Любить

Лиа смотрит на себя в зеркало. Человеческое обличие ей идет также сильно, как ярко-красные волосы. Она улыбается, оголяет клыки. Очередной вдох прерывается кашлем. Глубоким, резким и таким больным, что грудину сдавливает, и, будь она, наверное, человеком, сломала бы себе уже несколько ребер. Велиарис прикрывает рот рукой и тут же выплевывает несколько цветочных лепестков. Белые ромашки, измазанные в крови, обретают что- то зловещее и дьявольское, когда еще один приступ кашля заставляет выплюнуть еще больше. — Лиа? — Адель выходит из комнаты и шагает к прихожей, — тебе плохо? — она чуть присаживается, укладывая руку на плечо дьяволицы. — Все хорошо, — Лиа обворожительно улыбается, но чувствовать боль в грудине невыносимо, отчего она закашливается снова. Адель переводит взгляд на лепестки в руке Велиарис. — Ханахаки… — Адель срывается с места и открывает шкаф с аптечкой, доставая отвар-порошок. Адди разбавляет его кипятком в белом стакане, и мигом возвращается к Лиа, — пей, — она хватает чужую руку, держащую лепестки, — просто пей и глотай, не бойся подавиться, — Велиарис выполняет сказанное, снова закашливается, но на совсем пару секунд. Теперь она снова может дышать. — Ханахаки, — Адель убирает стакан в сторону, — неизлечимая болезнь, которая вызвана безответной любовью. Лекарство от неё — любовь от того, к кому ты ее чувствуешь, этот отвар может приглушить цветки и кашель, но не вылечить тебя. — Адель, я демон, я не могу любить, — Лиа презрительно фыркает. Адди тяжело вздыхает. — Похоже, что можешь, — она вдруг поднимает её на руки, и несет в другую комнату, — тебе нужно отдохнуть. Внутри Лиа вдруг что-то загорается и тут же гаснет, внутри становится так спокойно и нежно, что она прикрывает глаза. Демоны никогда не чувствовали любви, и, не то, чтобы обсуждали какого это — любить. Лиа вдыхает запах Адель, и он приятно дурманит голову. Кровать настолько мягкая и удобная, что Лиа, несмотря на всю свою демоническую сущность, сразу же засыпает.                                                                   *** Адель выдыхает дым куда-то в сторону. — Ханахаки — японская болезнь, которая не всегда появляется из-за безответной любви. Может, она полюбила человека, а это, как помнишь, незаконно, — Мари затягивается и поправляет рыжие волосы, убирая локон за ухо. — Не знаю, — Адель облокотилась о подоконник, — демоны не влюбляются, у них нет такого в природе. Если только какой-нибудь человек не очарует их или что-то вроде. — она вздыхает, затягиваясь. — Начни проводить с ней больше времени, может ей станет лучше — Я не смогу заменить ей того, в кого она влюблена, даже если не осознает этого — А вдруг она влюблена в тебя? — Адель хмыкает, чуть улыбаясь, — не смотри так, знаешь же — любовь зла, полюбишь и козла. Я вот, например, полюбила дочь крупного магната, у которой все по полочкам и вымерено до идеала. Думаешь Велиарис не сможет полюбить кого-то? Д вы же с ней как белое и черное. — Ты решила мне в свахи заделаться? — Адди вдруг начинает смеяться, — Мари, это чушь, демоны не могут и не умеют любить. Должно сойтись столько фактов, чтобы она влюбилась в кого-то. — А ты ее любишь? — Адель медленно переводит взгляд на Мари, словно пытается выискать в ее словах подвох. Адди отворачивается и вдруг задумывается. Кабинет полицейской погружается в глубокую тишину, — все ясно, — Мари докуривает и сбрасывает в пепельницу остатки сигареты, — любишь! — она разворачивается спиной к Адель и вальяжно шагает по кабинету, — Айва также реагировала. Молчала и задумывалась. Вот вы, дохера серьёзные, не можете по-простому объяснить свои не то, что чувства, а просто состояние! — Мари хмыкает, ставит руки в боки и вновь смотрит на Адель. — Я., — она поджимает губу, — не знаю. Ты же помнишь, что случилось с тем человеком, которого я любила? — Адель чуть поворачивает голову в сторону, краем глаза замечая Мари. — Помню, но это не значит, что ты не можешь полюбить кого-то снова, — Мари подходит ближе и кладет руку на чужой локоть, — слушай, Адель… — Мари, ты же понимаешь, что я могу ее убить? Она — чертов демон, с которой я работаю лишь по определению того, что у нас нераскрытое дело. — Можешь, но не хочешь. Какой бы полезной она не была тебе, тобой движет нечто другое, нежели простые рабочие отношения. Поверь мне, я знаю. И знаю я куда больше, чем ты можешь подумать, послушай рыжую тридцатилетнюю тетку в потертой косухе, плохого она не посоветует. — Айва подарила тебе эту косуху