take someone’s name in vain

      Музыка бьет стены. Алкоголь льется рекой. Гостиные выглядят как после урагана — перевернутые стулья, разбитые бокалы, виски по столешнице, оставляя янтарные лужи. Поместье огромное: бассейн, сад, дорогие тачки, задний двор — все сверкает под светом фонарей. И, конечно же, повсюду следы хозяев — деньги, власть, понты.       В углах — полумрак и шепот: кто-то нюхает, кто-то подмешивает, кто-то глотает таблетки, не глядя. Блант переходит из рук в руки, дым клубится под потолком. Толпа гудит — студенты, друзья друзей, случайные лица. Слуги мелькают в толпе, незаметно подбирая осколки и следя, чтобы хаос не перешел в апокалипсис. На лицах — блаженство.       Сукуна, в гриме Они, шмыгает.       Его не звали и не ждали. Кто-то третий проболтался, мол, намечается просто ебейшая летняя тусовка с гримом, после которой планируется медикаментозная кома и утка. И он уже решил, что это намек на его великолепное, душераздирающее присутствие, потому что он любит тусоваться и любит светскую жизнь. И, вообще, с чего бы ему отказываться от алкоголя и бесплатных наркотиков, которые предлагает старшекурсник-торчок, с которым мало кто хочет пересекаться?       — Тебе не кажется, что здесь слишком тухло?       Сукуна отпивает из стаканчика водку с соком и переводит взгляд на него — Чосо стоит по левую руку, в гриме Байцзэ. Светло-русая приклеенная борода падает на грудь, карие глаза в полутьме сверлят его с невозмутимостью буддийского монаха. Во рту — сигарета, на теле — черная майка и спортивные штаны. Видно, что с образом особо не заморачивался.       — Я только пришел. Не в курсе.       — О, думал ты тут давно уже. Все внутри и, скажу честно, там пиздец как тухло. Ну, для меня лично.       — Ты тут стоишь чтоб ловить студентов и предложить траву или таблетки?       — Я не занимаюсь подобными делами, Ремен.       — Серьезно? — Сукуна фыркает, чуть не расплескав водку. — Чосо, все в курсе, что ты — элитный барыга, и без этого ты универ не потянешь.       Чосо прищуривается, затягивается, но не отвечает. Сукуна его насквозь видит: старшекурсник, который живет по принципу «свой или чужой», без полутонов. Любит — так до гроба, ненавидит — так навсегда. В универе появляется редко, но когда приходит — вокруг него сразу толпа: кто-то хочет дружбы, кто-то — связей. Сукуна к нему относится с прохладным любопытством. Враждовать с Чосо — себе дороже.       — Почему Они? — внезапно спрашивает Чосо.       — Бывшая сказала, что я — черт.       Оба ржут в унисон.       Чосо не соврал: внутри замка — настоящий блядский карнавал. Огромные залы гудят от музыки, смеха и звонких голосов, подпитых и уже слегка разухабистых. Все здесь — в образах: кто-то в масках богов и демонов, кто-то щеголяет в нарядах Знаков Зодиака, а кто-то просто вырядился в блеск и мишуру, будто сам Аматэрасу сошла с небес. В углу, уже откровенно не в себе, бухает Юрэй, а по залу мелькают лисы Инари — то ли костюмы, то ли галлюцинации от выпитого.       Сукуне нравится, что сейчас они — не они, а что-то другое, мифическое. Шаг за зеркало, посмотреть вглубь, с другого края. Смотришь на подругу, но не видишь ее — видишь существо. Игра в перевоплощение, маски, вымышленные личины, голос мифа. И, боже, самое прекрасное — никто не знает, когда кончается игра и начинается правда. Конечно, его все узнают и все с ним разговаривают, еще бы, блять, он кому-то не нравился. Особенно, когда в нем уже триста грамм водки.       На диванах валялись самураи — кто в забытие, кто в философских размышлениях о смысле самурайского кодекса после пятой рюмки. На кухне нордические боги — точнее, их подвыпившие воплощения — спорили, чей эль крепче, жестикулируя бутылками так, будто вот-вот вызовут друг друга на поединок. А вдали Аматэрасу яростно тыкала пальцем в телефон Кагуцути, словно пыталась прожечь экран взглядом.       