Mors Vincit Omnia

      [8 с половиной лет назад — Сингапур]         — Ответ — нет, Мори. Ребенок не может торговаться.         Они занимаются этим уже довольно давно. Мори и Коё сидели на противоположных концах ее офисного стола, скрестив руки и щурясь.         Ожидаемые звуки дома удовольствий проникают сквозь тонкие стены, уничтожая всю профессиональную атмосферу, которая могла бы быть на этой встрече.         Она говорит, что не готова торговаться.         Хорошо.         Если есть что-то, чем известен Мори Огай, так это его настойчивость.         — Ты говоришь так, как будто ты сам не ребенок, — говорит он шелковистым тоном. — Тебе едва исполнилось девятнадцать.         Рот Коё кривится в гримасе.       — И все же я являюсь владелицей этого бизнеса, и я требую, чтобы ты относился ко мне соответственно.         Бизнес — слишком щедрый термин, чтобы описать это притон.         — Хорошая владелица бизнеса оценит ценность моего предложения.         — О чем ты говоришь на самом деле? — выдыхает девушка, ее юката скатывается с плеча. — Ты хочешь вернуть свои карманные часы? Потому что я могу сказать Дазаю...         — Меня не волнует, что мальчик украл мои часы, Озаки, — прерывает он. — Меня волнует, что он сделал это незаметно для меня.         Мори пересаживается на стул так, чтобы с интересом наклониться над столом.       — Мы с ним почти не стояли рядом у входа, и каким-то образом ему удалось вытащить из жилета мои карманные часы, и я ничего не почувствовал.          В его голосе есть чистое чудо. Своеобразный трепет, который испытываешь, наблюдая, как фокусник выполняет фокусы с ножом.         — Ты понимаешь, сколько таланта для этого нужно? Мальчик — гений.         — Быть вором? — парирует Коё, явно раздосадованная.         — Талант есть талант, — снова откидывается Мори. — И он мне очень пригодится.         Между парой повисло зловещее молчание. Коё зажала нижнюю губу зубами, задумавшись. Мори знает, что она хочет принять предложение, но что-то — бесполезная сентиментальная причина — удерживает ее.         — Я обещала его матери, что буду присматривать за ним, пока она будет на смертном одре, — говорит она.         Ах.       Вот и все.       Бесполезная сентиментальность.          — И на данный момент ты проделала замечательную работу, — Мори мягко наклоняет голову. — Все, о чем я прошу, — это передать ему мое предложение.         После секундного колебания Коё тянется к маленькому гонгу, стоящему на углу ее стола, и звонит в него.          — Ты можешь сделать это сам.         Вскоре из-за причудливых штор в дверном проеме офиса появляется небольшой силуэт и встает рядом со столом.         Дазай Осаму ведет себя тихо, как пустота, но без малейшего намека на застенчивость в своем теле. Он не стыдится своего присутствия в комнате и не чувствует необходимости его оправдывать.         Его глаза тоже пусты, чего никогда не бывает у человека.         — Привет, — Мори улыбается ему. Этот жест не совсем дружелюбный.         — Привет.         — Раньше у меня не было возможности представиться, — он кладет руку с кольцом себе на грудь. — Мори Огай. Мы встретились, когда ты украл мои часы.         Дазай смотрит на Коё, возможно, ища совета. Помощь не приходит.         — Это твой способ сказать мне, что ты хочешь их вернуть? — спрашивает он, вынимая позорный антиквариат из рукава своей мантии. — Или ты снимешь с меня шкуру за их кражу?         Мори требуется некоторое усилие, чтобы подавить улыбку.          — Никуда не попал. Часы ничего не стоят, а ты? Ты мог бы быть мне очень полезен.         Мори протягивает руку и берет непослушную прядь волос Дазая, которая торчит, и укладывает ее за ухо мальчика. Его волосы довольно длинные для парня его возраста, но Мори предполагает, что у них деловые цели.         Дазай остается совершенно неподвижным, пока Мори не убирает руку. Идеальная имитация послушной статуи.         — Тебе бы хотелось работать на корабле, молодой человек?         Именно тогда статуя оживает.          Глаза Дазая слегка расширяются, и он немедленно отправляется на поиски своего босса, чтобы убедиться, что его не считают дураком. Озаки выдерживает его взгляд, но ничего не говорит.         — Коё-сан имеет мое соглашение, — наконец уговаривает он. — Если вы хотите нанять меня, вам придется заплатить за него.         Какой маленький прагматик.          Мори ценит это качество среди своих моряков.         Он пренебрежительно машет рукой.       — Позволь мне побеспокоиться об этом.         — Это большая сумма, — подчеркивает мальчик. — Мне сказали, что я довольно редкий.         Да.          Мори даже назвал бы его уникальным.         — Считай, что дело сделано. При условии, что ты примешь предложение.         Дазай делает вид, что обдумывает это.        Он делает вид, что об этом не стоит думать, как будто он предпочитает работать в борделе до скончания веков. Или пока он не соберет достаточно, чтобы погасить свой собственный договор. Что наступит раньше.         Но на самом деле здесь нет выбора. Просто акт прагматизма.         — Я получу меч? — спрашивает Дазай, кивая на клинок, свисающий с пояса Мори.         Капитан законно смеется.       — Столько, сколько захочешь.         — Я согласен.         Он протягивает свою маленькую перевязанную руку, и Мори сжимает ее в рукопожатии. Он понимает, что мальчик скрывает удивительную силу.         Коё твердо кивает в сторону двери, по сути говоря Дазаю, что он может снова уйти, и мальчик так и делает, оставив двоих взрослых в комнате.         — Всегда приятно иметь с тобой дело, Озаки, — улыбается Мори.         — Хотела бы я сказать то же самое.         Капитан встает с вычурного кресла, бросая тень на Коё.       — И последнее, — он указывает на дверь. — Бинты. Для чего они? Он болен?         — Нет, ничего подобного, — говорит Коё, качая головой. — Он просто ненавидит, когда к нему прикасаются.       [Часть 1: Чуя]         — Они опаздывают, — ворчит Чуя, кажется, уже в миллионный раз.         Как и всегда до этого, Рампо не выражает никакого беспокойства и только смотрит в подзорную трубу в направлении города.         — Они будут здесь.         — Так ты все время говоришь, но я их нигде не вижу.         Прошло уже больше получаса с тех пор, как Чуя вернулся на корабль, а Дазая, Ёсано и Куникиды нигде не было видно. Все, что им нужно было сделать, это подождать, пока подействует эффект валерианы, а затем выйти из особняка Фицджеральда до прибытия местных властей. Охранники и все вооруженные гости уже должны находиться в глубоком сне.         Так почему же они так, сука, долго?         — Перестань трясти ногой, это не заставит Дазая волшебным образом появиться.         Чуя смотрит на свой нетерпеливый ботинок, дергающийся по полу палубы. Он даже не заметил, что делал это. Точно так же он не заметил крови, пятнающей большую часть обуви.         Солдата, которому он перерезал горло и кинул на пол рядом с ним.         Чуя наступил на его кровь.         Он качает головой, решив сосредоточиться на проблемах настоящего.        — Почему ты так уверен, что ничего не произошло?         — Что-то явно пошло не так, но они будут здесь.         — Да, но откуда ты знаешь?         Плечи Рампо трясутся, он вздыхает, но не опускает подзорную трубу.       — Я просто знаю, Накакара. Я просто знаю некоторые вещи. Если бы я начал объяснять тебе, как и почему я знаю, мы бы торчали здесь всю ночь.         Чуя сопротивляется желанию закатить глаза. Эти люди странные. Каждый из них. И они просто ожидают, что никто не усомнится в их странности. Как будто это волшебный, всезнающий шар какого-то мага.         — Если они не покажутся в ближайшие несколько минут, клянусь, я вернусь...         — Они идут.         Чуя резко поворачивает голову в сторону города, пытаясь разглядеть троих моряков под покровом темноты. Его руки хватаются за деревянные перила, и если он прищурится достаточно сильно, то сможет смутно увидеть две черные фигуры, бегущие через край иллюминатора.         Две.         Не три.          Рампо напряженно хмурится, все еще глядя в подзорную трубу.       — Ну, блять...         — Что такое? Что случилось? — Чуя поворачивается к нему. — Кто отсутствует?         Штурман наконец кладет подзорную трубу и захлопывает ее.       — Никто, — надеется он, спускаясь с перил. — Но кого-то несут.         Несут?         То есть он не можешь идти самостоятельно?         — Кенджи, Ацуши! — Рампо ревет так, что его слышно по всей палубе. — Поднимите якорь и опустите кливер!         Прежде чем Чуя успел осознать движение вокруг себя, два силуэта уже приблизились, ковыляя по доске.         Ёсано, Куникида...         И конечности Дазая, лежащие на спине Куникиды.         Что-то в Чуе перестает действовать при этом виде.         — Поднимайте доску, мы уходим!         — Кёка, завяжи мне верёвку!         Происходит шквал действий, направленных на то, чтобы команда немедленно покинула порт Гаваны, но, тем не менее, Чуя стоит на палубе, не в силах ни пошевелиться, ни помочь.         Ёсано запрыгивает на борт первой, подол ее платья разорван в клочья и испачкан. Куникида следует его примеру: руки Дазая свободно обвивают его шею сзади, а постоянно растущее красное пятно распространяется по ткани его жилета, где живот Дазая касается его спины.         — Кто-нибудь, уберите все со стола, Дазай истекает кровью!         