𝔬𝔥, 𝔪𝔶 𝔡𝔢𝔞𝔯 𝔪𝔲𝔯𝔡𝔢𝔯𝔢𝔯

      

Самые страшные тени — Убей меня, Эйс! (feat. Конъюнктура)

Вельзевул — Убей меня, Эйс!

Hot fuss and day & age — the killers

⊙ ⊙ ⊙

2009, март

Мэриленд

Вашингтон, Клинтон

             В наушниках играет что-то спокойное. Не модное и попсовое. Похожее на электро или инди. Хотя, возможно это просто спокойная альтернатива или рок. Чёрт знает, что нравится этому нерадивому.       Мода — антоним для этого человека. Так можно и про бездаря сказать, что он вундеркинд. А вот именно Снайдер, закаленный жизнью в столь юном возрасте, при этом ещё и оклеветанный, казался старше лет на пять с этим его тяжелым, вечно уставшим взглядом и задумчивым выражением лица.       Они познакомились спустя полгода, как парень переехал и освоился в Клинтоне. Не сказать, что худший выбор. Большой город не без грехов и пороков, но относительная умеренность жизни на окраинах позволяла дышать полной грудью, заполняя её городским смогом. Тут и бывшее гетто от них достаточно далеко, чтобы не бояться переулков.       Мысли уходили стремительно вдаль. Учителю бы это не понравилось. Но, честно говоря, это ведь только ему нужна премия. М-да, только ради денег мистер Сайнс заставил его отказаться от просмотра «Дориана Грея» . Вообще-то он даже ущерб за потраченные на билет деньги не возместил!       «Ублюдок и мудак», — выразился Стэн, спустя полтора часа причитаний лучшего в школе, если не во всём Клинтоне, ученика. — «Хотя я так оскорбляю бедняг, ставя с ними в один ряд это».       К слову, Снайдер даже по-джентльменски отказался идти на последний сеанс один.       Победить ли на том конкурсе или нет, самому парню как-то не вперлось. Ну, будет ещё одна грамота в толстой папке наравне с другими. Если так посмотреть, даже сейчас Ксено может кинуть папку на стол директору любого здешнего университета или колледжа, после чего Уингфилда будут умолять остаться.       Руки дрожали, опыт почти завершен. Ещё две минуты и сорок девять секунд, после чего можно собираться домой. Оформить бланк можно и на выходных. Возможно, даже сейчас они успеют на «Дориана».       Но, скорее всего, вся вина лежит на недосыпе, сбитом режиме и стрессе. Точно, стресс и есть отпущенник!       Если бы не он, ни усталости, ни бессонных ночей, ни постоянной тревоги не было. И не было бы жгучего желания повернуться к другу, чтобы вновь поймать на себе взгляд из-под полуприкрытых век.       — Как продвигаются дела? — поинтересовался Стэн, потянувшись, словно кот у камина, что пригрелся у ног хозяина.       Ему также всё равно на людскую суету. Кажется, что даже о будущем он думает через призму равнодушия. Будь что будет.       — Могло бы быть и лучше, — слишком резко буркнул Ксено. Мысленно уже успел дать себе по лицу пятерней, протяжно завывая: «Вот идиот».       Однако ничего не произошло. По крайней мере из того, что предсказывал себе Хьюстон. Ни хмурой физиономии, ни скрипа зубов, ни испытывающего взгляда пронзительных зелёных глаз, что будто на толику грамма добавляли образу схожести с кошачьими.       Только тяжелый вздох и вновь музыка, что льется из наушников. Плеер покоится где-то в кармане, не в том, где перочинный нож и ключи, а рядом с сигаретами и зажигалкой, дабы не поцарапался.

