Devils and roses

      Есть люди которых стоит остерегаться. Сектанты, слишком добродушные соседи, люди, которые не любят котов и те, кто платит наличкой в век цифровых технологий.       Сектанты — затянут тебя в хижину на границе густого соснового бора и бескрайнего поля. Сначала вы будете жить спокойно: просыпаться в пять утра, петь оды богу солнца и земли, учить руны и варить лекарственные настойки из шишек, календулы, крапивы и перетертой в порошок косточки белки.       А спустя время ваша отрубленная голова будет насажена на кол возле ритуального костра.       Бояться добродушных соседей точно не стоит, но на всякий случай, во имя собственной безопасности, даже не думайте случайно взглянуть на них спокойным взглядом, а не с улыбкой до ушей и лестным лепетом. Часто этот тип людей мелькает в новостях, где ведущий повторяет заезженную речь по типу: «милая, ничем не примечательная старушка, каждое воскресенье посещавшая службу в церкви, жестоко расправилась с ребенком. Из чистосердечного признания стало известно, что заманила под предлогом поиграться с котятами. Когда беззащитный ребенок оказался в запертом доме, она связала, напоила гербицидами, расчленила и приготовила жаркое из детского мяса.»       Люди, которые всей душой ненавидят котов покажутся в этом списке самыми безопасными и даже нелепыми. Но что вы знаете о психопатах? Большинство из них имели склонность к убийствам еще в детстве и подростковом возрасте. А начиналось всё именно с котят. Их бросали в мешок, подвешивали за ветку дерева и колотили палкой как пиньяту. Все это конечно же можно назвать субъективным мнением, но факт остается фактом — у плохого человека никогда дома не будет жить кот.       Знаете, кто всегда использует наличные деньги? Либо люди в деревне, где в местных ларьках вряд ли есть кассовый аппарат и терминал, либо люди имеющие проблемы с законом. А там уже вариантов море. Коррупционеры, наркобароны, мафиози, убийцы, дилеры или братья Винчестеры.       Минхо никогда не испытывал эмпатии к людям, несмотря на то, что работал медбратом в госпитале. Близкие друзья часто называли его раком-отшельником, потому что Ли любил сидеть дома с книгами и заниматься клумбой на заднем дворе. Они считают его отрешенным и холодным, потому что он избегает посиделок и не выносит жалобы на жизнь. Минхо не любит нытьё, у него собственных проблем полно, слушать чужие лишь отягощает душу. Он не нанимался в бесплатные психологи, а тем более в платок, которым можно вытереть сопли и слёзы.       Большую часть жизни Ли проводит в одиночестве дома. Отсыпается. Он берет исключительно ночные смены. Тогда меньше работы и снующих повсюду людей. Шум его напрягает и раздражает. Но он все еще любит работу, несмотря на все сложности.       Минхо живет в спальном районе города Хортонвилл, штат Висконсин. Здесь тихо, соседи не беспокоят, детей мало, недалеко католическая церковь, которую Ли посещает в единственный выходной. В принципе, его жизнь размеренная и умиротворенная. Работа, дом, церковь, клумба. И лишь единственное хобби разжигает в нем целый пожар из чувств и эмоций. Очень жаль, что в последнее время заниматься им не выходит.       Слишком мало свободного времени для этого. О том, чтобы дышать свежим воздухом в городских парках или ходить на культурные мероприятия и речи не может быть.       Но сегодня особое воскресенье, Минхо сходил на утреннюю службу, помолился. Вернулся домой, разрыл землю на свободном от цветов участке. Приготовил ужин, подпивая полюбившийся мотив саксофона и виолончели. И вышел в люди.       Иногда Минхо думает, что жизнь могла бы быть лучше, если бы он ходил к психологу, что бесплатно принимает работников госпиталя, или если бы он завел больше друзей в реальной жизни, чем имеет сейчас.              Но и тех, что есть он видит так же часто, как и соседка — пожилая женщина с носом крючком и пухом седых волос на голове — его.        