Сукуна лениво допил водку с соком, швырнул стаканчик куда-то за спину и потянулся к холодильнику, уже приоткрытому с другой стороны. Дверца захлопнулась — и перед ним возникла Удзумэ. Розовое платье, белоснежные волосы, веер в тонких пальцах. Голубые глаза смотрели на него с вызовом — будто знали что-то, чего он не понимал.       Сукуна застыл, рассматривая стоящую напротив двухметровую девку в костюме богини. Да, Годжо, может, ты и ростом как электрический столб и выше Сукуны на голову, только платье тебе мало, будто сейчас лопнет по швам, а белая тушь скомкалась в уголках глаз то ли от пота, то ли от слез. Или тебе скинуть на новую, что ли?       — Боже, — Удзумэ демонстративно закатывает глаза, отпивая свой алкоголь из стаканчика. — Ты меня напугал.       — Не произноси имя бога всуе.       — Ты — христианин? — косится она.       — Нет, но все же.       — Ты верующий?       — Доебаться хочешь?       — Нет. Просто ты меня напугал, а доебаться решил ты.       — Кому ты рассказываешь? — прищурился. — Ты даже не дернулась.       — А ты напугал меня не внезапностью, а собой, — очерчивает Сукуну взглядом. — На черта похож, а я боюсь чертей.       — Кому, ты, блять, рассказываешь?       Годжо застывает, медленно, играюче, пьяненько улыбаясь. Подходит поближе к нему, демонстрируя, что, Боже, Сукуна, сколько бы ты ни весил, сколько бы в зале не поднимал и как бы сейчас твои мышцы не были раздуты, ты не представляешь для меня уровень. Если даже ты наденешь каблуки, то не станешь выше. Если ты получишь высшее образование, то ты не станешь умнее.       — Ты — сука, Ремен.       Сукуна фыркает. Годжо поправляет платье и рукава платья, улавливая момент, чтобы рассмотреть ее.       — Я тоже тебя глубоко уважаю и глубоко люблю.       — Кому, ты, блять, рассказываешь? — уголки ее губ дергаются — почти смех, почти раздражение.       — Удзумэ тебе не подходит. Она у всех ассоциируется с весельем, а ты ассоциируешься только с мигренью.       — Интересно, — ее голос становится тише и опаснее, — когда-нибудь ты задумывался, почему твое мнение здесь вообще что-то значит?       Сукуна улыбается. Многозначительно, красноречиво.       — Для богини счастья звучишь как пизда.       — Пошел нахуй?       Красивое розовое платье, оказывается, при правильном освещении переливается, как и колье на ее шее. Белые, как молоко, с теплым оттенком белизны волосы, а глаза поблескивают, словно электрический заряд. Она — счастливая, пьяная, с ровной осанкой как по струнке, белоснежными зубами и характером суки. Годжо действительно знает себе цену и никогда не позволит, чтобы ее унизили, обесценили или упростили. Нет. Годжо — это про голубую, аристократичную, при этом холодную кровь. Богиня в платье, с характером, будто на плечах доспехи и в руках меч в крови.       Годжо — это про стерву с ледяным взглядом и королевской харизмой. Она не просто идет по жизни — шествует, оставляя за собой шлейф духов, дорогих вин и едких фраз, которые запоминаются, как пощечина. Ее уверенность — не маска, а доспехи, отлитые из опыта, побед и редких моментов слабости, которые никто не видел. Годжо не боится быть жестокой, потому что знает: мир не церемонится с теми, кто ждет снисхождения. Она — тот самый тип женщины, который одни ненавидят за бесстрашие, а другие боготворят за то, что она осмелилась стать собой без извинений.       Поэтому, она и Сукуна — два яростных быка, что убьют друг друга в клетке. Это не отношения. Это — дуэль, вызов. Это — про взгляд.       А Сукуна таких любит. Таких Сукуна хочет. Таких Сукуна держит в прошлом, периодически напоминая о себе.       А Годжо таких не любит. Годжо с такими играет, как тигр с мясом.       Сукуна оставляет ее без ответа, не снимая с лица улыбку. Годжо знает, что за этой улыбкой прячется, особенно, когда на нем грим, но ничего. Сейчас ей не до этого.       