Наконец, мозг Чуи включается.         Одним поспешным движением он бросается к стратегическому столу и проводит руками по его поверхности, избавляя его от всех предметов, чтобы освободить место для Дазая.          Куникида довольно небрежно опускает своего капитана, и команда получает полный обзор Дазая спереди, где пулевое ранение украшает его правое бедро.         Это плохо.         Или, по крайней мере, это так выглядит.         Бордовая кровь пропитала его белую блузку, и ткань прилипла к потускневшей коже, даже когда Ёсано пытается ее приподнять.         — Рампо, иди за моими вещами, а ты... — она указывает на Куникиду. — Возьми аферу и убедись, что мы не разобьемся.          — Что, черт возьми, произошло? — спрашивает Чуя, в то время как Куникида бежит к штурвалу, а Рампо — к бункерам.         Ёсано начинает расстегивать петли ремня безопасности Дазая. Мужчина, о котором идет речь, стонет, пытаясь оторвать ее руки.         — Кто-то в бальном зале притворялся мертвым, пока мы не покинули свои укрытия, и сделал случайный выстрел, когда уходили.         Учитывая, что пуля не попала в жизненно важные органы Дазая, выстрел был в лучшем случае отчаянным. Тем не менее, он нанес довольно большой урон, если судить по количеству крови.         — Все в порядке, — шепчет Дазай. Холодный пот заливает его лоб, а глаз изо всех сил пытаются оставаться открытыми. — Ак... просто приберись немного...         — Не указывай мне, как выполнять мою работу, — рявкает Ёсано.          — Нужна помощь? — Чуя поворачивается к ней, и ее взгляд смягчается. — Я уже накладывал швы раньше.         Себе.         Это не совсем подходит для какого-либо настоящего опыта, но Дазай не может позволить себе беспокоиться в своем нынешнем состоянии.         — Что мне нужно, так это дополнительный свет, — инструктирует она. — Сначала нужно вынуть пулю, а я плохо вижу.         Дазай издает оглушительный вой протеста.         — Нет...          — Я не спрашивала разрешения! Это инородный предмет в твоем теле, и ты можешь заразиться!         Чуя поворачивается и спешит прочь, находит у Ёсано еще один фонарь, чтобы осветить пространство. В этот момент рука Дазая вырывается вперед, хватая Чую за бицепс.         Прикосновение обжигает, отпечатываясь на спине Чуи в виде окровавленных пальцев.         — За тобой бежал кто-то. А... — Дазай делает паузу, чтобы сильно откашляться. — Гончий пес. Ты...         — Я позаботился об этом, — отвечает Чуя и наблюдает, как облегчение скользит по лицу Дазая.          — А карта?         — В твоей комнате. В безопасности.         — Хорошо, это п... — он снова начинает кашлять, и Чуя воспринимает это как знак того, что ему пора поторопиться.         Он бежит в каюту капитана, хватает фонарь, который, как он знает, Дазай держит на столе, и приносит его обратно на палубу. Он зажигает свечу внутри, позаимствовав огонь у остальных, и занимает свое место рядом с Ёсано.         Сняв с Дазая рубашку и используя дополнительный свет, рану можно увидеть во всей ее ужасающей красе. Настоящая дыра, прямо над бедренной костью Дазая, из которой литрами сочится кровь и разукрашивает стол под ней.          Рампо зажигает спичку и проводит пламенем по пинцету, очищая его.       — Держи его, будет жестоко.         Дазай дергается от внезапной тревоги, когда тощие руки Кенджи обхватывают его туловище, прижимая к столу.         — Подождите!         — Мне жаль, Осаму, но у нас нет времени варить тебе обезболивающее, — говорит Ёсано. Ее правая рука держит пинцет, а левая лежит на обнаженном животе Дазая, удерживая его неподвижно.         — Анэ-сан, подожди!         Мольбу прерывает пронзительный крик, вырывающийся из горла Дазая. Это внезапно и кратковременно, его тут же убивает сам Дазай, когда закрывает рот и прикусывает язык.         Чуя наблюдает, как Ёсано втыкает пинцет в рану Дазая, пытаясь вытащить пулю. Металлические зажимы постепенно раздирают кожу, вытягивая из парня еще больше крови и болезненные вопли.         Этого зрелища достаточно, чтобы у Чуи подступила рвота к горлу.        Он сосредоточивает все свое внимание на том, чтобы удержать фонарь на месте.         — Сука, он уже внутри, прекрати дергаться.         — Акико, клянусь богами, я тебя... выебу! — последняя часть угрозы Дазая превращается в новый крик, когда Ёсано вытаскивает пинцет вместе с пулей.         — Сделано.         Она бросает пулю на стол, и Рампо тут же накрывает рану чистой тканью. Пропитанная водой ткань заставляет Дазая судорожно вздохнуть, его глаза закрываются.          Пальцы Ёсано продевают нитку в крошечную иголку.       — Лучше?         