Возможно, если бы он завел собаку или взял из приюта парочку котят, был бы более эмпатичным. Всяко животные лучше людей. Потому что не разговаривают, не могут рассказать о наболевшем, поныть, язвить, хамить и разбрасываться гнилыми словечками, высказать недовольства.       Если у них плохое настроение они забиваются в угол и молчат.       Минхо не любит людей настолько, что внутреннее ощущение горечи перерастает в грусть, раздражение и дикое желание перерезать глотки.       Работая в госпитале, он думал, что со временем научится сопереживать чужому горю. Но этого не случилось. Все чаще голову стали посещать мысли выключить у противного деда аппарат жизнеобеспечения, снять кислородную маску у ворчливой бабки или ввести ребенку вместо глюкозы десять кубиков воздуха в вену. Но он сдерживается, даже несмотря на то, что пустые ночные коридоры в больнице давят на голову, а аппарат искусственной вентиляции легких противно монотонно пищит.       Он научился не обращать внимание на то, что иногда, стерилизуя в автоклаве металлический инструментарий, хочется выхватить скальпель, вскрыть себе вены и смотреть на то, как идеально белый, выглаженный халат будет впитывать густую бордовую кровь.       Но мысли остаются в голове, застревают в ней словно кусочек кукурузы из попкорна между зубов. Они не дают спокойно спать, кошмары, в которых он убивает пациентов, все чаще снятся, тревожные мысли все чаще одолевают.       Мелкий дождь стучит по крышам автомобилей на парковке неподалеку от храма. Минхо, видя его, крестится и целует нательный серебряный крестик. Он натягивает капюшон, замечая вдали красно-синий свет мигалок полицейской Форд Экспедишн. Но, к счастью, черное авто сворачивает в клубный переулок.       Бар «Томас и братья» находится в нескольких кварталах, Ли мог бы пойти и в ближайший, но не хотел привлекать внимание, тем более во время полицейского патруля. Скорее всего, пузатые полицейские приехали на вызов по причине очередного бушующего пьянчуги у клуба, а после и сами не прочь будут пропустить по стакану. Но перестраховка не бывает лишней.       В баре душно, воняет дешевым алкоголем и потом. Молодой бармен сразу приглянулся Минхо. Его розовые волосы и улыбка, хоть и уставшая, притягивали. Отточенными движениями он натирал пивной бокал и смотрел прямо на стоявшего в дверном проеме Минхо. Его лицо казалось знакомым, хотя это вряд ли так. Минхо подходит к барной стойке, снимает дождевик, бармен показывает на вешалку для верхней одежды рядом и Ли кивком головы поблагодарил.       Он заказывает Хеннесси, а Хан Джисон — как утверждает надпись на бейджике, — удивляется. И это не странно, ведь эту дешевую забегаловку обычно посещают не самые обеспеченные люди, у которых в кошельке лишь четыре доллара — на кружку пива и чипсы из пластика.       Минхо изучает каждого посетителя взглядом. Пара на вид подростков у окна, что они тут делают не совсем понятно, но бармен, который прилип к Ли как банный лист, сказал, что владельцу бара важна прибыль, а не то, будут ли проблемы от пьяных детей.       В углу помещения четверо мужчин шумно играют в бильярд, куря вонючие сигареты прямо в процессе. Это разрешено, как и спаивание несовершеннолетних. Ли чувствует себя паршиво за то, что осуждает Джисона и владельца бара, хоть и сам просто притворяется моралистом, что в любой момент может ввести пациенту препарат, используя шприц, который достал из контейнера, помеченного как «отходы категории «B»».       А еще музыка долбит по ушам и это не клубные басы, к которым со временем привыкаешь, а бесящее кантри. Ему хочется запереться в туалете и снюхать дорожку кокаина, которую взял с собой на случай улова. Но если он это сделает, то с большей вероятностью вернется домой с пустыми руками, а этого делать нельзя, ведь саженцы роз такими темпами завянут, так и не тронувшись земли.       