Полтора часа спустя. Вечеринка бурлит, как адский котел. Музыка грохочет, толпа мельтешит, бассейн всплескивает хлорированной водой в такт чьим-то пьяным прыжкам. Воздух густой от дыма, алкогольных паров, криков и суеты — кто-то спорит, кто-то смеется, кто-то уже явно не помнит, в честь какого бога сегодня переоделся.       Сукуна находит своих университетских приятелей — те уже добросовестно обкурились, напились и несут такую хуйню. Он мог бы присоединиться, но… нет. Вместо этого ловит взгляды Годжо — короткие, как удары кинжалом. Сесть на лицо мужику — всегда приятно, особенно когда он этого заслуживает.       Годжо, тем временем, развлекается по полной — окружена девчонками и пацанами, сыплет шутками, хвастается костюмом и рассказывает, где его купила. Сукуна, конечно, так не парился. Просто зашел к сестре своего друга, которая учится на визажиста, и та за пару тысяч нарисовала ему на лице водостойкого классического Они — красные губы, черные линии, красные брови, делающие его лицо нахмуренно-злым. Сильно извращаться не пришлось.       Сукуна лежит на заднем дворе на шезлонге, украв у Годжо ее круглые солнцезащитные очки, пока она расхаживает около бассейна и с кем-то интенсивно разговаривает по телефону. Время — три ночи, жара, духота. Большая часть ребят уже внутри дома играют в какие-то ебаные настольные игры, которые Сукуна терпеть не может. На столике около него — бутылка водки и пакет сока, которые он методично пытается смешать уже сорок минут. Пока без особого успеха. То сока не хватает, то водки, то вдруг оказывается, что лед растаял, а новый в рот ебал нести. Выковыривает из пиццы ананасы. Кто этот пиздец ест?       Она увидела Сукуну, но ничего не сказала, кроме как сделала гримасу, что тот выкидывает из пиццы ананасы. На улице комары и клещи, а они, блять, задумали снять дом с открытым бассейном и где необработанная трава. Бля, спасите.       Сукуна смотрит на нее, на ее спину, руки, ноги, пепельный красивый блонд. Она гуляет прямо у бассейна, шаг — и хлорированная вода.       Сукуна откусывает пиццу, запивает соком. Что, если Богиню толкнуть в бассейн?       Мысль приходит внезапно, но звучит настолько идеально, что он даже задерживает взгляд на ее спине.       Молниеносный рывок. Телефон выхвачен из рук, толчок в спину — и Богиня летит в воду. Прямо в платье. Прямо с макияжем.       Смотрит на дисплей телефона: Сугуру. Сбрасывает. Кидает телефон на шезлонг. Пусть хоть раз в жизни полежит на чем-то мягком.       По бассейну идут волны. Брызгают Сукуне в ноги. Годжо выплывает, выдыхая от неожиданности, и смотрит на довольного, смеющегося Сукуну, который стоит прямо у бортика бассейна и смотрит на нее, как на облезлую кошку. Туфли всплыли на поверхность.       — Я тебя… сука!       Сукуна ржет. Бля, так прекрасно свои фантазии воплощать в жизнь.       — Когда-то давно ты мне говорила, что, мол, женщина — Бог, — говорит он сквозь оскал, сквозь шутку. — Богиню нельзя осквернить и свергнуть, она — оружие. А оружие не плачет, не задыхается, не тонет.       Годжо смотрит с вызовом на него — Сукуна уверен в том, что говорит.       — Ты даже оделась в Удзумэ. Долго будешь скрывать свою роль жертвенного агнца?       Годжо фыркает, нет, смеется в голос, оголяя зубы. Музыка из дома не перебивает ее яркий, взрывной смех.       — Ты бы знал, как мне нравится твоя уверенность в том, что ты делаешь и говоришь. Рада, что всем похуй! — она подплывает к нему, смотрит в красные глаза, тычет пальцем; на густых ресницах скопилась вода. Расстегивает колье с браслетами — металл со звоном падает на плитку. — Я даже уверена, что тебя никто не звал, но ты все равно пришел. Ты даже свой алкоголь не купил, жмот.       — Уже выпил его. А теперь хочу еще, ведь я увидел у тебя в телефоне ебучую Сугуру.       — Одна из тех, кто тебе не дала, и бесишься?       — Мне не интересны девушки с повадками мужика.       — Или те, кто не дали?       — Мне не нравятся длинные волосы у девушек и обмотки вместо одежды. Черное каре — вот, что красиво.       — Получается, я не в твоем вкусе? — лелеет Годжо, смотря ему в глаза. — Как так? Тогда почему ты продолжаешь… дегустировать?       — Когда я только зачислился, то меня пригласили на вебинар и мне сказали, что там будут старшекурсницы. Мне было интересно, как выглядят старшие курсы. Когда я увидел вас, то сразу понял, кого действительно стоить выебать. В конце концов, ты в аспирантуре, а мне нужны связи.       — Эта спесь твоя… Мы спим только по пьяне, Ремен. Расслабься.       Сукуна закатывает глаза и фыркает, аж уголок губы дернулся. Да, Годжо, ты даже под джином с тоником в силе парировать и разрубать его щит.       — Тебе напомнить, кто мне отсосал в библиотеке между стеллажами по философии? Это было на перемене.       Резкий рывок — она вскакивает, как пружина, цепляется за майку Сукуны — и с легкостью опрокидывает его в воду за собой. Она бы этого не сделала, если бы Сукуна был трезв и не сидел на корточках. Сукуна выныривает, отряхиваясь. Вода стекает с его волос, но черные линии грима остаются четкими — сестра его друга явно знает толк в косметике. Годжо стоит впритык ему, наблюдая, как по татуированному лицу текут ручьи и как от розовой укладки не осталось ни намека.       — Божественное величие не разрушить жалкими сплетнями приспешного черта, — ее голос всегда Сукуне нравился, когда она на грани его ударить, — а она может. — Твоя маска не поддается даже воде, неужели твой водостойкий грим играет твою истинную роль? Или теперь можешь поплакать, и никто не заметит.       Сукуна резко стягивает с себя мокрую майку и швыряет ее куда-то за пределы бассейна. Капли воды скатываются по рельефу его мышц, оставляя мокрые дорожки на татуировках. Его взгляд — горящий, хищный — впивается в Годжо.       — Зато макияж у тебя, Сатору, не водостойкий…       Что, ты, на самом деле, не Боженька?       Годжо резко отталкивается от дна, уходит от него на расстояние — на противоположную сторону бассейна. Сукуна смаргивает воду, протирает лицо, отдыхивается. Бассейн не очень глубокий, поэтому он стоит в полный рост без риска захлебнуться даже с учетом того, что они оба пьяные. Годжо всем языком тела манит, провоцирует, облизывает губы и улыбается. Боже, девочка моя, тебе не обязательно держать меня в секрете и факт, что я тебя поебываю периодически. В этом нет греха.       Он настигает ее за два мощных гребка — брызги взлетают в воздух, осыпая их обоих. Рука с хлопком врезается в бортик бассейна слева от нее, запирая ее между его телом и краем.       Взгляд Годжо скользит вниз — по мокрой груди, прессу, татуировкам, — и снова возвращается к его лицу.       — Можешь потрогать, если хочешь.       Его голос низкий, с хрипотцой, но слышится явное веселье — он реально наслаждается этой игрой.       — Знаешь, в чем сложность… — вытягивает длинные руки, бросая ему на плечи. — Мне не нужны твои разрешения, чтобы сделать так.       Резким рывком хватает Сукуну за шею сзади и утыкает в поцелуй.       Годжо целуется всегда страстно, так, словно лезет на рожон. Заставляет Сукуну отдаваться больше, сильнее, открывая рот и пропуская язык, давая даже зубам стукаться. Сукуна хватает ее за талию под водой, впиваясь пальцами в мокрое розовое платье, которое под водой красиво растеклось. Хлорированный поцелуй превращается в страстное сплетение, в страсть, боль, очевидное желание. Косят лица, чтобы косы не мешали и постанывают в перерывах между губами. Его губы немного красят ее губы из-за грима, но, бля, кого это остановит?       Сукуна перекладывает руки на задницу — Годжо закидывает ноги ему на торс и отдается в поцелуй с характерными звуками.       Годжо разрывает тяжкий поцелуй, выдыхаясь. Их лица пунцовые от желания, алкоголя, жары, мимолетного осознания, что их легко могут увидеть и заснять. Белая тушь действительно потекла, но недостаточно для издевательств про слезы.       — Тебе точно нужен был бассейн, чтобы так намокнуть? — ее голос хриплый, пальцы скользят по его мокрой груди.       