Бедра Дазая выгибаются над столом, следуя успокаивающему ощущению ткани. Непроизвольно Чуя кладет на него руку в перчатке, направляя обратно вниз.         — Кажется, я откусил себе часть языка, — вздыхает он.         — Я надеюсь, что ты не будешь кричать из-за швов? Ты уже и так довольно драматичен.         Несмотря на сильную боль, Дазаю удается издать запыхавшийся смех.       — Кутабаре.         Не в первый раз Чуя сожалеет, что не выучил японский должным образом у Ширасе или Юан, когда у него была такая возможность. Быть полностью оторванным от того, что должно быть его родным языком, — это чувство одиночества. Отчасти стыдно.         Судя по ответному смеху Ёсано, Дазай, возможно, сказал что-то забавное. В любом случае, она протыкает иглой и без того опухшую кожу, и начинается новый раунд шипящих ругательств.       [Часть 2: Федор]         — Все еще здесь?         Николай кладет подбородок на плечо Федора, склоняясь над его стулом. По ощущению мокрых волос возле щеки легко понять, что Николай только что принял ванну.         И что он также был в приятном настроении, если судить по медовому тону.         Что бывает редко.         — Да, я работаю.       Рука Федора все еще держит металлический штангенциркуль, игла которого сверлит карту перед ним.         Он чувствует, как нос Николая касается его шеи.       — Ты работал весь день.         Федор не может себе позволить отвлекаться. Он знает лучше. Несмотря на это, он наклоняет голову набок, давая Николаю больше места. Недовольство Николая больше отвлекает, чем что бы то ни было.         Николай улыбается в ответ на молчаливое приглашение и позволяет себе поцеловать Федора в шею. Снова. И опять. С каждым разом они становятся все более продолжительными, менее экспериментальными.         Кусается.         Хитрая рука начинает скользить вниз по руке Федора, пока не хватает его за штангенциркуль и не пытается вырвать предмет.         — Чем так занята твоя хорошенькая головка, а?         У Федора не остается реальной возможности ответить, поскольку Николай перекидывает ногу через стул и устраивается Федору на колени. Он делает это с предельной уверенностью, как кошка требует отведенного ей места для сна.         — Я готовлю ураган.         Брови Николая поднимаются в фальшивом интересе, сосредоточенном на чем угодно, только не на словах Федора.        — Звучит утомительно.         Больше касаний. Больше кожи на коже. Больше близости.         Прядь волос Федора захватывается пальцами и рассматривается с крайним любопытством. Итак, Федор возвращает долг.          Волосы Николая ему всегда нравились. Каким-то образом они цвета жемчуга и намного мягче, чем должны быть у засаленного пирата. Он берет прядь в руку и рассеянно начинает ее заплетать.         Пальцы Николая танцуют по лицу Федора. Жест легкий, как перышко, даже не прикосновение. Золотые глаза и суровый нахмуренный взгляд, сосредоточенный, как будто он занимается рукоделием.         Даже без осязания Федор может сказать, что палец Николая завис прямо над его шрамом. Он знает, где начинается порез и где он заканчивается, каждый дюйм несчастной плоти.          — Восхищаешься работой Дазая? — тихо спрашивает Достоевский.         Это ошибка.        Рука Николая перестает зависать и вместо этого хватает... Он хватает Федора за челюсть, его пальцы с силой впиваются в щеки.         — Не произноси его имя таким образом, — требует он.          Федора это тревожит далеко не так, как следовало бы. Его оседлали, сделав неподвижным. Его рука не успела бы добраться до кинжала, даже если бы он попытался.         Но он не пытается. Он не напрягается. Он ничего не делает.         Николай не может причинить ему серьезную боль. Он на это неспособен.         — Каким образом? — Федор осторожно сглатывает.         Николай приближает челюсть так, что их носы соприкасаются, а губы раздвинуты на дюйм.        — Как будто оно что-то значит для тебя.         Отвратительная улыбка медленно появляется на губах Федора. Ногти Николая впиваются в щеки.         — О, оно для меня многое значит. Ненависть, к сожалению, в первом пункте этого списка.         Именно тогда свободная рука Николая лезет в сбрую Федора и вытаскивает один из его ножей, поднося его к щеке Федора.         — Однажды я убью тебя, — шепчет он. — Я тебе когда-нибудь говорил?         Холодное лезвие скользит по коже Федора, но недостаточно угрожающе. Еще.         — Никогда не забываешь упомянуть.         Глаза Николая перебегают с лезвия на Федора, широкие и до краев наполненные чувствами. Что это за настроение Достоевскому еще предстоит расшифровать.         — И все же я не вижу, чтобы ты в это верил.         — О, я знаю.         Лезвие прижимается ближе. Он еще не пролил кровь.       — Тогда почему ты не напуган?         — Ты этого от меня хочешь? — искренне спрашивает Федор. — Бояться тебя? Может быть, дрожать?         Федор наблюдает, как в одном глазу Николая мелькают несколько разных ответов.         Да.       Нет.       Я не знаю.       Кому ты рассказываешь.         Николай убирает нож, кладя его себе на подбородок.       — Я убью тебя, а потом убью и его... — он в раздумье постукивает по лезвию. — Или, возможно, я сначала убью его, чтобы ты мог посмотреть...         — Не убьешь, — невозмутимо говорит Федор.         — Почему?         Почему?       Потому что это Дазай.       Потому что Дазай — его. Федора.         Его ненавидеть, его мучить и его убивать, когда придет время.         В дверь комнаты Федора раздается оглушительный стук, и Николай нервно бьется головой.         — Кто-то сегодня потеряет зуб или два...         Он пытается встать с колен Федора, но Федор хватает его за талию, на мгновение останавливая его и заставляя его челюсть отвиснуть.         — Манеры, — предупреждает он, и Николай дарит ему самую искусственную улыбку.         — Конечно.         Он подбегает к двери и резко открывает ее, показывая Акутагаву, стоящего на другом конце и спокойно нахмурившегося.         Его взгляд скользит к Федору, решив не провоцировать Николая обращением к нему.       — Сейчас подходящее время, чтобы проинформировать вас о местонахождении Дазая, сэр?         Все в том, как Николай смотрит на Акутагаву, кричит «нет». Так уж получилось, что Федор находит этот факт слегка забавным и прекрасным поводом снова сосредоточиться на работе.         — Конечно.         Николай поворачивается и бросает на Федора злобный взгляд.       — Конечно! — издевается он, скрипя зубами от улыбки. — Очевидно, любое время —  идеальное время, чтобы поговорить о чертовом Дазае Осаму.         Акутагава поднимает бровь, готовый возразить, но Николай быстро выходит из комнаты, хлопнув за собой дверью.          Дерево дребезжит, но ни Федор, ни Акутагава не реагируют.         Федор скрещивает ноги, кладя ладони на колени.       — О чем ты говорил?         — Тачихара только что вернулся с задания по проникновению и подтвердил, что Дазай и его команда взяли курс на Ничейный остров, приближаясь с севера.         Федор мычит, и тонкие детали плана встают на свои места в его голове.          Корабль Дазая совершенно новый и маленький, но корабль Распада бесконечно быстрее. Приближение с севера может указывать на то, что они пытаются замести следы на скалистых окраинах острова.         Это был бы блестящий план, если бы не разрушительный шторм, который вот-вот разразится, когда судно приблизится к берегу.         И Дазай должен это знать. Он не может рассчитывать на то, что оставит Бога в заложниках без последствий.         — Это все, сэр, — заключает Акутагава и равнодушно отряхивает пыль со своего черного пальто. — Я мог бы позвонить самому Тачихаре и сообщить вам, если вам нужны подробности.         Федор качает головой.       — Нет, в этом нет необходимости. Хотя я хочу поговорить с тобой по поводу вопроса, который может представлять интерес.         Постепенно маска безразличия Акутагавы спадает.        — Со мной?         — Да, — натянуто улыбается Федор. — Я слышал, что в команде Дазая работает один Куникида Доппо вместе со своим воспитанником Ацуши Накаджимой.         То, как мозг Акутагавы обрабатывает эту информацию, почти заметно. Одно только имя заставляет его глаза чуть-чуть расшириться, а челюсть сжаться.         — Откуда вы это знаете?         Федор любит эту часть капитанства.         Когда ему приходится раздавать кусочки ценной информации, как если бы он бросал панировочные сухари стае голодающих чаек.          Это воодушевляет.         — Есть старая русская пословица, которая мне очень нравится: Доверяй, но проверяй.  Доверяй, но проверяй, — заявляет он. — Тачихара — не единственная пара глаз, которая наблюдает за командой Дазая. Всегда лучше иметь более одного источника.         Это вполне можно считать кормлением с ложечки. Федор может бросить очень много намеков на то, что Тачихара — палка о двух концах, прежде чем кто-то еще поймет. Или пока Тачихара не станет более сдержанным.          Честно говоря, он проделал достойную работу, скрывая свои связи с гончими псами. Федор не сразу осознал свою преданность, но, как только он это сделал, он решил позволить Тачихаре задержаться, вопреки тому, что можно было бы считать мудрой стратегией.         — Оставь его, —  подумал он про себя. — Выбранный им метод предательства может оказаться интересным.         Если он вообще их предаст. Вместо этого он всегда может предать армию.          Притворство всегда имеет свои пределы, и Тачихара близок к ним.         