Когда наступило утро

Хеллоуиновские съемки Welcome to SKZ Del Luna закончились и Минхо облегченно выдохнул. Можно было наконец снять с себя этот чертов закос под Чан Манволь. Не то, чтобы сиреневая блузка и берет сильно мешали жить, – по крайней мере, не пытались открыть миру шрам на животе, – но тоже раздражали. От усталости начинала болеть голова. Хотелось просто натянуть свитшот и поесть кимчи чиге. Минхо вошел в гримерку. Там было шумно. Сынмин разорялся по поводу того, какой дурацкий костюм ему достался на шоу; а Чонин настолько вжился в роль Джокера, что даже не стал снимать грим, да так и поехал потом в общежитие. Бан Чан не переставая допытывал Чанбина, почему Питера Пэна волновал рост, а не вес, ведь первое – в отличие от второго –совсем не мешает летать. С происходящего ухохатывался, сидящий на диване, Хенджин. Он единственный не снял сценический наряд и все угрожал бросить в кого-нибудь волшебной палочкой. Глядя на весь абсурд, Минхо почувствовал, как устал за целый день от этого зверинца. Сев на диван к Хенджину, он ждал, пока утихнет балаган. Подходил Хан, что-то предлагал и спрашивал. Но Минхо мало что понимал – в голове был лишь кимчи чиге. В конце концов, ребята ушли, гримерка опустела. Остался только ехидно улыбающийся Хенджин, все еще одетый солдатом эпохи Когурё. – Тебе идет образ этой Чан Манволь. – Таро с кошками мне идут больше, – Минхо помахал колодой перед лицом Хенджина. – Предскажешь мне будущее? – Я и так его знаю. – Правда? И что там? – Хенджин замер в ожидании, но ответа не последовало. – Говори уже. Там что-то страшное? Минхо запрокинул голову, закрыл глаза и молчал. Какое-то время Хенджин еще продолжал канючить, но Минхо его игнорировал. Сдавшись, наконец, Хенджин пошел переодеваться, пока его не накормили очередной партией салфеток. Минхо все так же сидел с колодой в руках. В полглаза он наблюдал за тем, как Хенджин раздевается, напевая под нос какую-то американскую песню. Кажется, вчера ее включал Феликс. Стало не по себе. Минхо уже чувствовал это раньше: когда Хенджин приходил в комнату к Феликсу и они разговаривали на английском или когда Феликс пек для Хенджина брауни. Каждый раз накатывала злость. Но думать об этом не нравилось. Рефлексировать об этом – означало в чем-то себе признаться, а было страшно. К ночи небо Сеула затянуло. Полил дождь. Температура последние дни не поднималась выше 13 градусов, а по ночам и вовсе не превышала восьми. Город опустел. Дождь выгнал с улиц даже те компании, кто еще ошивался по барам района Итэвон. Стало промозгло, с Восточного моря дуло. Ветер сорвал несколько кленовых листьев у дворца Кёнбоккун и понес их по улицам. Минхо, который только что вынырнул из духоты маленького частного ресторанчика, вдыхал свежий воздух. Пришло самое комфортное для него время – холодная осень. Это было особенно приятно на контрасте с горячим кимчи чиге, чья острота все еще грела его изнутри. В такой ливень Минхо надеялся добраться до общежития незамеченным. Накинув капюшон и спрятав руки в карманы куртки, он устремился в лабиринт однотипных, тонущих в ночи и влаге, улиц, покрытых мокрыми, осиротевшими листьями клена. Когда Минхо добрался до дома, кроссовки промокли насквозь. Пришлось положить их к обогревателю. Сидя в темноте, Минхо думал, что и сам не прочь вот так прилечь у обогревателя, слушая, как за окном бушует непогода, и благословляя вселенную, что не нужно больше идти в этот климатический апокалипсис. Глядя в окно, он вспомнил, как болел в детстве. В школу он тогда не ходил, и целыми днями слушал, как льет за окном и как мама на кухне варит суп. Это было незадолго до операции. Минхо посмотрел на живот. Шрам напоминал ему не только о детстве, но и о собственном несовершенстве. Позади скрипнула дверь. «Феликс, – решил Минхо. – Опять, видимо, не знает, чем заняться и пришел разговорами донимать». Он ждал, пока надоедливый сосед обнимет его, как обычно это делал, и начнет расспрашивать, чем Минхо занят, и можно ли у него остаться. Но никто не подходил. Из-за дождя даже не было слышно, а есть ли в комнате кто-то? Минхо обернулся. У двери стоял Хенджин и пристально наблюдал. Такая сосредоточенность настораживала Минхо. Казалось, этот сканирующий взгляд разбирает его голый торс до самых косточек. Ощущение собственного несовершенства стало гнетущим. – Ты чего тут забыл? Феликса ищешь? – Минхо поспешил натянуть футболку. Хенджин отрицательно помычал: – Можно я тут почитаю? – У себя ты не можешь? Иди к Феликсу, на крайняк, – внутри у Минхо опять что-то кольнуло. – Да у нас там чертово