Просидев с нагревшимся от ладони стаканом коньяка около часа, Ли, так и не заприметив никого, устало вздыхает и начинает собираться. Хан ловит его за рукав кофты:       — Мой сменщик придет через полчаса, — смотрит с намёком и Минхо понимает, но хочет услышать. — Не хочешь провести время вместе?       — Хочу, — он остается за единственным свободным столиком у туалета и ловит на себе взгляды.       Минхо начинал злиться ещё когда только вышел из дома и противный дождь намочил его кроссовки, но сейчас, жирный нищеброд с проперженными джинсами смотрит так, что Ли представляет как рвет его глотку и наслаждается видом давящегося собственной кровью, мужлана.       Успокойся, — думает он. — Раз… Два… Три… Четыре…       — Пойдем?       Минхо кивает и они наконец-то выходят на свежий воздух. Ли начинает зевать, потому что мозг едва не умер от гипоксии в душноте. С тем, как кислород снова насыщает организм, настроение Ли поднимается. Джисон хочет, чтобы Минхо его трахнул, это понятно и без слов, но Хан продолжает говорить.       Он не затыкается всю дорогу до дома Минхо.       Вечный бубнеж не стихает даже когда Ли в него входит и член бьёт по простате.       Это выматывает и бесит. Терпение Минхо в отличие от речевого поноса Хана, не вечное. Он ставит его раком и имеет жестоко, даже не жестко, а жестоко. Гонится лишь за собственным желанием, не слыша ни стонов, ни крика, ни звонка мобильного телефона.       Отчего-то гадко на душе. Слёзы на глазах стоят, он вспоминает о маме в такой паршивый момент и замедляется, выходя, так и не кончив. Ли не ждет пока Джисон уйдет, сам уходит. Надевает спортивные штаны и кофту на голое тело и покидает дом.       Ему все равно обворует его Хан или нет, умер ли он или живой, сейчас другие тревожные мысли накатывают грозовыми тучами.       Ночь. Ливень такой силы, что вытяни руку — не видно. Ни одного человека, ни одного авто. Это успокаивает. Бесит только то, что не взял сумку.       Он и сам не понимает откуда взялись эти мысли. Почему всплыли воспоминания. Матери нет в живых четыре года и, признаться, он не плакал по ней ни дня. Она разрушила его жизнь. Она привела в дом отчима, который ругал, унижал, морально и физически издевался. Именно она в день, когда отчим в пьяном угаре изнасиловал четырнадцатилетнего Минхо, не поверила ни единому его слову.       Его мать никогда не отличалась эмпатией, редко проявляла интерес к сыну, как к личности. Не любила. Она родила Минхо от ублюдка, что спустя месяц сел в тюрьму за убийство. Её жизнь была наполнена страданиями. Одна с маленьким ребенком на руках, она не знала куда себя деть. Единственный кормилец в тюрьме, за квартиру нечем платить, из-за стресса молоко пропало, а вечно недоедающий и больной сын стал неподъемным грузом.       Выходом стал монастырь, в который её немытую и голодную с больным пневмонией ребенком на руках, привели проповедники-монашки. Там Минхо рос, там его крестили, прививали любовь к Господу Богу и святой Деве Марии. Он стирал колени, молясь в храме, учился петь и, когда исполнилось десять впервые запел в хоре. Жили они небогато, ведь монастырь обеспечивал лишь труд людей и меценаты. Но жизнь была хороша по меркам того времени. Маленький Минхо и не знал другой жизни, ему не с чем было сравнивать.       Он учился в приходской школе. Но мама всегда говорила, что этого недостаточно. Они уедут и ему придется получать специальное образование, а для этого нужно больше знать, больше учить.       В одиннадцать он впервые заинтересовался медициной. Это было не более чем наклеить пластырь или обмазать себе зеленкой коленку. Но, когда взрослые начали в шутку звать «наш маленький врач» он воспринял это как вызов. Местная библиотека стала вторым домом, в который он прокрадывался с газовой лампой в руках после отбоя.       