⊙ ⊙ ⊙

      Иногда пугало, насколько хорошо он знал повадки друга. Как он за год с небольшим сошелся с ним, и вот, третий год не разлей вода. И что, что ни чёрта Стэн в физике не понимает, а на химии профан. У него есть Хьюстон и стойкое желание вляпаться по самые уши в дерьмо, но только на пару с будущим ученым.       «Ты интереснее других задротов, — пожимал плечами он, долго гипнотизируя носки и продолжая хрипло и тише на пару тонов, — и адекватнее некоторых взрослых скотин».       Точно.       Взгляд скользит по напряженной фигуре друга и вновь возвращается к шипящей склянке.       Родители Стэна, с ним на пару, подвергались нападкам местных сплетников. Что они националисты, неонацисты, состоят в секте, поклоняются злым богам Африки. Нганги на заднем дворе для пущего эффекта не хватает.       Отец Снайдера как-то предложил поставить огромный котел, чтобы ещё и шаманами прозвали.       Им было всё равно до того момента, пока любимого пса Стэна не застрелили, так как это «дьявольский пес». Опустим, что терьер мало походит на пса Люцифера. Он временами больше кота напоминал. Ластился и не любил выходить на улицу. Видимо, не без причины.       После того случая напряжение росло, а Ксено приплели в неонацисты и пророчили прийти в школу с автоматом. Но они ведь не в Колумбайн. Они не были двинутыми. И не хотели смерти никому, кроме педофилов — это отдельная история.       Тогда Снайдер избил деда, пока он приставал к четырехлетней малышке в кустах. Ужасное воспоминание, честно говоря. Ощущение слёз, которые пропитали влагой новые брюки. Девочка рыдала в штанину Ксено, пока Снайдер мочил ту мразь.       «Если бы была школа педофилов, я бы заявился туда с ружьем», — признался как-то Стэн.       Да, тот день наложил на их дружбу жгут, который невозможно распутать. Может, получилось бы растворить серной кислотой. Но хорошо, что к таким крайностям никто из них прибегать пока не планировал. Ксено тогда промолчал, но друга по плечу похлопал. Молчаливая солидарность, мол, я был бы с тобой заодно.       Вспоминая вроде такие незначительные мелочи, Ксено верил, что им и не представится возможности отпустить друг друга.       С кем же он упал в канаву, пока шёл к лесу, чтоб запустить самодельную ракету? Или шуганул сборище наркоманов, потому что те посчитали выстрелы Стэна по банкам облавой? А может быть, случайно попал на встречу культа поклонения, похожего на H Heaven’s Gate, которые молились выдуманному Иисусу из Техаса? А тот раз, когда парни решили прогулять урок и увидели, как две молодые учительницы целуются в пустом кабинете младших классов?       Да, наверное, их много чего связывало. Даже не в плане значимых событий или сетей привязанности. Просто до знакомства со Стэном у Хьюстона и памятных событий как таковых не было.       Они оба, кажется, не были удивлены, что в какой-то момент? видя одного из них, вслед могли крикнуть: «А где же вторая половина?», или «…Где друга потерял?».       Их считали единым целым. Неразлучники, которые были для общества слишком странными. На самом деле просто давно вышли за рамки консервативных норм общества. И это их даже не заботило. Когда уровень социализации уходил в минус или надоедало обоим, они синхронизировано начинали спектакль «Так как там с проектом, Ксено»? Может, они могли бы сыграть в одной из сценок в честь какого-нибудь праздника.