шапито! Эти придурки решили петь караоке без караоке, так что горланят на всю округу какое-то старье. Ну ты знаешь, эти бумерские приколы Чана. Я увидел в окно, что ты возвращаешься в общагу. Решил, что можно отсидеться у тебя. Смотрю, ты особо не занят, так что, — Хенджин включил свет и завалился с книжкой на кровать. Разбираться с этим самоуправством Минхо не стал, просто пошел на кухню за газировкой. Роман Кейго Хигасино, который Минхо купил на днях, никак не шел. Парень перечитывал одни и те же отрывки по нескольку раз, но не мог взять их в толк. Сидя в кресле, он то и дело поглядывал на Хенджина. Тот хмурился над сборником стихов: то ли ему не нравилось, что он читал; то ли чтиво оказалось слишком депрессивным. Минхо в который раз начал страницу, но сдался, закрыл книгу и стал смотреть в окно. Там были их с Хенджином отражения: смазанные, почти безликие, соединенные лишь пространством небольшой комнаты. Минхо нравился такой мир: не постановочный; тихий; закрытый от чужих, а тем более от своих. Дождь продолжал идти, и к утру, кажется, должен был затопить весь Сеул. Наблюдая, как дождевые потоки заполняют улицы, Минхо чувствовал, что переполняется и сам. Подступало то, чего он не мог сдержать. И, кажется, впервые не пытался. Хотелось уподобиться безумию за окном: непредсказуемому, разрушительному, живому. Самому стать потоком. Чем больше Минхо думал об этих потоках, тем меньше отделял себя от них. Все глубже погружаясь в воды, которые не то проникали в него снаружи, не то затапливали изнутри, он неосознанно начал хрустеть пальцами рук. – Не делай так! – Хенджин накрылся подушкой. Минхо очнулся от раздумий. Посмотрел на наиграно корчащегося на кровати Хенджина. Тот опять изображал drama queen. Сборник, что он читал, лежал на полу. Минхо понял – с чтением покончено. Встал и выключил свет. Волосы Минхо были влажными. Хенджин чувствовал их на своей щеке. Он смотрел в темный потолок и не решался спросить, зачем Минхо выключил свет и лежит теперь с ним на тесной кровати. От Минхо пахло острой едой. У окна потрескивал обогреватель – в нем сгорала пыль. Все это казалось чем-то новым, но лишь отчасти. Хенджин знал этот запах; знал этот звук; даже как будто узнавал темноту, в которую смотрел. Но впервые все это собралось воедино. Вместе с дыханием ускорялось сердцебиение – Хенджин это чувствовал и надеялся, что этого не заметит Минхо. – Хенджин, – Минхо заговорил первым, – оставайся сегодня. – Если спать мы будем вот так, то я пас. Хорошие котики спят на полу. – Хочешь прогнать меня с собственной кровати? – Минхо оперся на руки и наклонился над Хенджином. Выглядел Минхо серьезным. Хенджин не терпел этого. Тем более в таких неоднозначных разговорах. Он боялся непредсказуемости, которая за этим скрывалась. Сейчас он ощущал себя пойманной мышкой. На него взирал дикий кот, пробуждал в нем животный страх. И единственное, о чем мог думать Хенджин, – Минхо видит, как мне страшно. – Ты меня пугаешь, – Хенджин нервно засмеялся. Ему хотелось поскорее нарушить тишину и не чувствовать себя загнанным зверем. – Я буду кричать. – И кто придет тебя спасать? Феликс? – Минхо наклонился и укусил Хенджина за ухо. – Собираешься меня сожрать? – Хенджину так понравилась шутка, что он в открытую начал смеяться. – Помогите, на меня напал кот, – он уже даже не мог толком кричать, просто задыхался от смеха. «Чего я, собственно, ждал?», – думал Минхо. Он смотрел на смеющегося Хенджина, как на умалишенного, и не мог понять, чего того так распирает. Еще и в такой неподходящий момент. Все было не так – неправильно. И виноват в этом был Хенджин. Минхо ощущал ярость. Стена, которую он собирался разрушить, росла. Его выкидывало из мира, тщательно собранного из мелочей. Их с Хенджином мелочей. От стремительно растущей преграды следовало немедленно избавиться, иначе она поглотила бы островок надежды, который Минхо так бережно охранял от чужого посягательства. Резко схватив Хенджина за подбородок, Минхо посмотрел ему в глаза. Тот перестал смеяться и непонимающе моргал в ответ. Минхо впервые задумался, а не слишком ли он властен, напорист, эгоистичен, в конце концов? Ведь его не волновало, как Хенджин относился к происходящему. Минхо единолично решил разрушить стену между ними, никого об этом не спрашивая. Но ведь за удары кувалдой по кирпичной кладке его по голове могли и не погладить. Стало страшно. «Не думай», – сказал себе Минхо и наклонился к губам Хенджина. Отступать было уже нельзя. Несмотря на агрессивность, которую Минхо обычно демонстрировал, поцелуй его был аккуратным и