Сукуна усмехается, чувствуя, как ее ноги все еще сжимают его бедра.       — А тебе точно нужен был повод, чтобы на меня запрыгнуть?       Сукуна пьяно тянется к ее шее, оставляя россыпь легких, невесомых, но, сука, таких чувственных поцелуев, что девочку кроет. Нет, это не поцелуи, это что-то другое, что берет девочку за рога, что диктует ей, как дышать, сжимать, кричать, стонать, ломать, крушить, прижимать. Годжо хватает Сукуну за крашеные розовые волосы, да, до боли, стягивает корни, стонет дряни на ухо, да, вот так, можешь пошипеть, но не останавливаться. Проводит языком, засасывает нежную кожу, сжимает задницу руками. Боже, зай, ты — парадоксальная боже-сука, что под водкой в бассейне дашь.       Годжо позволяет этому случиться, ведь она в любом случае в ебаном выигрыше.       Сукуна отрывается от ее длинной шеи — Годжо отталкивает его от себя силой. Не сопротивляется — позволяет оттолкнуть себя, но его взгляд при этом становится только темнее. Он знает эту игру. Ее игру.       Потом медленно, с вызовом, расстегивает пуговицы платья до пупка. Ткань соскальзывает с ее плеч, всплывает вокруг них, как призрачное облако, а худое, стройное белое тело открывается в общем обозрении. Пепельные волосы растекаются по воде, ее мягкие места скрывают бесшовные лифчик и трусы. На Сукуне только шорты до колена. Их освещает только плохое уличное освещение и парочка фонарей на дне бассейна, работающие с успешной периодичностью.       Годжо откидывается на бортик бассейна, оставляя шею и грудь открытыми. Вызов. Главное — его спровоцировать, поманить пальцем и показать мишень. Он знает этот трюк. Он видел его сто раз — в ее спальне, в душе, в тени университетской библиотеки.       Годжо снимает трусы, демонстративно показывая их Сукуне, кидая их за периметры бассейна.       Похуй.       Годжо снимает лифчик, демонстрируя маленькую грудь, кидая его за периметры бассейна.       Не похуй, когда резко вылезает из воды, как будто его ударило током — хватает ее за руку и тащит за собой к шезлонгу.       — Как же тебя легко взбесить.       — Люблю примитивных.       Ее губы приоткрыты, а дыхание сбивчивое, горячее. Глаза смотрят не на тебя, а в душу. Годжо грубо приземляется на шезлонг с подачи пьяного Сукуны. Несмотря на то что он ниже ее ростом, его сила такова, что он без труда поднимает ее из воды и швыряет, будто она ничего не весит. Движения резкие, грубые, но в них столько уверенности, что у нее перехватывает дыхание. Ее почти двухметровый рост для него — просто игрушка, которую может переставлять по своему желанию. И, да, сука, боже, это реально сводит с ума.       Годжо цепляется за его руки как за спасательный рук. Ногти оставляют красные следы — новые татуировки. С розовых волос капает на ее ноги. Сукуна смотрит ей в глаза, Сукуна тяжело дышит, кидает дрянь дальше, к спинке шезлонга.       — В стороны.       И дрянь слушается. Дрянь раздвигает ноги без права на отказ, дрянь повинуется.       Сукуна между ног, язык между ног, первое, охуенное движение, влажный язык, два пальца, глубокие фрикции, сгибание пальцев внутри.       Его ничего не смущает: ни наличие в доме чужих, ни привкус хлорки, ни постанывания Годжо. Короткие ногти впиваются в шезлонг, приподнимается на локтях, снизу — только половина лица Сукуны и просто волшебные движения. Годжо постанывает, Годжо позволяет, Годжо желает и говорит:       — Думаю, это лучше, чем гребаная пицца.       Сукуна тут же загоняет пальцы до упора, до подушечек ладони — средний и безымянный. Прижимает остальную ладонь к половым губам. Годжо от ощущений аж выгнулась, аж застонала, аж на Сукуну в гриме посмотрела, который, кстати, даже от слюны и хлорки не смывается.       Сгибает пальцы. Медленно вытаскивает, чтобы тут же, сука, как отбойный молоток, вогнать.       — Твою мать…       Он знает: он этим ее не наказывает — наоборот. Наказание лишь в том, что язык не на своем месте. Эти движения только доведут ее до точки кипения, где серое вещество выйдет вместе с рвотой и джином.       Сукуна делает проще: проводит всей плоскостью языка по киске, от промежности до клитора, и так несколько раз, вырывая из Годжо тряску. И копит слюну, сплевывает, опять слизывает — пальцы вытаскивает на секунду — и снова копит. Чтобы встать в полный рост, оторваться от белоснежной дряни, посмотреть в ее голубые глаза, схватить ее за подбородок липкой от ее же смазки ладонью и сплюнуть богине в рот.       Наклониться, облизнуть, как дворовая псина, ее шею — на тех же местах, где целовал; для того, чтобы почувствовать, как она эту гремучую смесь глотает.       Наклониться еще ниже, вернуться к месту, где лучше всего работает.       Годжо хватает его за мокрые патлы на затылке, давлением показывая, что, черт, не спеши, а старайся, ведь твоя шлифовальная машинка должна с каждым разом быть лучше, быстрее, качественней. Из дома доносится громкая, прям очень громкая музыка, за которую соседи имеют право взорвать этот злоебучий дом. Годжо получает неимоверный экстаз и, да, боже, Сукуна умеет, знает, может. Язык и два пальца — и Годжо требует к себе другое внимание, повышенное, более большое и твердое. Сукуна насильно отрывается от нее, Годжо заводит две руки назад для опоры. Вытирает губы тыльной стороной руки. Сплевывает на клитор, размазывая по всей длине между складок. Белый одуванчик покраснел. Алмазы в немом молчании желают.       Сукуна встает в полный рост. Как оказалось, алкоголь для стояка не является для него помехой.       — Водка не берет?       — Хорошо поесть и растягивать распитие — секрет фирмы, — додумывается снять с себя мокрые шорты с боксерами и кинуть к соседнему шезлонгу, на котором лежат чьи-то мокрые полотенца.       Годжо приподнимается с шезлонга, берет его за запястье. Меняется с ним местами. Стерва устраивается между его ног на тощих коленях.       Это не отсос — это священнодействие. Нектар Богов. Литургия. Губы смыкаются вокруг члена, будто принимая святые дары. Она не сосет — она причащается, как верующий вкушает своего Бога. Каждый медленный скользящий вдох, каждый влажный хлюпающий звук — молитва.       Это не Сукуна дает ей в рот — это Годжо трахает его ртом.       Быстрые, размашистые, глубокие, чувственные движения. Второй рукой упирается об его мощное бедро, нависает чуть сверху, в глаза не смотрит. Сукуна хватает ее за волосы, направляет, помогает и надавливает. Известная ему узость накрывает член и обхватывает с удивительной завистью. Когда он задерживается внутри, на пять секунд превращая ее дыхание в хриплый стон, слезы катятся по ее щекам, как воск по оплывшей свече. Через сколько дней видео с ними пролетит по университету? Только пьяный туман, только его взгляд, горящий, как адский огонь.       Демонстративно высовывает язык, демонстративно проводит по стволу, словно елей размазывает, демонстративно смотрит в глаза и сплевывает слюну на головку. Следом берет в рот настолько глубоко, что, сука, Сукуна на секунду ахуевает настолько, что постанывает: сучка берет настолько глубоко, что захватывает яйца.       Глубже. Так глубоко, что Сукуна на миг теряет дар речи. Ее горло сжимается у самого основания, губы касаются мошонки. Она не отрывается — она работает, двигаясь вперед-назад, не выпуская его.       Белобрысая сука. Сука.       Оттаскивает ее от себя так, что Годжо вытаскивает член из вакуума с причмокиванием. Красные щеки, губы. Давление в голове не перебьет музыку.       Годжо хватает его за плечо, второй рукой залезая ему в ахуевший рот.       Сукуна высунул язык — и она плюет ему прямо в рот, слюна тянется нитью, как паутина между их ртами. Он не морщится. Наоборот — хватает ее за шею, тянет к себе, как дикий зверь на привязи.       — Ты правда подумала, что таким образом сможешь меня унизить?       