Листовая сталь

Марта тяжело роняет голову на сложенные на туалетном столике руки. Волосы черными волнами по плечам всплёскиваются и на гладкую дубовую поверхность падают. В гримерке она осталась одна, остальные девчонки на перекур убежали, или до сих пор на примерке перед показом остались. Царила, совсем не привычная, тишина. Марта практически не спала. Устало трёт пальцами лицо и смотрит на себя в отражение. Трогает шею, трогает щеки, пытаясь убедиться, что она реальна и все ещё жива. Кончики пальцев холодные, щеки—ледяные, а может она и умерла и просто чудится, что тут сидит, что на себя в зеркало смотрит, но на самом деле ничего кроме кромешной темноты больше нет. —Марточка! —у Зои голос звонкий, как колокольчик и она идёт, нет, практически бежит в очередных модных, но жутко неудобных туфлях. Широко мажет губами с блеском по чужой щеке, след за собой оставляя, и плюхается в кресло напротив. Быстро поправляет красиво уложенное белокурое каре и редит челку на лбу. Зойка всегда была суетливая, вечно опаздывающая, громкая и вызывающая. Зато живая, с румяными щеками и глазищами на пол лица, а ресницы—веер самый настоящий, брови щекотали. —Самуиловна искала? Роется у себя в сумочке на коленях и достаёт тот же блеск, что на губах был, новым слоем намазывая и губами смачно так причмокивая. Марта глаза обратно прикрывает. От Зойкиной суматохи, разом с недосыпом, начинала кружиться голова. А Зоя, как торнадо, вращающаяся колонна воздуха, вокруг кружила, платье переодевала и ремешки на туфлях дергала, расстегнуть пытаясь. —Искала. —Сильно орала? —кожаный ремешок наконец-то поддается и ножка легко выскальзывает из зеленой туфельки, которая тут же летит под стол. Ступня ныряет теперь в другие—чёрные, с каблуком повыше и завязкой на щиколотке. —Аж красная, —Марта из-за зеркала за подругой наблюдает и подпирает щеку ладонью. Вопросом задавалась про себя, как так у Зойки всё легко получалось? Работали на одной работе, зарабатывали одинаково, даже поклонники были у них одни и те же, только у Зои жизнь была легче. Опоздала, знала, что выговор получит, а может и штраф, но всё равно улыбалась, глазами светила и, наверное, уже планировала как этот вечер со своим Олежкой проведет. Вся изогнулась, пытаясь змейку на платье шифоновом застегнуть и Марта завистливо выдохнула, потому что у неё так просто жить не получалось. —Твою ж на лево, —ползунок наконец-то скользит вверх и возле лопаток замирает, —А ты чего поникшая такая? Опять, что ли не спала? Марточка качает согласно головой и откидывается на спинку стула. Всё-то Зоя знала и понимала, хоть и казалась недалекой. —Марта, я тебе говорила бросай ты эту дрянь, —сначала наклоняется у зеркала, опять причёску поправляет, а потом на Марту глаза возводит. Большие, карие, но как у мамы строгие. Смотрит с укором и руки складывает под грудью, —Ты вообще знаешь, по статистике, сколько кокаиновые наркоманы живут? Нет? А я тебе скажу, до сорока. —И откуда у тебя эта статистика? Ты в аналитики заделалась, надоело красавицей быть, теперь ученой будешь? —Марточка засмеялась, под недовольно сжатые губки собеседницы, а та только фыркнула ей. —Откуда надо, понятно? Я ей, вообще-то, помочь хочу, наркоманке несчастной, а она мне про аналитиков. Зойка задеть совсем не хотела, хотя и болтала слегка подобиженно, а потом уселась на край туалетного столика, синюю ткань руками подбирая, чтоб не комкать. Марта не любила такой её взгляд. Взгляд, когда Зоя морали читать начинала, когда смотрела с глубоким сожалением на неё и просила своими глазищами шоколадными, чтоб бросила наконец-то. —Я тебе серьёзно говорю, —Марта поднимает лицо совсем нехотя. Смотрит сосредоточенно и через нос выдыхает, мол: да знаю, да брошу, не гунди ты, Зой, —Помрешь же от этого гадости. —Все мы там будет, Зойка. Рано или поздно, но все. —А ты по-раньше, видно хочешь? Вне очереди? —выпаливает теперь в сердцах громко и слегка щетинится. Марта же молчит. Что сказать не знает, только по коленке