Жизнь заиграла новыми красками, когда Минхо открыл для себя анатомию. Тогда он впервые забрел в небольшой лесок за монастырем и поймал зайца. У него был открытый перелом лапы, он едва передвигался. В дикой природе такому не выжить. Вскрыть его казалось поступком богослужебным для Минхо.       Через час Ли кухонным ножом вскрывал его чрево и грудную клетку. Он помнит каждое мгновенье: теплота внутренностей и крови, что после еще долго не вымывалась из-под ногтей, перепуганные, а после потухшие глаза, быстрое биение маленького сердечка, лапы, что несколько секунд судорожно дёргались, царапая голые запястья.       После того как одна из монахинь стала свидетелем расправы Минхо над животными, трупы которых он всегда оставлял под одним и тем же деревом по мальчишеской глупости, тактика сменилась. Даже после ежедневной порки розгами и стоянии на коленях на крупной каменной соли, строгом запрете посещать лес и библиотеку, страсть к науке не погасла.       Минхо продолжал тайком пробираться в библиотеку и воровать книги, запирался в конюшне и на горе сена допоздна читал под шумное дыхание лошадок. Он становился идеальным сыном и прихожанином. Всех слушался, хорошо учился, исполнял поручения монахинь и был мил со всеми, помогал младшим и много молился. А ещё у него появилось новое любимое дело — выращивание цветов. Монашки, что занимались озеленением территории у храма и монастыря диву давались, видя какими роскошными вырастают цветы. Негодовали, почему сажая на одной и той же земле, их саженцы часто увядали, а Минхо — росли не по дням, а по часам.       Минхо больше не оставлял трупы убитых животных, число которых перевалило за два десятка и не ограничилось лишь зайцами, под деревом в лесу.       В тринадцать Минхо впервые влюбился. Эта девочка была дочерью настоятеля и имела негласную неприкосновенность. Она ела лучше всех, одевалась лучше всех, занималась с преподавателями индивидуально, а еще у неё был велосипед. Оливия, так звали её, на два года старше Минхо, но худющая и на полголовы ниже. Минхо хотел с ней подружиться, но та отмахивалась, потому ему приходилось лишь исподтишка наблюдать за её счастливым лицом, когда гнала на велосипеде и восхищаться тем, как огненные волосы развеваются на ветру.       Время шло, страсть к науке побеждала, а Оливия начинала вести себя как сволочь. Минхо был счастлив, что смог наконец-то изучить человеческое тело. В ту ночь он высадил пятнадцать кустов чайной розы — ровно столько, сколько лет было Оливии.        А по утру наряд полиции окружил территорию монастыря. Проводился тщательный обыск, допрос жильцов и возможных свидетелей. Минхо с каменным лицом стоял на улице, ловя испепеляющий взгляд матери на себе и пятнадцати новых саженцах роз.       Минхо четырнадцать. Переезд в бедный район Спрингфилда, штат Иллинойс.       Они снимали комнату у противной одинокой старушки, которая запиралась в комнате и курила. Иногда Ли думал, что скоро она там задохнется и умрёт. Или уснет с сигаретой и тоже умрет.       Мать устроилась посудомойкой в круглосуточный ресторан и пропадала сутками. Минхо, выросшему в полной изоляции от мира было не просто в новом мире и школе. Ли не гнобили и не унижали, ученики просто игнорировали его существование.       Его устраивало то, как они живут, хоть моментами приходилось смотреть на фото в рамке, чтобы не забывать как выглядит собственная мать. А потом появился он — Джимми. И то, что скрыто за пеленой из слёз, крови, криков о помощи и мольбе к маме, чтобы поверила его словам.       Минхо бродил городскими улицами до самого рассвета. В голове кружился рой неутихающих мыслей. Тело трясло от холода ночного ливня, а вся одежда насквозь промокла. Он вернулся домой когда от вчерашнего знакомого и след простыл «Значит не умер» — сделал вывод Минхо.       