Его язык скользит по ее подбородку, медленно, как нож по горлу жертвенного агнца, оставляя за собой блестящий след. Добирается до кончика носа — и тут же кусает, нежно, почти любовно. Годжо вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот — впивается ногтями в его плечи, оставляя кровавые дорожки. Они уже не знают, где заканчивается ненависть и начинается потребность. Им не нужно знать.       — Благословение.       Тянет ее за морду, еще ближе, еще ближе, да, вот так, чтобы невооруженным взглядом увидеть вены, волоски, поры, дрожь тела. Как она припадает к нему, как стонет на ухо, как ебучая дрянь, как руками обвивает мощные татуированные плечи, царапает, садится сверху на него. Годжо впивается зубами в его нижнюю губу, чувствуя, как Сукуна напрягается от боли и возбуждения одновременно. Кровь, слюна, жар — все смешивается в одно безумное месиво. Она не отпускает, пока тот не хрипнет от смеха, переходящего в стон. Он не дает опомниться — вцепляется в ее бедра, поднимает, задирает выше, и Годжо уже не важно, кто кого контролирует, потому что границы стираются, как чернила под дождем.       Сукуна двигается выше, к спинке шезлонга, удобно располагаясь на ротанге. Годжо плюет на член, Годжо улыбается, Годжо насаживается резким движением.       И начинается ад.       Ритм, который не оставляет места для мыслей, только для воплей, прерывающихся на каждом толчке. Сукуна неумолим — сжимает ее горло, как грешнику петлю на шее, наблюдая, как глаза закатываются от нехватки воздуха и переизбытка ощущений. Взгромоздилась на него, как стервятник на добычу, сжав бедрами его татуированные бока. Годжо знает, как заниматься сексом и знает, как нужно быть сверху, чтобы колени не уставали: грубым движением опустилась вниз, принимая весь член, до самых яиц, с хриплым стоном. Сукуна стонет, гортанно стонет, сильнее сжимая бедную лебединую шею, которую так, сука, хочется сломать, выдрать кадык с корнем и бросить в котел. Губы скривились в оскале не от боли — от упоения ситуацией.       — Блять.       Дернул ее на себя вниз еще глубже, сильнее, заставив почувствовать каждый, сука, раскаленный сантиметр. Дернул, второй рукой заползая ниже, очерчивая пальцами плоский — реально плоский, сука, — живот, заставляя белобрысую дрянь сжиматься и брыкаться, пытаясь задать ритм и не отдавая фантомный контроль. Его пальцы ползут по плоскому животу, будто чертят пентаграмму на алтаре ее тела, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Задница шлепается о его бедра с характерными звуками, принося ей удовольствие, сравнимое с наркотическим экстазом.       Нет, у Годжо есть чувство собственного достоинства: о ней знает весь техникум, ее любят чужие родители, деньги, модельеры и визажисты за красивые глаза и аккуратные губы. Ее любят.       Правда, когда в ней член, она забывает, как выглядит. Когда в ней член, Годжо превращается в агнца, хныкающего, жалкого, плачущего. На нее такую смотреть приятно не только глазам, но и всему телу.       Годжо смотрит сверху, через приоткрытые ресницы — Сукуна, в гриме, с перемазанными губами от поцелуев и слюны со смазкой, смотрит на нее в ответ. Взгляд, который виден за километр. Ощущения, что чувствуются через стену. Он всего лишь знает, что, если Годжо хочет — она это получает. Знает, с кем он играет на равных, с кем трахается и кому глазки строит. Сукуна знает ее — Годжо знает его. Дыхание, взгляд и хват тяжелеют. Сукуна отпускает ее, чтобы Годжо выровнялась в спине, приподнялась и ускорила темп, нагоняя его оргазм в высшей точке комфорта. После очередного секса Годжо не станет в его глазах лучше, чище, умнее или дороже. Годжо как была удобной стервозной сукой, которой не нужны отношения, так ею и останется.       Годжо не станет лучше, любимее. Годжо останется чем-то. Грязным, тем, что около Бога, но все еще ни он, ни его тень. Боги не дают на шезлонге, нет. Они до такого хтонического ужаса не падают.       