её хлопает. —Иди давай, а то сожрет мегера. И правда, голос, точно у надзирателя в тюрьме, раздается громом по помещению, а потом слышно как шаги к гримерке близятся. —Жилинская, сукина дочка! Клянусь, вылетишь у меня отсюда, как чёрт из табакерки! Зоя спрыгивает на ноги и бегом к двери летит, чуть в крепкое тело перед собой не взрезает, когда перед носом дверь распахивается. У женщины глаза разгораются лютым пламенем, щеки как варенные раки красные, а из ноздрей чуть ли пар двумя тонкими струйками не рванул. —Валентина Самуиловна, не поверите… Пробки! —Зойка мимо как мышка юркнула, от высоко поднятой руки, что наровилась подзатыльник отвесить увернулась и тут же скрылась в темноте коридора. Валентина Самуиловна руки в боки складывает и смотрит на Марту, которая следом поднимается. —А тебе, отдельное приглашение надо? Бегом на примерку! —Так я ж уже, Валентина Самуиловна, мерки сняли, платье выбрали. Женщина ногой топотит на месте и брови тонкие, карандашом нарисованные, свои повыпадали давно, хмурит. —Уже она… Иди говорю, Ветвицкая, голову не морочь! Марта языком цокнула недовольно и прихватив сумочку со стула, скрылась следом за Зоей, оставляя женщину одну в дверях стоять. Дом Моделей—кукольный домик. Темный, промасленный, цвета кирпича, с золотой отделкой, и постоянным запахом женских духов, в перемешку с пудрой. Модели—куклы, что в этом домике жили. Фарфоровые, порцеляновые и даже новомодные—из пластмассы. В красивых нарядах, платьях дорогих, чуть ли не бантиком перевязанные. Хочешь переодевай, а хочешь раздевай, они слова поперек не скажут. Куклы же разговаривать не умеют. В зале, освещенным софитами, с расстеленной по подиуму, языку, красной дорожкой, с деревянными женскими фигурами по углам и огромным занавесом, что до пола струился, дефилировали девушки-красавицы, показывая любопытной публике творения модельеров. У каждой второй куклы из домика—хронический недосып, исколотые бока булавками, уставшие глаза и недомогание. Себя нужно было в форме держать, чтоб новое облегающее платье красиво село, чтоб ноги длинные и худые были, чтоб аристократично ключицы торчали. Рубенсовская женщина уже не в моде, вместо неё в кукольном домике теперь живут девчонки, как тростинки, нездорово худенькие. Марта плечом подпирала колонну и смотрела как на Зое ткань отрезают, для нового платья, как она ойкает, когда иголочкой ногу задевают, а потом совершенно нагло просит подать ей сигареты. Они с Зойкой тут давно работают, ещё совсем девчонками пришли, по семнадцать было, сразу после школы. Раньше за одной партой сидели, теперь по одному подиуму ходят и одних мужиков на двоих делят. У Зои как-то по-лучше сложилось. Влюбилась, живет, ни в чем не отказывает. Олег Кондратьев, Марта его фамильярно Олежка всегда завала, следователь уголовного розыска, все возле Дома Моделей крутился, на показы ходил и с Зойки глаз свести не мог. Полюбил до беспамятства, с первого взгляда, когда красивые глаза манекенщицы увидел. А она в ухаживаниях отказывать не стала, принимала и цветы, и конфеты, и до дома провожать позволяла. Марта любви в жизни не видела. Может в школе ещё, много лет назад, а как сюда пришла так и забыла, что такое любить по-настоящему. Тебя любят потому что ты красивая, хотят исключительно расфуфыренную картинку рядом. Это Зойке повезло, Олежка её и просто так любит, а у других так не получалось. И не получится никогда. Правду говорят, красота страшная сила. Но самым нещадным были не булавки и не крики Валентины Самуиловны, а то что тут, если у гостя достаточно карман набитый, он мог только пальцем показать на понравившуюся красавицу в ярком наряде, и она не имела права «нет» сказать, если за неё заплатит. В постель сразу же затаскивали не часто, обычно звали на ужин, понравится пытались, чтоб глупая кукла влюбилась, вот только глупых среди этих кукол было единицы. Кто-то правда ухажера по-богаче выбирал, а кто-то отказывал после первого свидания, врал, что замужем, дома ждут три сыночка