Сегодня понедельник и он почти забыл, что обещал коллеге подменить его днем, а тот возьмет ночную вместо Ли. В моменте Минхо согласился, но теперь адски жалеет об этом.       Сейчас ему нужен отдых и сон желательно десятичасовой.       — Там в девятой палате нужно отключить капельницу, — слышит он, только переодевшись в медицинский халат.       — Конечно.       Как же достали пациенты-параноики, думающие, что если капельница закончилась в тот же момент в их вену поступает воздух. И сколько им не объясняй каждый раз одни и те же вопли. Он открывает журнал инъекций и капельниц, пробегается взглядом и ужасается от количества процедур. В принципе, он мог бы свалить половину работы на студентов медицинского колледжа, которые пришли на практику. Но понимает, что их косяки будут его ответственностью, да и терпения учить кого-либо не было.       — Добрый день. Как самочувствие? — здоровается он, войдя в палату и натягивает дежурную улыбку.       Работая медбратом вот уже четыре года, Минхо усвоил одно правило: чем больше ты улыбаешься, тем меньше проклёнов получаешь.       — Да вот рука затекла, а ты все не идешь, — бубнит бабка.       — Я на это никак повлиять не могу. Препарат, который вам капают рассчитан на полтора часа. Нужно перетерпеть, — монотонно повторяет Ли одно и то же который раз.       Иногда и правда хочется показать им на наглядном примере какого это, когда литр препарата капается за тридцать минут. Навряд ли им понравится рвота, повышение температуры и давления, головокружение и все вытекающие последствия. Зато быстро.       — Сынок, а когда нам на уколы?       — Через десять минут, остальным тоже передайте, что я жду их в манипуляционной.       Минхо возвращается, подготавливает лотки со шприцами, сменными иглами, спиртовыми салфетками. Замечает, что санитарка снова не отнесла на утилизацию отходы и в контейнерах почти нет места. Он быстро пишет об этом в рабочий чат и уже через пару минут наблюдает, как санитарка, закатывая глаза, собирает отходы в специальные мешки.       Минхо надеялся, что еще успеет выпить кофе, если уж не в кофейне через дорогу, то хотя бы из автомата. Но первый пациент с бумажным пакетиком лекарств в руках уже стучался в открытую дверь. А за ним еще около тридцати человек.       — Имя, фамилия, номер палаты, — он думает, что не выдержит говорить это еще тридцать раз.       Минхо недавно перевелся с хирургии, где упахивался день и ночь до потери пульса, в ревматологическое отделение. И если в хирургии каждый день что-то новое, то здесь одно и то же. Работа монотонная и от того выматывающая. Утром обход, прием на инъекции с утра, ближе к обеду капельницы и вечером снова инъекции. Изредка забор крови с вены и подмены на посту.       Пациент говорит данные и Ли сверяет препарат, который он принес с листом назначения. Почти у всех пациентов препараты одинаковые — нестероидные противовоспалительные, пенициллины и гормональные. Это удобно, ведь у них одинаковый способ введения и запутаться сложно.       — Приспустите штаны немного, пожалуйста, — говорит он, надевая перчатки.       До ушей доносится двусмысленное хмыканье. В мыслях этот шприц в глазу Стива с ревматоидным артритом и псориазом.       Минхо как обычно вводит препарат, отпускает пациента, напоминая, что через час капельница. Следующий человек стучится в дверь.       — Имя, фамилия, номер палаты, — и так тридцать раз.       Минхо считает, что вполне заслужил перерыв на кофе после того как его руки облапали тридцать задниц, а уши выслушали все возможные новости, жалобы и негодования. Он любит ходить в кофейню, что видно из окна манипуляционной. Оно близко, там всегда играет джаз, а малый бариста готовит изумительное холодное американо и не говорит бесящее «С молоком?». Минхо ненавидит молоко. Он считает, что кофе — самостоятельный напиток, имеющий особый вкус и аромат, который портить какими-либо добавками, даже сахаром, а еще хуже сиропами — грех.       — Ты куда? — ловит его за рукав халата медсестра.       — На обед, — боже, эту женщину он ненавидит больше чем ананасовый сироп в кофе.       — Возьмешь мне раф? — щенячьи глазки не помогут, думает Ли.       — Возьмите сами, пожалуйста, у меня нет времени.       — Ты ведь будешь возвращаться, — она затыкается, когда Ли прикрывает глаза и шумно выдыхает. — Схожу сама.       Есть часть людей, которые искренне верят в то, что, работая в одном коллективе, все должны быть дружными. Нет, Ли не сторонник этого мнения, он устроился на работу, чтобы работать и зарабатывать, а не друзей заводить.       Дружба — это всегда ответственность.       Постоянно нужно интересоваться как у человека дела, чем занимался, как настроение, открываться, встречаться. Минхо в этом не нуждается, но люди все равно клеятся. Вот, как и этот миловидный бариста Феликс, вечно пахнущий кофе и шоколадом, мальчик. Но его внимание Минхо льстит и он совсем не прочь немного пофлиртовать и позабавиться.       — Комплимент от заведения, — Феликс улыбается словно ангел, солнечные лучи из окна подсвечивают его блондинистые волосы от чего кажется, будто у него нимб.       Минхо дарит ему мягкую улыбку и берет с руки, нежно проводя по утонченным фалангам своими, печенье с предсказанием.       «Лучшие цветы те, что посажены с любовью.»       Минхо возвращается домой в девять вечера. Сил нет, буквально валится с ног, но саженцы чайной розы своим увядающим видом заставляют идти на подвиги. Настроение ни к черту. Пациенты с вечными вопросами и недовольствами довели до грани. Он чувствует как накопившаяся агрессия подкармливает внутреннего зверя, так и просящегося на свободу. Минхо не усмиряет его, наоборот, снимает оковы и спускает с цепи.       Ему нравится это ощущение животного рыка в груди, когда кажется, будто легкие наполняются воздухом свободы. Нравится, что в любой момент может напоить дьявола внутри горячей кровью. Его глаза загораются, когда он видит одиноко плачущего на парковке паренька. Он подходит и приседает рядом на корточки, ставя на мокрый асфальт сумку.       Паренек бубнит неразборчиво, от него за километр разит выпивкой, глаза опухшие от слёз.       — А н-не, не знаю, — всхлипывает, перебивая самого себя. — Ч-что мне делать, н-не…       — Тише-тише, — Минхо приобнимает его за худые плечи, кривясь от мысли, что кашемировое пальто придется отнести в химчистку.       Как же он ненавидит нытиков. Особенно тех, кто не прочь выплакаться первому встречному, рассказать историю жизни и всю родословную. Минхо ненавидит плачущих людей. Это отвратительно. Это неправильно. Это признак слабости.       Слезы — подтверждение того, что ты не справляешься.       Грудь сдавливает изнутри — демон просится наружу, демон голодный, демон жаждет крови. Незнакомец продолжает рыдать в плечо, не слыша и не видя ничего вокруг. Ли нащупывает сумку рядом и достает любимый кинжал.       — Сейчас станет легче, тише, — успокаивающе гладит по спине, ухмыляясь животно.       В следующую минуту он хватает парня за волосы и режет горло. Алая кровь брызжет фонтаном, глаза остекленевшие и напуганные, парень хватается за шею, пытается пережать рану. Но кровь хлещет сквозь пальцы, а Ли тыльной стороной ладони гладит его щёку.       — Тише, — шепчет он.       Минхо, доволен собой, прячет лопату в сарайчик, и осматривает несколько только высаженных кустов чайной розы. Он уверен, что они вырастут просто чудесными. Демон клокочет от счастья и метается из стороны в сторону словно пёсик, увидевший хозяина.       Феликс согласился пойти на свидание с Минхо в пятницу.       Ли чувствовал себя непринужденно вместе с ним. То ли из-за того, что он весь такой солнечный, то ли потому что не пытался залезть в душу.        