Моё окно отогрей

             Она точно лезвие бритвы, острая, колкая – рваные кончики волос в ту же степь, – и зазубренная. Вся состоит из стёба, легкомыслия, угловатых граней и ломаных линий, но так всего лишь на первый поверхностный взгляд.       Потому как Сееле слишком добрая для этого мира; не может – и не хочет – отказывать в помощи.       Слово «нет» вышло из моего лексикона уже давно, наспех обуваясь, шутливо оправдывается Воллерей на прощание. Ей снова позвонили, отрывая от ужина, и Броня ставит нетронутую порцию в холодильник с надтреснутыми мыслями, что Воллерей до досадного хорошая; что в большинстве своем, люди недостойны ее самоотдачи.       Броне, бывает, кажется, что сама-то тоже не дотягивает.       Сееле летит сломя голову в любое время, словно бы самые мелочные проблемы других – её, а каждая пустяковая ситуация, касающаяся друзей и знакомых – не безопасности всей вселенной, – требует безотлагательного вмешательства.       И Рэнд правда не может понять: это попытки проконтролировать всё, что вызывает тревогу, или насквозное простодушие.       Сееле нервно хмыкает, что первое. Броня на полном серьёзе думает, что второе.       Бронислава в один из дней – в воскресенье – устает видеть на её лице натянутую маску всеобъемлющей энергии при очередном “очень срочном” звонке, ибо знает, что сил у Воллерей на всех не хватит: уже иссякли. Она не говорит – просит; со спины опоясывает руками – останься; и шепчет нежно на ухо, что так нельзя, что Сееле такими темпами выгорит, затухнет, как спичка в сыром коробке.       Сееле со скрипом соглашается – сутулится виновато, кладя ладонь поверх Брониной. Сердце у нее – благородная слоновая кость.       И всё равно уходит, нежно выпутавшись из ласкового тепла.       Потому что она не спичка – вечный огонь.       Они мои друзья       Мне нужно бежать       Это по работе       Говорят, важно       Извини, мне… Ты уже знаешь, что я скажу, да?       Да, Броня все вариации опечаленного лица видела, но не злится – понимает, желает хотя бы быть тем, кто выслушает по возвращению. Когда щелкает замок входной двери и шуршит воздухом снятая кепка – Воллерей всегда является на пороге с коробкой пиццы и длинными рассказами допоздна. Голос ее пропитан благодарностью, и Рэнд готова слушать на повторе все истории, лишь бы видеть сияние улыбки ещё.       Воллерей горит творчеством, а Броня любит смотреть, быть приобщенной к тем идеям, быть в теме мыслей Сееле; любит говорить, слушать и быть услышанной.       А когда же в кармане толстовки по обыкновению взвякивают запасные ключи от квартиры Сееле, – с брелоком-кактусом, – у Рэнд каждый раз светлеет на душе, греется под ребрами тягучая любовь карамельная. То, как Воллерей оставила их впервые в комплекте с запиской полной смешных рожиц и яичницей на завтрак, хранится в памяти до сей поры. Она уверена: воспоминание это переживет не одну весну.       Вскоре под меланхоличное веяние осени, бережно собирает листки-наброски разбросанные по кухне от поющего сквозняка, пока квартира Воллерей – незаметно для самой Брони – становится вторым домом: уютным и, в какой-то степени, скрытым от лишних глаз. Как в детстве, где домик на дереве – самое лучшее место для всех искренних эмоций и чувств после дневника, и куда на выходных можно прийти бродячим, но любимым зверем. Ведь Воллерей из тех, кто подкармливает.       И потому что Сееле никогда не против.       А ещё, Броня заметила, что Воллерей часто прячет смеющиеся глаза в потолок, в небо, в паутину ветвей поющих деревьев, задирая голову. Любуется, дышит и – когда снова возвращается взглядом к Броне, – расспрашивает о дочери, с щенячьим интересом реагирует на все взаимодействия Рэнд с Алиной. Она так любит детей. Всего единожды, но самым искренним тоном бормочет, что восхищается мудростью Рэнд по отношению к ребенку.       А Броня упрямо мотает головой в трогательном отрицании – она далеко не идеальная мать, какой хотела бы быть. Ей вечно не хватало времени и сил после работы, а на одном желании не попрешь ведь, когда в сон клонит на ровном месте.       