и лапочка дочка. Марта относилась ко вторым и всё бредила любовью, какая только в романах, что на пыльных полках библиотеках стоят, бывает. Сегодня пришлось задержаться до поздна, до самого вечера различные наряды перемеряли, под новые мерки подгоняли костюмы, пятки стёрли каблуками и выкурили больше чем пол пачки сигарет. —Как с ума посходили, —Зоя лицо протирает, совсем не переживая, что макияж смажет, пока по лестнице вниз спускается. —И не говори, —Марта согласно-устало выдыхает и вахтерше в знак прощания кивает, когда тяжелую входную перед собой открывает. Ноги ныли, руки тянули, а спина чуть-чуть и отвалится. Хотелось только завалиться на мягкую кровать и крепко заснуть. На выходе Олег стоит, улыбается широко, когда любимую замечает. Зоя, как забыв, что буквально пять минут назад ныла, о том что у неё болит каждый сантиметр тела, бросается на шею мужчине и крепко в губы целует. —Здравствуй, —говорит ему Марточка, когда подходит ближе и он только в ответ улыбается и головой кивает, чужую талию крепче обнимает. Марта завидовала, белой завистью завидовала, когда смотрела на чистейшее счастье подруги. Хотела бы и она точно так же своего Олежку любить, и для него быть его Зоинькой. —Марточка, тебя подбросить? —Зоя наконец-то расцепляет пальцы с чужой шеи и берет его под руку, щекой прижимаясь к мужскому плечу, —Твоя ж в ремонте. —Нет, я пройтись хочу, —она рукой машет и запахивает шубу на груди от порыва морозного ветра, —Хорошего вечера. —Ты осторожно! —кричит Зоя в след, когда девушка уже отдаляется и уверенно идёт вперед по темной, заснеженной улице. Ночью город поглощают контрасты света и мглы. Звуки становятся другими—более тихими, но выразительней. Темнота поедает неприличности, суету, все недостатки становятся невидимыми людскому глазу. Из окон горят огни, фонари освещают дорогу, улицы пустеют—люди куда-то пропадают. Дуальность ночи: равнодушие или взволнованность, страх или интригующее искушение. Ночь опасная, устрашающая, дьявольская. Ноздри начинают неприятно зудеть и Марточке хочется, очень хочется снюхать белую дорожку прямо сейчас, взбодрится по-быстрее. Она стучит ноготками по маленькой капсулке, запрятанной в карман шубки и ускоряет шаг. На порошок Марта подсела где-то год назад, на какой-то вечеринке, какой-то парень предложил. «От одного раза ничего не будет!» кричал он во всё горло, и правда от одного раза совсем ничего не было, а после второго захотелось третий, а после и четвертый, пятый… Плотно она на белую отраву подсела, хоть и приучила себя не употреблять часто, не нюхать до посинения и пелены перед глазами. Ей нужно было просто, для того чтобы расслабится. Когда работа такая—по другому не выходит. И к тому же, в высшем обществе, нюхать кокаин всегда считалось престижным, так может Марта тоже голубых кровей? Ныряя в свои мысли так глубоко, как в омут, совсем не замечает чёрный «Мерседес», который к пешеходному несется и ярко горящий красный свет светофора, на который девушка уверенный шаг делает и в секунду перед глазами вспышка. Свист шин. Холодный асфальт под ладонями. Удар пришелся не сильный, Марточка только взвизгнуть успела и глаза широко раскрыть. Водитель стал тормозить, прямо возле неё, только с ног сбил и перепугал до ужаса. Марта на земле глаза таращит и пытается унять стучащее заячье сердце. Руки дрожат, дышать тяжело и страшно становится до сумасшествия, у неё как сердце с кровяных нитей оборвалось. А если б умерла прям тут? —Ты чё под машину бросаешься?! —из водительского места вылетает молодой человек. Марта слышит его отдаленно, оглушенная собственным испугом. Мужчина и сам, кажется, весь взвинченный до невозможного, дышит ртом, сквозь пальцы светлые волосы, идеально назад зачёсанные, пропускает. —Я? —Марточка только как рыба рот открывает и на ладони свои сбитые смотрит. —Ты-ты, —кивает он за локоть девушку берет, чтоб помочь встать, —Не видишь что ли нихрена, а если б насмерть?! Девушка за чужую руку цепляется и медленно