Годжо в моменте хватает Сукуну за шею двумя руками — потому что его одной рукой придушить невозможно — и сжимает. Сукуна резко вдыхает — не от боли, нет, а от внезапного удара по нервам и стояку от манипуляции. Рефлекторно схватил ее запястье, но не требует отпустить. Нет, он не станет унижаться до просьб. Годжо придавливает, не позволит молить о пощаде — контролирует демона с молекулярной точностью, не позволяя играть ни с собой, ни с людьми вокруг. Священных не наебать, нет. Они чертей наизусть знают.       Сукуна чувствует, как это пьянит, как это догоняет оргазм, как его злоебучий мозг глохнет от всплеска. Как Годжо прижимается к нему, двигается сама, скачет на нем. Задница отскакивает с мокрым шлепком. Маникюр впивается в его кожу. Щеки краснеют уже не от алкоголя или секса.       — Сука… А в тебе нихуево силы…       Оргазм бьет, как удар под дых — слишком резко, слишком глубоко, выжигая все на своем пути. В глазах вспыхивает чернота, пальцы немеют, тело сводит судорогой наслаждения.       — Говоришь, это мы — примитивные? — Годжо скалится, ее горячее дыхание обжигает губы.       И падает на него, загоняя его член до упора, до дрожи в яйцах, до края, где уже не понять — где боль, а где блаженство. Глаза закатываются, из горла вырывается хриплый стон.       — Себя-то видел?..       Отпускает руки. Сукуна громко вздыхает, будто топил не он, а его. В его голове не осталось ничего, кроме пустоты, как и в яйцах. Красные глаза смотрят на плитку, на брошенные боксеры, на то, что сейчас произошло, на нее. На губах легкое покалывание. Загнанно дышит. Поправляет прическу пятерней. Ноздри насупились.       Приподнимая бровь, понимая, что она пытается в момент его слабости его подловить.       Годжо приподнимается на дрожащих ногах. Даже в ночи сияет, ее кожа — будто сплошной хайлайтер и немного белой туши. Впрочем, после секса все девушки в глазах парней выглядят иначе.       Годжо молча встает с него.       — Блять, я чуть не отключился… — хрипло выдавливает из себя, пальцы лениво скользят по шее, где еще горят следы ее ногтей. Годжо бросает на него взгляд — смесь презрения и едва скрываемого торжества. — Воспользовалась моментом, но почему не довела дело до конца?       — Ты разочарован?       — О, да, еще как. Ты обычно так… предсказуема жестока.       Годжо приближается, чтобы снова нависнуть над ним и сжать горло, но не успевает — его рука внезапно смыкается на ее шее, не душа, а притягивая вплотную. Их дыхание смешивается, горячее, спертое, как будто они делят один и тот же воздух.       — У Богини хуевая реакция, — скалится он, демонстрируя клыки, — и дрожащие коленки.       — У нас будут синяки, Ремен.       — Я должен после этого тебя отпустить или что?       — Ну, я все еще дышу. Даешь слабину?       — Продлеваю удовольствие.       — Значит, я тебе нравлюсь.       Он рычит, но она только смеется — громко, вызывающе, будто насмехаясь над самой идеей, что он может ее сломать.       — Не дай Бог, — богохульствует он. — Тебя прикольно заземлять. Твои глупые заигрывания и провокации «на дурачка» работают со всеми, но не со мной.       — Уверен?       — Да.       Годжо смеется в голос. Сукуна отпускает ее, вставая в полный рост и хватает с соседнего шезлонга грязное белое полотенце, небрежно обматывая вокруг бедер, и бросает Годжо второе, которым прикрывает тело. Хочется пить, есть. Сначала можно воды, а потом снова водку.       Потом можно еще раз. На кровати чьей-то матери.       Сукуна давит. Сукуна цепляется. Сукуна будет брать голыми руками.       Годжо держит дистанцию, Годжо утягивает за собой, Годжо играет с едой.       Новый поток, новый хват на шее — она снова в бассейне, она снова мокрая до макушки, она снова падает в воду, разбрасывая воду во все стороны.       Сукуна театрально разводит руки в стороны — как актер, что вышел на поклон для аплодисментов.       — Сатору, ты, как Богиня, должна помнить: мы — не меняемся.