нежным. Хенджин боязно, но отвечал на эти ласки. Ему казалось, что вся эта нежность напускная, и вот-вот обернется настойчивой бесцеремонностью. Минхо отстранился и посмотрел на все еще ничего не понимающего Хенджина. — Я прекращу, если скажешь, — недовольно выдохнул Минхо. Сам он этого не хотел. Но болезненно сознавал, что этого может хотеть Хенджин. — Ты накинулся на меня, но я не понимаю, чего ты добиваешься. — Единственное, чего хочу, чтоб ты меньше ошивался возле Феликса, — от стыда у Минхо покраснели уши. Он наклонился к Хенджину и уткнулся в его шею, боясь взглянуть. — Хочешь, чтобы все внимание доставалось тебе одному? — в голосе Хенджина звучала усмешка. — Надеешься запереть принца в свою клетку? — Не хочу запирать, только привязать, — Минхо вновь посмотрел Хенджину в глаза. Он больше не видел в них страха пойманной лани. Только надменный вызов. Если сейчас уступлю, уже не выиграю — понял Минхо. Но он колебался. И это было то немногое, что еще оставалось очевидным для Хенджина. Обычно резкий, самоуверенный, безрассудный, Минхо казался теперь уличным котом, боящимся подойти к людям. Пауза затягивалась. Стало понятно, что оставлять выбор за Минхо нельзя. Хенджин и не стал: обвил руками шею Минхо, притянул его к себе и поцеловал. У Минхо окончательно оказались развязаны руки. Он отпустил таящееся нечто, и оно начало поглощать все и вся. Снимая с Хенджина одежду, парень делал того все более беззащитным перед натиском собственной страсти. И чем больше касался его тела, тем явственнее давал понять: вырваться из этого потока нельзя. Когда Хенджин осознал это, Минхо уже стягивал с него джинсы. Пальцы Хенджина порхали по накаченному торсу, как крылья бабочки. Последние недели Минхо занимался с тренером и мышечной массы явно поднабрал. Руки скользили теперь по этому телу так же естественно, как дождевые потоки по ту сторону окна. Хенджин чувствовал сердцебиение Минхо – нащупывал в каждом сантиметре горящей кожи. Но как только подушечками коснулся шрама, Минхо замер. Наступил тот единственный момент, за который Минхо ненавидел близость. Страх быть неидеальным. Страх быть уличенным в этом. Но Хенджину не было дела до этой несовершенности. Ведь Минхо и не был никогда совершенным. И не только из-за шрама – Хенджин всегда это знал. Для Хенджина изъяны лишь подтверждали, что никакой идеальности априори нет. Идеально лишь то, что мы сами себе придумали. Суть Минхо пряталась далеко, ребята в группе всегда говорили об этом. Но Хенджин и не думал, что погружаться придется настолько глубоко. Касаясь пальцами тела Минхо, он задевал что-то большее в нем. И пока одной рукой обнимал его за плечи, другой продолжал гладить пресс, как бы говоря: мне плевать, я уже давно про тебя все понял. Минхо все более яро возвращался к своей неподконтрольной и буйной природе: хватал Хенджина за волосы, грубо сжимал запястья. Не церемонился. Но Хенджину было спокойно. Сил самому что-то внятно выразить у него не осталось. Так что он поддавался этим властным – иногда болезненным – проявлениям Минхо, за которыми пряталось чувство собственничества и страх потери. Лежа на полу, Хенджин ощущал баланс между холодным паркетом под животом и горячим телом Минхо за спиной. В ушах стоял шум воды. Доносился не то снаружи окна, не то из собственных глубин. Вода наступала волна за волной, унося за собою звуки. Иногда Хенджин с головой уходил под воду и с поверхности до него доносились обрывочные фразы, из которых он мало что мог понять. Но знал, что это что-то важное. Оставаться в здравом уме Хенджин пытался до последнего. Но волны накатывали все быстрее. Справиться с ними он не мог: задыхался в потоках. И когда случился очередной прилив, захлебнулся. Редкие капли дождя еще били в стекло. В комнате было влажно, но губы сохли. Хенджин снова смотрел в потолок – тот казался теперь иным. Он не видел в нем больше той таинственности. Молчаливая, кроткая тишина смотрела ему в глаза. Не менее величественная, но куда менее пугающая, чем раньше. Лежать на полу было холодно и твердо. Хотелось не только пить, но и есть. Все это время Минхо лежал рядом, ни слова не говоря. Но Хенджин знал, что думали они об одном и том же. Гладя теплую руку Минхо, он испытывал трепет. И отгонять от себя это чувство не стал. Он думал о Минхо без страха (и похоже впервые). Думал об этой связи без сомнения, да и чувствовал тоже. С приходом ночного ливня Хенджин, впервые за долгие месяцы, начал нормально дышать. На улице по-прежнему было темно, но вдали уже слышался шум первых мусороуборочных машин. В Сеул приходило утро.