Но Сееле дарит краткую, понимающую улыбку, берет холодную ладонь в свою: пылко доказывает обратное, аргументирует; щурится, говоря, что Броня слишком самокритична, щебечет – прямо как одна из птиц на ветках – меткие комплименты. И говорит, что поможет.       Сееле трепетная.       И, как оказалось, очень тревожная.       И Рэнд давным-давно в этом удостоверилась: в один из вторников, Сееле – по приглашению Брони и с её убедительным не ворчи, я хочу познакомить тебя со своей дочерью – пришла в гости и, растерявшись, пластилином фиалковым стала. Правда, ещё мягче, чем до этого.       Настолько, что к этому событию готовилась аж с самого раннего утра; обзвонила всех, в попытках расспросить, как лучше, и не получила ничего, кроме нескольких мнений вразнобой без скрепления в одну идею. В итоге, особенно неловко – с долгими гудками, – попросила Рэнд прийти к ней, мол, так ей будет спокойнее.       Однако метушиться Сееле не перестала – наоборот успела накосячить с завтраком и постирать цветную футболку со светлыми вещами. Теперь белые брюки с персиковым оттенком, и Броня полагает: в груди приблизительно такая же палитра из белил, нежности и запаха стирального порошка.       И Воллерей не знала, что сделать с волосами, чтобы “поприличнее”, чтобы как надо; какую свободную рубашку надеть и стоит ли отвернуть ей рукава. Она почти что вылила на себя весь бутылёк духов – душистая пряность, с фруктовыми нотками – и постоянно препиралась со своей змеей, как будто та отвечала что-то дельное своим снисходительным шипением; на укор черных глазок рептилии Сееле изредка постукивала по стеклу серпентария пальцами, пока наспех пробегала мимо в незастегнутых черных джинсах, висящих на бедрах на честном слове.       От Дарк в ответ – недовольное зырканье из-под чешуйчатых колец собственного тельца.       А Рэнд просто наблюдала – каждый раз отвечала, что Воллерей всегда выглядит хорошо, хоть в футболке, хоть в дедовском пиджаке, только пусть ширинку застегнет, – и непринужденно жевала яблоко, заведомо отпросившись от работы на несколько дней. Она планировала съездить на природу, может, в парк ботанический, если знакомство пройдет успешно. Хотя так и эдак оно пройдет лучше некуда: Броня ничуть не сомневается в Сееле.       — Думаешь, стоит купить какой-то подарок? — взглядами встречаются через зеркало; синева глаз в отражении блестит нервно. — Ей нравятся игрушки? Машинки? Куклы?       — Сееле…       — Или лучше книжку? Энциклопедию тогда?       Яблочный огрызок остаётся в салфетке – Броня моментом оказывается рядом, и водопад слов прекращается. Взгляд у Сееле пристальный, теплый и яркий, как синяя гуашь; встревоженный, точно мельтешащие силуэты напуганных птиц в небе. И Рэнд одной улыбкой успокаивает; ворот помогает поправить, оставляя напоследок лёгкое прикосновение губ на покрасневшей щеке.       — Сееле, это не собеседование, — ладонь скользит по плечу, и Воллерей реагирует выдохом, как будто даже сдувается, — просто будь собой. Ты не обязана быть идеальной и нравиться моей дочери на все двести процентов.       — Не хочется упасть в грязь лицом, знаешь ли, — Сееле отводит глаза, — я впервые знакомлюсь с ребенком своей потенциальной девушки.       Броня сглатывает приятную сладость сказанного. Воллерей, видимо, считывает молчание иначе:       — Я ведь могу так говорить, пока ты привыкаешь ко мне? Ну, “потенциальная девушка”?       Прядь – за ухо; улыбка – только ей; и песня сердца слышится в мгновенных объятиях. Очки слегка сползают с переносицы, мараются о ткань, однако Рэнд не обращает внимания. Протрет их как-нибудь перед выходом.       — Я действительно очень благодарна тебе за терпение, Сееле, — Броня носом тычется в шею, туда, куда ранее пришлось несколько терпких пшиков. Догадывается, что оправа металлическая и холодная щекочет кожу, чувствует, как та гусиной становится. — И ты со спокойной душой можешь называть меня твоей девушкой и говорить всем, что мы встречаемся, просто… я бы хотела признаться тебе красиво?       — Красиво? Что может быть волшебнее твоих слов сейчас? — голос Сееле дрожит от распирающей радости, сходит на полушепот.       — Признание, которое смогло бы передать всю суть моих чувств к тебе.       — Мне и того, что ты уже успела сказать хватает в достатке, — Воллерей ненадолго сжимает в кольце рук сильнее, ещё немного и до хруста. — Я готова сальто сделать от счастья.       — Это травмоопасно.       — Подуешь мне на ранку в случае чего, — смешливо краешком губ предлагает, замечает сползшие очки, бережно их подталкивает на место средним пальцем, — и поцелуешь, чтобы не болело.       — Мне не нужны травмы на твоём теле, чтобы поцеловать тебя, — ухмылка хитрая становится шире, но Броня прерывает себя, чтобы более задушевно продолжить настаивать на своем. — Но я из принципа хочу сделать всё как полагается, пускай и в остальных пунктах оплошала по полной. Позволь мне хотя бы это, чтобы отплатить тебе за всю ту доброту и поддержку.       — Я позволю тебе абсолютно всё.       В благодарность Броня пальцами игриво по пуговицам бежит, а затем, дразня, легко из объятий выскальзывает. Да Сееле и не держала особо – заслушалась; руками, словно крыльями укрывала, не хотела причинить неудобств. Рэнд – из-под ресниц и вполоборота, – условие елейно ставит:       — Только после моего признания.       — Оставила ни с чем, получается?       Сееле почти скулит; разочарованно так. Броня же беспечно жмёт плечами – улыбку лукавую, двусмысленную прячет в вороте свитера.       Она не видит – чувствует, как Воллерей вдогонку смеряет ее уходящую фигуру пристальным взором и клацает застежкой наручных электронных часов, реагирует на звук уведомления, скорее всего, смотрит на всплывшее сообщение несколько секунд, перед тем как воскликнуть:       — Ёлки-палки, мне перенесли выставку на завтра! Да что ж такое-то… Где телефон?       — На кухне.       Рэнд обувается, слышит, как Сееле вылетает пулей и дребезжит связкой ключей; следит, как та проверяет карманы сумки – всё-ли на месте – кивает, мол, готова и напоследок кидает взгляд на зеркало.       Рэнд не сдерживает хихиканья, накидывает куртку с таким видом, будто бы она тут ни при чем. А она тут, ой как, причем.       У Воллерей – глаза по пять копеек в осознании ярком: поцелуй – буквально лёгкий чмок между строк – оставил явный след губ от помады на щеке, кремовый с четко очерченными контурами. Она рефлекторно трогает место пальцами, растирает его раскрытой ладонью, – абсолютно неудачно – и глупо улыбается; мечтательно не отводит восхищённых глаз от своего испачканного отражения, рассматривая некогда аккуратный мазок чужих уст:       — И что мне с тобой делать?       — Любить.       Броня смеётся, когда Сееле защелкивает входную дверь со словами, что не будет теперь умываться.       — Ты вот хохочешь, но я же реально прижмусь щекой к холсту, чтобы показать всем, что ты равна воплощению искусства.       Рэнд не воспринимает эти слова всерьёз.       А зря. ***       И хотя знакомство с дочерью Рэнд прошло успешно, (ну как, успешно… скорее просто неплохо? Если на твое дружелюбное приветствие ответили тем же, это ж отлично, да?) Сееле всё ещё не уверена, что справится один на один с Алиной, пока Броня отлучилась на кухню на какое-то время.       Ой господи, она надеется, что не загадит знакомство какой-то вброшенной невпопад фразой.       Но пока что удивить успевает только Алина:       — Мама бывает суровая.       У Сееле чуть челюсть на пол не скатывается от такого заявления.       — Чего ты так считаешь?       — Папа сказал, что она запрещает ему видеться со мной.       — Но ты ведь ни разу не видела и не слышала, чтобы она запрещала?       — Угу, — девочка комкает страницы газеты на кофейном столике, — она ничего не говорит плохого про него, хотя папа часто ворчит, что мама злая и старомодная.       