Федор снова переключает свое внимание на Акутагаву.        — Насколько я понимаю, вы с Накаджимой выросли в одном приюте, да?         Ответ мгновенный. Рефлекс.         — Он для меня никто.         Федор задается вопросом, оставляет ли имя Дазая во рту такой же кислый привкус для уха незнакомца.         — Итак, бежишь впереди паровоза, — его улыбка становится острее. — Ты даже не дал мне закончить.         — Я знаю, что отказался от переговоров по Кёке Идзуми, потому что он был в них вовлечен, но это ошибка, которую я не планирую повторять.         Акутагава, возможно, и был учеником Дазая большую часть года, прежде чем покинул Портовую Мафию, но мальчик не украл ни одной из его черт.        Все, что делает Дазая самим собой — его холодность, его грубоватый юмор, его стратегия — все потеряно для Рю.          Нет, Акутагава Рюноске носит свои слабости как почетный знак, прикрепленный к его пальто, и не имеет ни малейшего понятия об этом.         — Приятно слышать. Но знай вот что, — говорит Федор, вставая навстречу росту Акутагавы. — Совершенно приемлемо, чтобы Ацуши что-то значил. Тебе разрешено иметь прошлое, как и всем людям. При условии, что это прошлое не влияет на твои обязанности в Распаде.         Он делает шаг ближе, возвышаясь над Акутагавой со слабой улыбкой.         — Если это произойдет, я буду вынужден вмешаться таким образом, который тебе не понравится.         Акутагава громко сглатывает. Однако, к его чести, он не отрывает взгляда.       — Понял.         — Я рад.         Мальчик разворачивается на пятках, готовый отступить, но задерживается в дверном проеме. Половина внутри, половина снаружи.         — Сэр, — начинает он, оглядываясь через плечо. — Вы планируете убить Дазая?         — Да, — следует немедленный ответ. Нет причин для колебаний. — У тебя есть возражения против моих планов?         — Только просьба...       Акутагава хватается за дверной косяк, почти готовый подражать Николаю и захлопнуть дверь.         — Сделайте это медленно.       [Часть 3: Чуя]         Ужин прошел тревожно тихо.         После того, как Дазая залатали и оставили отдыхать в его каюте, вся команда собралась на нижней палубе и пообедала каким-то жалким бульоном, который приготовил Ацуши.         Они сидели за столом и ели в полной тишине, продолжая носить одежду, запятнанную кровью Дазая.          В случае с Чуей — не только его кровью.         Куникида остался за штурвалом, не позволяя Рампо взять на себя управление. Сначала Чуя подумал, что это может быть вопрос превосходства, но он неправильно оценил ситуацию.         Судя по нетронутому шарику бульона, который Рампо положил рядом с колесом, кажется, что Куникида предпочитает чем-то заняться, когда он в беде.         Если его разум слишком занят тем, чтобы провести их сквозь ночь, он не оставляет места для самообвинения.         Однако в отличие от остальных он позаботился о том, чтобы сбросить свой окровавленный жилет.         Прошло несколько часов с тех пор, как они отправились из Гаваны, и, выполнив все свои обязанности, Чуя обязательно должен отправиться спать. Его ноги болят от бега, ноющие мышцы умоляют его просто сесть. Отдохнуть.         Вместо гамака под палубой Чуя оказывается возле комнаты Дазая.         Он легонько стучит по ней на случай, если Дазай уже спит, и, когда с другой стороны доносится слабый шепот, Чуя открывает ее и впускает себя.         Там он находит Дазая лежащим на одеяле с полуприкрытыми глазами, комнату освещает только один фонарь. Он перевязал себя и стер все видимые остатки крови и пота.         — Я пришел посмотреть, как ты поживаешь, — объясняет Чуя, и это на удивление верно. Он не знает почему, это просто так.         — Эх, — скулит Дазай, перекидывая голову с одной стороны подушки на другую. — Я видел дни и получше. Но бывали и гораздо хуже.         Чуя вытаскивает стул из-под стола Дазая и садится на него.          Это действие заставляет Дазая поднять бровь, как будто он не ожидал, что Чуя задержится надолго.          — Я также пришел сказать, что ценю, что ты доверился мне сегодня вечером, — говорит он.          Потому что он чувствует, что должен.        Как будто Дазай должен был знать.         Еще одна удивительная истина. Та, которая вызывает кривую ухмылку на лице Дазая.         — Ты облегчил задачу.         Чуя щурится.       — Как же так?         — Ты предсказуем.         — И почему это звучит как оскорбление?         У Дазая вырывается небольшой смешок, который приводит к горькому кашлю, вызванному напряжением его раненого живота. Так ему и надо.         — Я говорю, что ты хороший человек, Чуя, — вздыхает он. — Хорошие люди предсказуемы. Если вы им приятны, они приятны вам. Легко доверять тому, кто, как я знаю, верит в концепцию лояльности.          Чуя отводит взгляд, прижимая его к иллюминатору комнаты. Он видит черные волны, разбивающиеся о борт корабля.         — Ты думаешь, что был со мной добр, да?         — Ох, черт возьми, ты же знаешь, что да.         Частичная правда.         Тем не менее, оборонительный тон заставляет Чую смеяться. Если бы он знал, что Дазай хочет получить медаль за то, что он купил Чуе еду и заставил его залечить сломанное запястье, он бы украл для него что-нибудь у Фицджеральда.         Возможно, в следующий раз.         Он наклоняется вперед на стуле, снова ловя взгляд Дазая. Золотой свет фонаря творит чудеса, смягчая его холодный взгляд.         — Если это так просто, как ты говоришь, поверь мне еще раз.         Это просьба. Довольно мягкая, которую Чуя не планирует повторять.          Губы Дазая изогнулись вверх.       — Стреляй.         — Очень смешно, — Чуя даже не пытается скрыть закатывание глаз. — Что тебе нужно? — спрашивает он, но, прежде чем Дазай открывает рот, он перебивает его указательным пальцем. — И не говори о сокровищах, или золоте, или любой другой вводящей в заблуждение чепухе. Честно говоря, что ты ищешь?         Шум волн проникает в их нежную тишину. Комната слегка покачивается из стороны в сторону, словно ребенок в кроватке.         — Хорошо, ты победил.              Дазай садится на кровати, кряхтя от дискомфорта, и на этот раз кажется серьезным.         — Согласно мифу, одним из предметов, подаренных Арахабаки во время его правления, был зачарованный лист бумаги, — объясняет он. — Поэт и волшебник работали вместе, чтобы создать страницу, которая могла бы воплотить в жизнь все, что на ней написано.         Чуя моргает, пережевывая каждое слово.       — Все, что угодно?         — Абсолютно всё, — кивает Дазай. — И Фицджеральд, и Достоевский гонятся за страницей, а не за материальным сокровищем. Я уверен, ты можешь себе представить, почему. Способность формировать реальность весьма привлекательна.         — Ты... — Чуя качает головой, откидываясь назад. — Ты основываешь все это путешествие на знаниях без каких-либо ощутимых доказательств того, что страница существует или что она работает так, как ты думаешь?         — У меня было осязаемое доказательство. Мори Огай был первым, кто исследовал сокровища и самого Арахабаки, и я нашел его записи только после того, как занял его место, но... — Дазай делает паузу, кусая внутреннюю часть щеки. — Скажем так, я их потерял.         Листок бумаги, способный изменить реальность.         Способ воплотить в жизнь любое мыслимое желание.         — Детские сказки, —  вспоминает он свой ответ Дазаю, когда они впервые встретились, но сейчас Чуе не хватает решимости спорить с ним.         — Остальные знают?         — Да, — пожимает плечами Дазай. — Куникида не хочет иметь ничего общего с этим типом магии, а Ёсано и Рампо не могут уделять меньше внимания изменению реальности. Они говорят, что сила богатства достаточно искажает.         Чуя соглашается со вторым подходом, но оставляет это мнение при себе.         — Но ты не даешь ни копейки, — говорит он скорее как утверждение, а не как вопрос.         — Именно.         — Потому что?         Впервые за этот вечер Дазай колеблется. Он принимает этот взгляд — настороженный, колеблющийся взгляд. Тот самый, который он носил в тот день в «Люпине», когда Чуя в очередной раз осмелился спросить об истинных намерениях Дазая.         После нескольких секунд молчания Чуя почти встает, чтобы уйти, думая, что зашел в очередной тупик.          Но тут говорит Дазай.         — Я пытаюсь исправить ошибку, — говорит он, устремив взгляд на пламя фонаря. — У меня был... друг. Своего рода брат, точно так же, как Ёсано — моя сестра.         Его взгляд снова останавливается на Чуе, лишенном видимой уязвимости.         — Он умер. И я был виноват.         Накахара стоит неподвижно, изучая его. Что-то плывёт у него внутри, что-то вроде покалывания, говорящего ему, что Дазай говорит правду. Что он не будет лгать. Не об этом. Не прямо сейчас.         — Ты хочешь воскрешать мертвых?         Напряжение на лице Дазая сменяется улыбкой.       — Один мертв, Накахара. Я не создаю армии нежити, можешь расслабиться.         Все равно.         Сама мысль о том, что кто-то может обратить вспять смерть, тревожит Чую.          Возможно, он больше согласен с Куникидой. Это сила, с которой нельзя связываться.          — А Фицджеральд? Федор? — спрашивает он. — Что им нужно от этой страницы?         — Насколько я знаю, у Фицджеральда была дочь, которая умерла от лейкемии полвека назад, так что я предполагаю, что его цели не менее важны, чем мои. А Федор... — Дазай делает паузу, пытаясь подавить сардоническую улыбку. — У Федора гораздо более самоотверженные планы, как он это назвал. Более меняющие мир.         Чуя не уверен, верит ли он в эту часть.         В том, как Федор прижал кинжал к горлу Дазая, не было ничего самоотверженного или безличного.          Но для одной ночи он услышал достаточно.         Он покидает свое место и внезапно встает.       — Я лучше оставлю тебя отдыхать...         — Есть еще кое-что.         Чуя на мгновение замирает на этом звуке и медленно садится обратно.          Пальцы Дазая роются в одеяле в поисках кулона, и он начинает с ним возиться. Отвлекается.         — В заметках Мори он написал, что тому, кто напишет на этой странице, придется немедленно заплатить цену, — он держит кулон против света, любуясь им. — И эта цена — смерть.         Смерть.         Ничто в нынешней обстановке не соответствует тону заявления Дазая. Дазай все еще здесь, на своей дерьмовой кровати, завернутый в свои дерьмовые бинты и играющий со своим дерьмовым кулоном, своими дерьмовыми, тонкими пальцами, но...         — Ты умрешь.         Даже слова не кажутся подходящими. Или настоящими, если уж на то пошло.         Дазай позволяет кулону упасть обратно на грудь и направляет все свое разрушительное внимание на Чую.         — Ну, мы все когда-нибудь умрем, но я могу занять первое место в этой гонке, да.         Ой.       Он шутит.       Он просто пытается отшутиться.          Чуе не хотелось бы ничего больше, чем встать и выбить юмор прямо с языка этого дурака.        Внезапно их спор в гостинице снова отдается эхом в его голове.         — Смерть ничего для тебя не значит?         — Ничего.         И больше. Больше, чем безрассудство Дазая, больше, чем отсутствие у него глубины восприятия. Его слова, планы, его неуловимость. Он олицетворяет ветер. Неумолимый. Нематериальный. Нежелающий жить.           — Почему ты относишься к ним так, как будто они расходный материал?         — Чтобы напомнить себе, что они есть. Мы все такие.         Непроизвольная, отчасти злая улыбка появляется на лице Чуи.       — Так вот почему.         Дазай, кажется, не понимает.              — Вот почему...?         — Однако смерть имеет свойство откладываться.       — Не для таких людей, как мы, это не так.         Люди, как ты. Только сам ты.         — Ты не пытаешься защитить себя, не заботясь об команде, — качает головой Чуя. — Всё наоборот. Ты расходный материал.         Дазай отражает его улыбку.        — Креветка хорошо разгадывает загадки...         — Ты абсолютный эгоистичный трус.         Его улыбка тут же падает. Это длилось не более секунды.       — Прости?         — Ты меня услышал, — кивает Чуя, его собственная улыбка становится все шире. — Ты эгоист.         Дазай выглядит шокированным. По-настоящему обиделся, челюсть отвисла.       — Можно сказать, что ставить чувства другого выше своих собственных — это само определение бескорыстия.         — Но ты делаешь не это, — обвиняюще указывает на него Чуя. — Нет, ты пытаешься заставить их возненавидеть себя, чтобы ты мог чувствовать себя менее виноватым из-за смерти.         Хорошо, что свежая рана Дазая не позволяет ему двигаться. Если бы он мог слезть с кровати, Чуя понимает, что они бы уже сцепились руками в драке.         — Не думаю, что мне нравится, к чему движется этот разговор, — рычит Дазай, и Чуя наконец встает, оставив стул в изножье кровати.         Горький смех все еще клокочет в его горле, грозясь вырваться наружу.         Мертвый.         Дазай умрет через несколько недель.         И Чуя случайно решил, что этот факт ему не нравится.         — Черт возьми, Дазай Осаму, — говорит он, направляясь к двери. — Перестань диктовать людям, что они могут и чего не могут чувствовать. Если команда хочет позаботиться о тебе, позволь им.         Дазай цокает.        — Мудрые слова.         Этот его легкомысленный тон заставляет Чую остановиться у дверного косяка. Он бросает на Дазая последний взгляд через плечо.       — Ты не можешь контролировать все.         Дазай поднимает руки, притворно сдаваясь.       — Смотри на меня.         — Смотрю.         — Потому что ты заботишься обо мне?         Он до сих пор издевается.         Чуя видит это по вновь обретенному блеску его глаз, по уголку его лукавой улыбки. У Дазая свободное время, и он использует его, чтобы быть невыносимым ребенком.          Забота.         Чуя стоит в его комнате, одетый в одежду, заляпанную кровью Дазая, и его спрашивают, заботится ли он.         Он не должен этого делать.       Он не будет.          В любом случае это гнилая работа.         — Спокойной ночи, капитан.