вчера, она не старая. — Я старая, — Мари чуть закатывает глаза и смеется, — все, я поехала, мне еще отчеты заполнять. Адель кивает и смотрит ей в след. Что-то такое в ее словах есть. Такое важное и необычное, такое, от которого Адель вместо работы засядет в долгие и тягучие размышления о смысле и правильности таких слов. Мари она знает давно, кажется, еще с первой своей подработки в отделе. Она — наставница юных меченных по боевым искусствам, которые преподает хоть, по ощущениям недавно, но знает она и впрямь очень много. Адель отворачивается к окну, отставляя пепельницу и сдавливая окурок внутри. Мысли о Мари плавно сменились мыслями о Лиа. Демоны, по определению — существа бесчувственные, такие же, как и ангелы. Хотя, о вторых люди знаю в два раза меньше, чем о первых. Может, у ангелов нет таких запретов? Может, богиня позаботилась о них больше, чем о тех, кто пал в ее глазах? Адель закрывает лицо руками и чувствует запах табака на ладонях. Велиарис ее не любит. А если и любит — то не ее. Нет! Нет! И еще раз нет! Адель тряхнула головой, глубоко выдохнула и подошла к своему рабочему столу. Лакированное дерево было занято стопками ненужных и нужных бумаг, которые Адель аккуратно сдвинула в сторону, выделив лишь одну папку — «дело №28». К нему привлечена Лиа. Как потенциально важная персона, которую никак уж не оторвать от поимки демона, устроившего это кровавое месиво уже в нескольких квартирах. Адель вдруг задумалась — не влюблена ли Лиа в того, кто это сделал? Но, если влюблена, то значит, что она его знает? Тогда зачем она помогает? Нет, это уже бред силой кобылы. Адди встряхнула головой, и решила погрузиться в работу, пытаясь сопоставить все ею найденные улики.                                                                   *** — Давно ты вернулась? — Лиа выходит на кухню, чувствуя запах тлеющего табака, — ты уже вся провоняла этими мерзкими сигаретами, — она чуть хмурит брови, — ваши сигареты, мало того, что вызывают привыкание, так еще и неприятные. — Ваши не лучше. Получить ожог горла намного сложнее, выкуривая человеческие сигареты. — Адель мешает кусочки курицы с гарниром в сковороде. Она выключает газ и поворачивается к Лиа, что уставилась в окно, наблюдая, как облака медленно плывут по ночной глади, закрывая собой звезды. — Я давно дома. Ты очень долго спала, — Адель подходит ближе, меряя температуру тыльной стороной ладони, — как ты себя чувствуешь? — Не знаю, наверное, лучше. — Лиа вздыхает, — мне кажется еще я хочу есть, — Адель хмыкает. — Давай наложу тогда, — две тарелки, наполненные жаренной курицей с тушеной картошкой, оказываются на столе, — пробуй, только подуй, — она наливает сок по стаканам. Лиа аккуратно подхватывает еду. Демоном не нужно питаться человеческой едой, восполняют энергию они лишь одним способом — душа человека, с которым заключат контракт, часть себе — часть системе. И почувствовать вкус картофеля, такой мягкий и нежный, что Лиа даже не сразу и поняла, что только что съела. — Все нормально? — Адель отпила сок. Лиа перевела взгляд на чужую тарелку, а после на свою. — Я чувствую вкус, — Велиарис попробовала еще, — и он великолепен. Адель, наблюдая, как демон впервые пробует человеческую еду, вдруг задумалась — это отклонение от нормы. И она знает причину: Велиарис, дочь самого, чертового, Велиара, становится человечнее. Не потому, что много времени проводит с людьми, а потому, что влюбилась. Вдруг Лиа вновь закашливается, выплевывая еще несколько сгустков лепестков. Адди замешивает ей отвар, надеясь, что, если демонесса стала человечнее, она не задохнется от количества лепестков и не сломает себе пару ребер от мощности собственного кашля. — Легче? — Лиа кивает и вдыхает полной грудью, наблюдая, как по столу рассыпались десятки окровавленных лепестков ромашек. Адель отводит взгляд куда-то в сторону. — Ты знаешь того демона, который совершил те зверства? — Лиа отрицательно кивает, но вдруг поднимает голову, вглядываясь в серые глаза и черно-белые волосы Адель. — Адель, а ты…когда-нибудь любила? — Адди вдруг замолкает и усмехается, кивая, — а где твоя любовь сейчас? — Она умерла. Мне пришлось ее убить, — чужой голос не дрожит не капли, хотя Велиарис чувствует, как боль от потери все еще отдается в чужом сердце чем-то горьким и противным, таким, каким описывают боль утраты. — Что случилось? — Велиарис могла бы не задавать этот вопрос, будь простым человеком, но она — демон, ее не интересуют пережитки чужого прошлого, она