Словарный запас ребенка и старомодный звучат для Сееле как противоположности. Воллерей начинает осторожно, и удивляется тому, насколько странно звучит ее голос – словно листья шелестят:       — Смотри, малышка, когда ты сомневаешься, стоит опираться не только на одну из сторон. Папа сказал – хорошо, но будет также неплохим вариантом спросить у мамы честно. Уверена, она даст тебе ответы на большинство твоих вопросов.       — Даже на те, которые касаются папы?       — Думаю, что да, достаточно хорошо для малышки твоего возраста. Твоя мама очаровательная и, возможно, она просто переживает, что ты отдалишься от нее из-за некоторых высказываний твоего отца. Не стоит принимать каждое его слово за правду. Обиженные люди часто могут приврать в свою пользу. — Воллерей помогает из бумаги сделать Алине самолётик; усмехается мягко, когда та берёт его в руки, словно это не примитивная поделка, а сокровище. — Твои слова могут ранить, если их говорить неаккуратно. Ты ведь любишь Броню?       — Очень!       — Вот сейчас беги и скажи ей об этом, хорошо? Уверена, что твои объятия согреют лучше, чем кофе.       — Кофе горький и совсем невкусный.       — Окей, тогда согреют лучше, чем какао? — Сееле играет бровями, приподнимает раскрытую ладонь.       У Алины на щеках ямочки красуются от улыбки широкой. Она даёт пять и убегает, уже собирается скрыться за углом, но оборачивается.       — Она тебе нравится? — взгляд её любопытен, совсем бесхитростен.       — Кто? — Сееле ловит секундный ступор.       — Мама моя.       Сееле заговорщицки оглядывается, будто кто-то может подслушивать, и слегка склоняется, опираясь локтями о колени. Ладонь к краешку улыбки ребром прикладывает и шепчет:       — Ага, люблю её, и хочу от самого рассвета и до заката рисовать.       — А папа дарил цветы всегда, — внезапно вспоминает Алина, тут же дополняет: — обычно, когда извинялся… Он рассказывал, что мама бросила букет обратно ему в лицо, — у Сееле в голове моментом проносится сладкое и удовлетворёное ну моя! — потому что узнала какую-то правду. Мама у меня сильная! — она перепрыгивает с темы на тему, — А почему именно рисовать?       Сееле многозначительно молчит, ибо знает, о какой «правде» идёт речь, поэтому предпочитает не цепляться за те слова.       — Потому что мой язык любви – как можно больше запечатлеть любимого человека в особенные моменты. — Воллерей указывает взглядом на свой блокнот, торчащий из сумки. — Я бы ее и на стенах запечатлела, если бы представлялось возможным.       — Звучит очень романтично!       — Наверное, — Сееле пятерней затылок чешет смущённо. — Хочешь ещё что-нибудь спросить, м?       Ответа от девочки она так и не дожидается – Броня зовёт их на ужин, и Алина тянет за руку Сееле на кухню. ***       — Привет, Алинка, где мама твоя? — Топаз поправляет красный передник, склоняется над прилавком, чтобы видеть девочку.       — Я сегодня вместо нее, — колокольчики над дверью звенят – Сееле устало, наполовину с тихим спокойствием проходит вслед за Алиной, немного приобнимает за плечи. Кто ж знал, что дочка сдержанной Рэнд настолько энергичная…Броня ее не предупреждала.       — А ты ей кто, позволь спросить? Вдруг ты хочешь украсть ребенка?       — Топаз, я понимаю, что мы не особо сдружились с тобой, но я не промышляю такой жестью. — Воллерей скептично приподнимает брови.       — Она подруга моей мамы! — Алина гордо вздергивает подбородок; ладошкой берет за руку Сееле в детской попытке защитить, — А ещё, они очень любят друг друга.       — Что, прости?       — Мы с Брониславой состоим в отношениях, — Сееле отвечает вместо девочки, небрежно ведёт плечом, словно бы ее морозит, и свободной рукой ныряет в карман пальто в поисках кошелька, чтобы расплатиться, — Ты вроде как для семьи Рэнд стала уже хорошей знакомой, так что посчитала важным объяснить. А то в суд ещё подашь, ха-ха.       — Поздравляю, наверное? — Топаз бесхитростно выгибает бровь, на автомате выуживает из рук купюры, ловко раскладывая по ячейкам кассового аппарата. Ей без разницы, что там происходит у Воллерей, главное – за товар заплати. — Надеюсь, вы счастливы.       — Спасибо, — Сееле учтиво кивает.       Отойдя недалеко от главного входа, леденец тут же оказывается у девочки в руках, пока Воллерей опускается на одно колено, чтобы бережно застегнуть голубую кофту Алине, улыбнуться ей мягко, отвечая на какой-то случайный детский вопрос.       — Я Броню не так давно знаю, конечно, но… — внезапно заговаривает Топаз, все это время наблюдая за нарисовавшейся картиной, — Не ожидала, честно говоря.       — …что это буду я? — осязая незавершенность мысли самой кожей, Воллерей заканчивает фразу. Впрочем, у Топаз всегда всё на лице написано – не впервой.       — Да, — она болезненно морщится от того, как это прозвучало с уст Сееле, но не отрицает. Воллерей доказательно хмыкает, прядки некоторые Алине самими кончиками пальцев убирает, слушая дальше, — покупатель, что постоянно пакостит в моем магазине, так ещё и девушка.       — Да ладно тебе, что не так с моим полом? — хихикает, подмигивая девочке. Алина светится от счастья, и Сееле хочется за эту улыбку стоять горой.       Топаз тяжело вздыхает.       — Ничего. Просто удивительно. — Голос ее странно глух, словно из коробки. — Но смотря по тому, как ты относишься к ее дочке, мне становится спокойнее.       — Я очень дорожу ими обеими: и Броня, и Алина важны для меня.       — Надеюсь.       — Повторяешься.       — Иди уже, — Топаз отмахивается, добавляет вдогонку:       — Мир?       Сееле как ледяной водой окатили, она оборачивается, миг молчит, сжав губы в тонкую полоску, а затем выдыхает с примирительной улыбкой:       — Мир. ***       Броня, взвесив все минусы и плюсы, всё-таки решила перекрасить стены, оформить одну из них чем-то интересным. Может, узором или чем-то расслабленным, в любом случае, она будет полагаться на вкус Сееле. И не то чтобы она думала делать из стен гобелены, но, кажись, ей давно стоило сменить серость на любой другой цвет палитры. Кроме черного, естественно. Может, на что-то, напоминающее ту самую полоску жёлтого с пятого этажа квартиры напротив, которая разделила её жизнь на до и после.       Конечно же, Сееле вызвалась помочь, а в глазах её – звёзды, и улыбка до ушей.       А ещё комбинезон в краске.       — Я выставляю свои картины в небольшой галерее неподалеку. — Воллерей протирает лоб тыльной стороной ладони в перчатке. — Ну и оформляю стены во всяких заведениях на заказ.       — Так вот почему ты так хотела помочь мне с обновлением стен, — Броня улыбается шире, когда замечает испачканное лицо девушки в крайней степени усердия.       — Ты ведь можешь работать со мной, ну или я могу помочь тебе в твоих начинаниях, — неожиданно хмыкает Воллерей и переводит взгляд с ведёрка краски на Рэнд, — я же вижу, как ты горишь к творчеству, как светишься, слышу и наблюдаю, как ты рассказываешь о своём хобби. Давай, я поддержу.       Тогда-то у Брони треснула не только ручка ведра, но и пришло осознание: ее впервые поддерживают в том, от чего она сама себя ограждала, боясь ошибиться, и что считала недостойным отдельного, самостоятельного труда. Она заменяла творчество логикой, стежки – на клеточки в тетрадке, а мысли – арифметикой, и не представляла, что можно иначе. Однако ведь что-то должно меняться, правда? ***       Вдох. Воздух киселем лёгкие обволакивает, и время янтарем стынет, словно замирает на полуслове. Музыка шуршит где-то на фоне, быть может, вообще за окном.       — Позволь мне продолжать рисовать тебя, — руки Сееле подрагивают; её пальцы играючи покручивают золотые-дорогие-статусные-неважно кольца Брони, — с самого рассвета-       Выдох. Рэнд указательным пальцем к губам мягко останавливает на полуслове, ставит пробел средь тишины. Поймет ли, когда она скажет? Но сначала…       Броня заправляет волосы за ухо, смотрит на замершую Сееле, обнимая её лицо ладонями.       Наклоняется навстречу.       