поднимается. Ноги, как онемели, слушаться совсем не хотели, поэтому она крепче за чужие плечи взялась и только глаза таращила на него. —Красный не заметила, извините. От мужчины пахнет очень дорогим парфюмом, а темно-зеленое пальто под пальцами мягкое, флисовое, из хорошей ткани сделано. Потом взгляд переводит на машину. Чёрный и блестящий «Мерседес» не каждый мог позволить, Марта про себя заключает, что перед ней богатей какой-то. Тут думает, что сейчас с неё потребует за оплошность? Но мужчина не двигается, брови светлые хмурит и внимательно лицо разглядывает, странно молчит. Марта наконец-то разжимает пальцы и на шаг отступает, он глаза с лица не сводит, от чего хочется съежится. Рассматривает с таким неприкрытым интересом и чем-то ещё… Чем-то странным, совершенно непонятным. Она давно привыкла к такому, но голубые и пронзительные глаза незнакомца вызвали желание поскорее уйти от этих мажущих взглядов. А он всё смотрел и смотрел, на губы, прямо в глаза, пытался в ней что-то разглядеть. Девушка только головой из стороны в сторону покрутила и шаг назад от него сделала. —Ещё раз, прошу прощения, надеюсь, машина целая и… —Вы с Вами раньше не встречались? —он перебивает так резко, что Марта рот захлопнуть не успевает и внимательно в лицо мужчины смотрит. Он казался ей совершенно незнакомым. Может, на каком-то из показов был, но она на гостей редко внимание обращает, не запомнила бы все равно. —Боюсь, что нет. Он щеку с внутренней стороны закусывает и руки в карманы брюк прячет. Смотрит на неё из-под лба, насквозь, как копьем острым, пронизывая и Марта лишь сглатывает. Ей кажется, что он молчаливо глазами приказывал на месте стоять, только для чего не известно. Сам как статуя замер, не двигаясь, ноги широко расставив. —Я пойду. Зачем-то в слух произносит и пятится на пару шагов назад, а потом оборачивается спиной. Гулко стучащее сердце пытается, унять, ладонь прикладывая к груди и спешит, быстро ногами перебирая, поскорее бы уйти. Витя смотрит ей в след, а потом в голове картинки вспыхивают: Оля, Саша, «Метла», улица и темная девчонка с серыми глазами. Это же была она! Пчёлкин мнется пару секунд, перед тем как решится догнать её в пару скачков и снова за локоть ухватить. Надо же, даже шубка та же самая белая. Оборачивая лицо к себе, убеждается—точно она. Теперь смотрит по другому, улыбаясь и мягко голову на бок склоняет, но она все равно испуганно дергается от неожиданного прикосновения и глаза распахивает. Серые, как сталь режущая. —Я вспомнил. Мы с вами в субботу, у «Метелицы» виделись. Она пару раз моргает и хмурится, губы поджимая. Не понимает походу. Витя пытается сбить чужую спесь и слегка смеётся, морщинки в уголках глаз собирая: —Вы чуть не упали, а я Вас словил. Ирония какая получается, снова ловить пришлось… —Извините, Вы меня с кем-то перепутали. Я Вас не знаю, —говорит четко с расстановкой. На этот раз она его перебивает. Уголки губ на мужском рту опускаются и смятение снова возвращается на лицо. А потом осознание—конечно ни черта не помнит, она ж под наркотой была. Скалилась и глазами бешено сверкала. Сейчас же наоборот—смиренно спокойная и глаза совсем не колючие, как проволока. Пчёлкин наконец-то отпускает локоть и снова, тоже самое ощущение меха на пальцах, снова она сбежать норовит. Чёртово дежавю, может действительно сам придумал её, эдакий плод больного воображения перед ним стоял. —Может Вас подвезти? —говорит скорее из вежливости, чем от собственного желания и в голове пытается сложить пазл, кто ж ты такая. —Не стоит, спасибо, мне тут рядом. Наконец-то улыбается. Совсем слегка и мягко-мягко, прям по-женски, не так как в первую встречу, по-звериному. Очередной разворот через левое плечо и опять удаляющаяся белая спина. Витя это все уже видел. И улыбку, и глаза видел, и мех на пальцах ощущал, только сегодня по-новому прочувствовал, словно через себя пропустил. Он возвращается к машине и садится обратно за руль. В голове одна мысль пульсирует: Кто же ты такая?