Он спрашивал о работе, об отношении его к той или иной проблеме общества, они обсуждали придурошных посетителей кофейни и пациентов.       — Почему медицина? — спросил Феликс.       — Ну… — он задумался, стоит ли рассказывать об этом или проще соврать.       Разумная часть его мозга подсказывала, что делать этого не стоит, но демон. Душа жаждала поведать правду, рассказать во всех красках, всю предысторию и процесс.       — Я убил свою мать, когда мне было пятнадцать, — делая глоток кофе, выдает Феликс и выжидающе смотрит.       Минхо вздыхает с облегчением. Это не та реакция, которую выдал бы нормальный человек на подобное заявление. Но Минхо и не считает себя нормальным.       — Тебе понравилось? — ему правда интересно.       — Безумно, — улыбается Ли младший и ангельский нимб над головой превращается в дьявольские рога.       Минхо чувствовал вой удовольствия демона, когда душил под собой Феликса, втрахивая его в постель так грубо, как нравится им обоим. Феликс стонал как шлюха и это заводило, срывало все цепи, заставляло кровь бурлить в венах. Ангельский облик спал и сейчас чертенок во плоти выгибается, позволяя насаживать себя на член, использовать себя как игрушку.       — Нравится, да? — рычит Минхо, сжимая челюсть Ли.       Феликс стонет от такой желанной грубости, закатывает глаза, пытается самостоятельно насаживаться. Ему нравится, однозначно нравится, но хочется большего.       Его взгляд ищет прикроватную тумбу. Минхо это замечает и ухмыляется. Искра между ними превращается в глобальный пожар. Он достает складной нож и вертит им перед лицом младшего.       — Хочешь его?       — Да, да, да! — лепечет Феликс, едва не кончая от одной мысли о том, что будет дальше. Минхо наощупь режет себя под ключицей. Он планировал сделать едва заметный порез, но переборщил и кровь тоненькой струйкой потекла вниз по груди. Феликс спохватился, кончиком языка ловя капельку под грудью. Минхо хватает его руки, отнимая возможность хоть как-то влиять на процесс. Нависает сверху и продолжает трахать в безумном темпе. Ли, присосавшись к ране словно вампирёнок, стонет в грудь. По щекам текут слезы наслаждения, а Минхо думает, что на следующую охоту возьмет с собой Феликса.       Он не может остановиться, кажется, даже если сейчас астероид врежется в планету, он не отлипнет от этого дьяволенка.       — Во имя отца, — дышит в чужие губы Минхо и в его взгляде столько вожделения и надежды, что младший не может не ответить.       — И сына.       — И святого духа, — Ли сжимает шею Феликса так, как ему нравится, чтобы легкие от недостатка воздуха сжимались.       — Аминь, — стонут они в унисон друг другу в рот, кончая.       Феликс прекрасен, каждый звук, выдаваемый им, каждое движения, а прикосновения… Такие прикосновения словно попить воды, но все еще не утолить жажду. А дьяволы, живущие в их душах вылизывают друг друга и питаются друг другом. ***       В доме стоит детский крик и звуки падающих с полок вещей, заперта в чулане собака лает безостановочно. А из телефона Минхо на столе доносится успокаивающее звучание саксофона. Он берет Феликса, у которого кровавые подтеки в уголках рта, за руку, целует кончики пальцев и приглашает в танец.       — Нам нужно поскорее сматываться, — напоминает Феликс, переступая через тело еще теплой, но остывающей женщины.       Минхо смотрит в его потемневшие глаза, наклоняется и целует, слизывая кровь на губах из перерезанной шеи отца убитого семейства. Поцелуй с привкусом метала, кофе и чужих страданий. Феликс показывает на стол и Минхо понимает, что они задержатся тут еще на некоторое время.       Они больны и как медик Минхо это понимает. Знает, что однажды вся их страсть останется картинками в воспоминаниях во время дрочки в одиночной камере горного Алькатраса. Но сейчас он хочет взять от жизни всё, взять так же как и Феликса на окровавленном столе под джаз, перебиваемый детским воплем.