Если бы у меня был голос, я бы пел

Деревья я знал по древним их именам. Между белым и чёрным девять корней мне мерещились пылом карминным, на другом конце света склонялись колени за лето твоих волос, за взгляд твоих глаз льдистых, за ни разу не тронутое мной тепло пальцев твоих, что режет глубже меча. Катились в озёрную гладь головы, падали замертво лживые рыцари, волчье тепло стелилось ожогами скорбными по рукам, по щекам моим, падал с кузнечным звоном искованный жребий, жаркий до синевы. Где тебе причиняли боль — там жалил меня порез и огонь, там сны становились алыми, горько-гневными, яростное, мстительное тепло вскипало, как молоко, рвались плащи и плоть, рвалась моя верность, к твоим ногам падая, изувечена, протягивая клинок. Я носил чёрное, носил белое, носил сшитое из кусков и тяжёлое, как доспех, но нечестное. Я носил красное — девять ран, бесконечно пряных меж рунной вязи, связанных, изведенных. И теперь стою пред тобой нагой и с полной агонии памятью, а ты в алом, как само сердце железно-стылой этой земли, как память о том, кем мне никогда не быть, кем тебе меня не назвать, кем тебе меня не любить. Одно за другим к подолу твоему знамёна сложены, имя твоё здесь произносят в два слога на выдохе, глядя вверх, словно звезды тебя пророчили. Так домой возвращается тот, кто тонул, был сожжен, осуждён, рассечен, исцарапан шипами, украден, убит, безымянен, отравлен, ослеплен и прозрел, одичав. Возвращается на поклон восходящей на трон судьбе, холодной, как скалы, теплой, как кровь с вином. Так на замерзшее небо выкатывается солнце рябиновым колесом, ведает, что творит и чему гореть. Я — всего лишь один из склонившихся, отрекающийся от Имени Всех Имён, что успел носить. Но откуда жестокая нежность в том, как ты кладёшь мне на плечи плащ свой, Твоё Величество?