просто хочет знать. Любопытство погубит чужие души, но никогда не погубит ее. Адель молчит, чуть отводит взгляд в сторону и вздыхает. — Она была моей одногруппницей в специальном интернате, предназначенном для меченных и некоторых других детей, очень умных, но у них был свой корпус, у нас свой. У меченных, я думаю ты знаешь, тоже есть возможность заключить контракт с демоном. Контракт на плоть, а не на душу — то, что погубит каждого, кто этим займется. У меченных нет души, но есть тело. От нас усиленно пытались скрыть способы и варианты заключения, но, ты же знаешь, подростки от тринадцати до шестнадцати — тупые идиоты, которым лишь бы залезть куда не попади. Не знаю, как именно они достали алгоритм призыва и заключения, но добрых пять человек лишились своей плоти и стали подчиняться какому-то демону. Заключаешь контракт — теряешь волю над собой полностью, нет, безусловно первое время демон будет тебе потакать и… — Не будет, — Лиа покрутила сок в бокале, — только если не низший. — И без меня, как вижу знаешь. — Адель усмехнулась, — она потеряла контроль над разумом и телом, и попыталась напасть на меня, когда я пришла к ней в комнату на шум, была уже поздняя ночь, я хотела спать. Видеть, как человек твоего обожания превращается в нечто нечленораздельное и безвольное — ужасно. Она напала на меня, мне пришлось перерезать ей горло ее же клинком — моего при мне не было. Знаешь, — Адель чуть умолкла, собираясь с мыслями, — таких «заключенных контракта» уже не спасти, но в последние секунды своей жизни, она, похоже, обрела частичку разума, — губы Адель чуть дрогнули, — единственное, что сказала — «прости». — она поджала губы и допила сок, — все, я спать. Велиарис словно почувствовала, как в Адель что-то переменилось. Этот погрустневший и уставший взгляд, дрогнувшие губы и изменение ее настроения — самое очевидное, что она могла подметить. Когда Адель ушла, оставив посуду, похоже, на Лиа, Велиарис вдруг задумалась: какого это — терять близких? У демонов нет никаких отношений, они все братья и сестры, кровные, но не родные. У них нет эмпатии, нет чувств, нет ничего, что так присуще людям. Хорошо ли быть бесчувственным? Наверное, ведь когда ты убиваешь людей — чувства лишние. Велиарис вдруг представила, как на ее руках умирает их владыка, представила, как умирает кто-то из старших демонов, и в ее сердце не дрогнуло ничего, что должно было отвечать на эти фантазии. Лиа вдруг представила, как умирает Адель. Прямо на ее руках. С пробитой грудиной и разбитым лбом. Умирает долго и мучительно, от рук того, за которым гонится. Внутри все сжалось до легкой боли, скрежета в зубах и чего-то тяжелого в голове. Она попыталась вдохнуть и воздух ее задрожал, а мысль о чужой смерти не выходила из ее головы. Это казалось таким ужасным, что глаза, до сего ни разу не знавшие, что есть ваши слезы, наполнились соленой водой и аккуратно потекли по щекам. Лиа коснулась мокрых дорожек. Вот какого это — плакать. Слезы — лишь признак не предаваемой душевной боли, которую так тяжело высказать словами. В давней, почти месячной, фантазии чувствовать боль утраты было не так больно, как сейчас, когда чужое тело еле дышит, а лепестки кровавых ромашек падают на ее изувеченное лицо. Все так, как и представляла Велиарис — пробитая грудина и разбитый лоб, еще губа, потрескавшаяся и окровавленная. Лиа прижимает тело Адель к себе. Она слышит, как меченная еле дышит, и хочет верить, что врачи приедут незамедлительно. — Лиа, — Адель шепчет охрипшим и тихим голосом, — твои глаза настолько красивы, — она вглядывается в темную радужку. — как ночь, темная и безоблачная ночь. Жаль, я не замечала этого раньше, — Велиарис молчит, чувствует, как по щекам текут слезы, едкие и жгучие, как боль скапливается в ее груди от еще одного порыва кашля, но она держится. Держится и терпит. Терпит, ради Адель. — Пожалуйста, только живи, — вдруг проговаривает Лиа, — они скоро приедут, правда, Адель, пожалуйста, — Адди улыбается криво и мягко, вдыхает аромат чужих волос и собственной крови. — Я тебя никогда не увижу, — Адель выдыхает, — и никогда не забуду, — она начинает закашливаться. Лиа держит Адель почти у сердца. — Я люблю тебя, Адель, — Велиарис всматривается в чужое лицо, верит, что Адель ее слышит. Верит ждет ответа. Ожидание мучительно долгое, но она чувствует, как дышит Адди, и знает, что это она точно услышит. — Носилки! Сейчас же! — последнее, что запомнила Лиа с того вечера. Последнее, что услышала Адель в тот день.