Медленно, переводя отсчёт на минуты, рассматривает каждую чёрточку-веснушку, мелкие шрамы на лбу-щеке-подбородке; даёт время, но у Сееле всё равно брови изумлённо ползут вверх – последнее, что видит Рэнд перед тем, как прикрыть веки.       Едва прикасается губами к губам, и не чувствует сопротивления. Целует по-щемящему нежно, будто бы вместе с маслом вытекает красками. Тихо-громко бьет в висках сумасшедшее сердце, осколок родной улыбки на языке отдает черничным послевкусием, и Броня едва ли держит себя в руках, чтобы не надавить сильнее.       Неспешно отстраняется, проводит носом от скулы до шеи, – пахнет ночной свежестью и кедром, – и возвращается взором к лицу, заканчивая фразу за неё, вкладывая свои чувства в букву каждую:       — И до самого заката.       Сееле смотрит, не моргая, не отводит ни на миг увлечённых, сверкающих в темноте омутов. Кружит простым движением руки, потом снова кладет ладони на стан, словно бы так должно быть ещё с самого создания мира. Сквозняк колышет занавески, ерничает помехами музыка с почти севшего телефона; колет босые ноги остывший ковер, а всё то же дуновение взлохмачивает густую копну черных ежистых волос Сееле. Ей ещё челка забавно в глаза лезет, и Рэнд, улыбаясь, смахивает особо надоедливые пряди.       Броне так хочется остаться в этом моменте подольше.       — …Так ты слышала, — наконец-то заговаривает Сееле, понимающе усмехаясь. Запоздалое «вау» с выдохом рваным слышится, и в глазах ее – бесконечная радость, точно фейерверки над морской гладью.       — Алинка без умолку о тебе болтает, — Броня легко соглашается, расслабленно покачивается в такт музыке. Руки её на плечах Сееле, пальцы незамысловато играются с жёсткими локонами на загривке, — ты ей понравилась, — спустя один миг смачивания губ, добавляет:       — Моему ребенку нелегко угодить, а тебе удалось это так просто. Я восхищена.       Сееле понижено хихикает.       — Дети любят странных взрослых, а я с теми ещё причудами.       — Таки с причудами?       — А разве нет? А кто недавно удивлялся, что я дома снимаю только один носок, да так и сижу?       — Как ты там говорила, это твоя «терморегуляция»? — Броня важно кивает, словно на заседании, затем прыскает со смеху.       Сееле щурится довольной кошкой, и Броня знает: такая реакция на то, что она запомнила; что Рэнд помнит до сих пор.       — Мгм, в носках жарко, а оба снять – холодно. — тут же хмыкает:       — Поддерживаю вселенский баланс, а то развалится всё.       — Это мило и дополняет твою личность забавными мелочами.       — Просто признай, что это странно, — Сееле смеётся, неумело вокруг своей оси кружась, ведомая Броней.       — И не планирую, — Рэнд беззаботно показывает кончик языка, переплетает пальцы с Воллерей, добавляя:       — Такую тебя я всё равно люблю, — и, предугадывая все комментарии Сееле, со смехом уверяет, — и даже когда ты отказываешься мыть последнюю ложку, оставшуюся в раковине, – тоже люблю.       — Так и… — Сееле застенчиво замедляется, глядя в глаза; протягивает гласные приглушенно, интересуется мягко, — теперь мы официально пара?       — Да, — Броня укладывает подбородок на плечо, обнимает всё так же безмятежно и крепко.       — Или ты из тех женщин, что бросят меня рыдать у разбитого корыта?       — Ой дурашка же ты, — Рэнд отстраняется, чтобы прижаться губами к улыбке. — Эй, не смейся, я не хочу целовать твои зубы!       — Ты лучшая, ты знаешь?       — Да, аксиома же.       Улыбка у них одна на двоих.       Сееле обнимает крепко; оставляет поцелуи на щеках, носу и едва ли приподнимает над землёй, заглядывая снизу вверх.       — Чай?       В глазах ее чертята заигрывающе танцуют. Традиция ведь.       — Чай. ***       Едва различимое пение, доносящиеся из театра неподалеку, звук торопливых шагов Сееле ранним утром, сборы Алины в школу не без помощи разговорчивой Воллерей и ночное спокойствие квартиры… Броня знает – может показаться противоречивым, но ей нравится это всё.