня. – А, ну ты видимо глаз на неё положил, да? Переспишь с ней на посвяте? – Иди нахер, Валер.

***

– Я думал, не доживу до перекура. – Парни стояли между корпусами университета. Перекур – самое святое для студентов, никто не мог, да и не хотел пропускать этот момент. – Ты что там вообще всю лекцию писал? – Конспекты за пропущенные, делал презентацию по философии. – Туркин поджег сигарету. – Я надеюсь, у меня примут это говно, а то я сюда точно больше не приду. Тишину перекура нарушила компания девочек, шедших со стороны корпуса. Это были те самые девочки – Катя и её подружки. Тишина эта, да и вообще сам из выход был словно... Словно выходом группы «крутых девчонок» в самом идиотском фильме нулевых. Катя была обычной девушкой, такой, которую обычно называют «не страшной, но и не красивой», но не в глаза, конечно, за спиной. Компания её подруг, имена которых знать было остальным, если честно, ни к чему, была соответствующей. Русые, блёклые, обычные. Девочки шли, смеясь, обсуждали, судя по обрывкам фраз, предстоящий посвят. Туркин даже бровью не повел, в то время как его верный друг Максим изошёлся всеми слюнями мира. – Ушла твоя, а за ней твои слюни, сопли и... – Пошёл ты, а! – Рыжий выкинул в мусорку сигарету, которая к моменту «пробуждения» совсем стлела. – Она же классная! – Друг, я тебя в Казань свожу, там целый город таких Кать. Они из глубинок повылезали и думают, что они нужны этому миру, что именно их история – одна на миллион. – Туркин, – Валера прервался, хотя только-только разогнался. – Закрой рот, ты звучишь, как старый дед. Я думаю, это не ты ни с кем общаться не хочешь, а они с тобой.

***

Самое большое, что оставил после своей смерти отец, это квартира в Москве. Буквально за пару дней до смерти, когда он толком не говорил, тем более не ел и не пил, сумел выдавить из себя: «Шкаф. Левый верхний, открой». Файл с кипой документов, внутри ещё лежали ключи. Туркин тогда не понял, что это, читать даже не стал, обрадовался, что отец наконец заговорил. Прочитал только спустя 9 дней после похорон, положил обратно в шкаф. Достал только тогда, когда узнал результаты ЕГЭ. Подал документы, приняли. А сейчас все странно. Он один, в пустой квартире, в неродной Москве. Для многих – рай. Полная независимость, квартира в столице, бюджет в престижном вузе, чего еще желать, ведь это – жизнь мечты? Но Валера был своим в Казани, со своими друзьями, со своими законами. Пацаны всегда смеялись из-за его любви к учебе, но после очередной стычки, когда Турбо в мясо разбивал лица, вопросов не оставалось. Он боксировал великолепно, во многом ему помогала его агрессия, видит Бог, он бы стал прекрасным боксером, но он до 9 класса даже не думал о том, что будет дальше. Когда сдал выпускные в 9, учителя сказали: «Валер, если останешься, надо включать голову». Вроде включил, учителя же верили, да и сам понимал: что-то получается. Но всё осталось таким же: темки, мутки, вписки, пьянки, трава, девочки. Его жизнь в 14-18 лет была ярче целой жизни любого московского сноба. А сейчас ему грустно. Это не Казань, в Москве нет души. Нет тех людей, нет его района. Всё люди прячут себя, никакого огня, только огоньки на сторис друг другу. Туркин всегда открывал окна в квартире, даже зимой, даже когда было очень холодно или ветрено. Сегодня шёл проливной дождь, ветер почти сшибал с ног. Когда Валера пытался сочинить себе ужин, его отвлек шум в зале: с полок попадали несколько рамок. Парень даже не смотрел, что это за рамки, какие там фотографии. Ему было не интересно и когда он только заехал, и потом. Сначала парень закрыл балкон, потом подошёл к полке, поднимая рамки. Там за стеклом находились не фотографии, а «заводские» картинки – какие-то джунгли, поверх которых написан формат рамки. Когда Валера поправил каждую из них, то наткнулся на фотоальбом. Он никогда не видел его дома, значит он был тут. Туркин знать не знал, откуда вообще у его отца вообще есть квартира в Москве. Когда открыл, Валера вздрогнул. Мама. Это фото из роддома, на руках небольшой комочек. Рядом с худощавой брюнеткой симпатичный кудрявый высокий мужчина. «Совсем взрослые родители: Никита и Катя – и малыш Валера. Мы счастливы! 13.03.2002» Следующие развороты как будто убивали его, словно пуля за пулей проникали в тело Валеры. Много фотографий с мамой, где она держит его на руках, гуляет с ним в парке, отец везде с сыном – на одной из фотографий он в детских боксерских перчатках, но и те ему велики – отец учит драться. Туркин не плакал, это было странное чувство внутри. Не то грусть, не то ненависть. Ненависть за то, что он пропустил столько времени. Ненависть за то, что не был рядом с отцом столько времени, сколько было нужно. Ненависть, что запомнил так мало моментов с мамой. Ему радостно, что в жизни было столько веселых моментов, но было бы гораздо лучше, если бы рядом была семья, любящая и полная. Лучше бы он слышал упрёки, лучше бы он слышал крики за поздний приход домой, чем сейчас он смотрел на эти фотографии, понимая, что никогда не почувствует себя любимым, не будет частью семьи. Последняя фотография была сделана на фоне граффити, мама присела рядом, обнимая мальчика. Тут Валере, кажется, около 4-5 лет. Надпись сзади гласила «Вперед, комета, только вперёд!» Рукой мамой в альбоме было написано: «Наша маленькая звездочка» Пришло время сиять?