⊙ ⊙ ⊙

      — Ау, Кс… слы… но? Эй, Ксено? — тяжелая ладонь сжимает плечо сильнее. Расслабленно сидеть становится даже больно.       От того, как сильно впивается подушечка большого пальца в трапецию, хочется взвыть. Или ударить. Желательно горелкой. Прекрасно будет, если это красивое лицо размажется в месиво под точным ударом.       Но горелка всё ещё выполняет свое первозданное предназначение, а Стэн, пока что с правильными чертами лица — чует Уингфилд, со способностью друга влезать по локоть в дерьмо, ненадолго хлопает ресницами и жует фильтр сигарет, немного раздраженно и вместе с тем обеспокоенно переводит взгляд с жидкости в сосуде на впавшего в прострацию друга.       Реактив в пробирке уже заканчивал бурлить и выделять кислород. Темный взгляд следит за рукой, что ослабила хват на ссутуленном плече, стоило ясности всплыть со дна омутов.       — Что такое? — чуть сипло: «С непривычки», — думает Хьюстон, хрустит уставшим голосом подросток. Достойная голливудского фильма актерская игра почти не выдает неуверенность и скованность за неряшливость из-за переработки.       Перегрелся, вторит лжи тон, пока пытался закончить проект по физике, подготовить выступление перед показом макета Солнечной системы на астрономии и новым проектом по химии.       Нужно отдохнуть, прослеживается в дрожащих пальцах и гипнозе бедного реактива. Да, он уже успел остыть, пока Ксено тупо переводил не до конца осознанный взгляд с лица Стэна на его же ладонь, а после — на бедную стекляшку с жижей и осадком.       Губы рвутся, стоит произнести эту несчастную фразу. Приятная мягкая зелень темнеет, походя на хвою, стоит зацепиться за рубины наливающейся в трещинках крови. Взгляд сфокусированный, ясный, но по неизвестной причине потухший.       Так смотрят на упавшего с дерева ребенка: смесь лютейшего раздражения, печали и беспокойства. Но Ксено не падал с дерева, тем более не ранил себя во время эксперимента. Удивительное событие. Хьюстон тоже шокирован.       — Я сгоняю за сигаретами. Кстати, мы у тебя ночуем сегодня?       То, как чеканит это блондин, походит на лепет робота. Механический и холодный щебет подростка. Видимо, самому неловко, что застыл и пялился на чужие губы — и был замечен при этом.       Ксено хотел бы поговорить об этом. Расставить точки над «i» и понять. У него одного в паху тяжелеет, стоит ладони провести с нажимом по лопатке вниз? Что за трепет в груди, стоит задержать на друге взгляд?       Увы, ответов меньше, чем вопросов. Те копятся, незаданные и копошащиеся любопытным роем надоедливых мошек в самый разгар лета. Гниют и стынут, неприятно оседая, как порошок на дне пробирки.       — Ага, я постараюсь закончить к этому моменту.       — Твои дома? — с надеждой на отрицательный ответ вторит с равнодушием в тоне Снайдер. Хочешь или нет, а мотнешь головой на подобное. — Я повздорил со своими на неделе.       — Ты не рассказывал, — с толикой обиды бормочет Ксено. Благо это принимают за обычный занятой тон. По правде говоря, парень уже минут десять желает самостоятельно переместить ладони на плечи и размять себе их, — Сам знаешь, они до среды на свадьбе той фифы. — Поджав губы, получается как-то слишком тихо и жалко. — А что случилось?       — Ой, да это не имеет значения. Опять из-за ерунды плешь проедают. Ты знаешь моих.       Груз из «это не имеет значения» копится. Кажется, что плечи так-то не выдерживают, но Уингфилд не был бы собой, если бы не был мазохистом, хотя бы иногда позволяя себе открыто проявить подавляемую эмпатию. Не сейчас, он слишком вымотан этим днем.       — Думал, что рассосется и даже не вспомнят, — продолжает оправдываться парень.       — Так, а что такое произошло? — Отворачиваясь к менее интересной, чем жующий фильтр сигареты Стэнли, пробирке, — Да сожри ты её уже, не мучай беднягу.       — Я же сказал — ерунда.       — Стэнли Снайдер, — цедит Ксено, он чувствует затылком раздражение. Знает ведь, что после такого уйти от вопроса друг не сможет.       — Видели меня с одноглазым, — сдается, поймав изгиб бровей в отражении окна. Ещё и вздыхает тяжело, объясняя подробнее. — Это тот барыга, который заливал, что от минета губы увеличиваются.       — А если мять грудь каким-то определённым методом, то и она увеличится, — скрывая смешок, хрипит Ксено, подавившись из-за этого воздухом. — Уф… которого родители Лили посадить хотели за то, что он ей засадил?       — А ты помнишь, — хмыкает Стэн и всё же читает мысли друга, гладя плечи и разгоняя напряжение с мышц.       — У меня нет времени на деградацию через экран телевизора. Предпочитаю живую драму, — почти напевает Хьюстон, заканчивая с опытом.       — Да это на ромком тянет больше. А тебя тошнит от любого проявления телячьих нежностей.       — Неправда, ты вообще откуда это знать можешь? — бурчит Ксено и отводит взгляд от окна, чтобы даже через него не было видно шока.       Всё же он очень ошарашен тем, что друг помнит о его негативном отношении к сопливым парочкам, которые пытаются иногда сожрать друг друга. Но он правда не говорил об этом Стэну.       На секунду лицо исказилось в чистейшем удивлении. Он помнит, что такое же чувство он испытывал в раннем детстве: любопытство, утоляемое, но всё время не до конца. Когда он находил какую-нибудь невероятно увлекательную статью о том, чего не знал прежде.       Стэн всегда умел удивлять. И выводами своими, и действиями. Чаще всего он был прав. И в том, что Хьюстон похож на человека, который глушит кофе, на страдающего бессонницей, на ребенка, которому пришлось повзрослеть слишком рано. Он достаточно проницателен, чтобы делать выводы, что Ксено, трепетно охраняющий Цербером свое личное пространство, не особо притязателен к нежностям.       Нет, оно так и есть. Смысла спорить нет. Просто такие выводы — правильные и точные — делает он достаточно хорошо, чтобы привести в безумное торжество кого-то вроде Хьюстона. Таких людей мало.       Часто люди делали выводы, исходя из личных соображений. Надумывали и сами пытались приписать несуществующие черты и действия. Чего таить, Ксено время от времени сам подобным грешил.       Снайдер же был внимателен к деталям. Его выводы всегда были на почве тех или иных фактов. Внимательный и очень точный в своих предположениях.       Определённо идеальный кандидат на роль лучшего друга. Хотя можно ли так называть парня, с которым вы по счастливой случайности с периодической частотой оказываетесь в заднице? Вероятно, да. Кто ж ещё, если не Стэн?       — Ладно, сдаюсь. Так и есть. Ты не прекращаешь меня удивлять, — слишком сентиментально выходит. Словно на выдохе. Да и уставший тон схож с придыханием. Сарказм оседает на периферии говорившего и только. Обидно, что не получилось съязвить.       — Надеюсь, что это правда делаю только я, — саркастично цедит Снайдер — хоть у кого-то получилось. Благо, что он не собирается продолжать. Черты лица заметно смягчаются. — Купить что-нибудь? Колу или кофе там.       — Да, купи, — фыркает Уингфилд и с превеликим чувством выдержки и растоптанной гордости замолкает. Всё же обидно, что иногда не получается контролировать интонацию, но он над этим ещё работает. Плюс, он адски вымотан. На этот раз простительно.       А ещё раздражает, что это отлично получается у друга. И тон одноклассников, и учительские голоса.       И вот сейчас Стэн спародировал его маму, когда та начала выяснять, что делала под столом старшего Уингфилда секретарша. Ответ: «Да флешку она вставляла, клянусь тебе!» — не катит.       Снайдер и младший Уингфилд красные сидели в соседней комнате и делали вид, что вообще это не дом одного из них. Но когда аргументы посыпались снова и снова, заставляя уже даже не краснеть, а в попытке скрыть крики визжать от смеха в подушки, миссис Уингфилд услышала, что только она может так удивлять в постели и вообще она самая удивительная женщина в жизни отца Ксено. «Надеюсь, что это правда делаю только я», — саркастично выдала она.       Не то чтобы это было стыдно. Хьюстон под землю готов был провалиться. Прямо к его ядру. Смущенный поведением матери, Ксено посмотрел на серьезное лицо друга, которое тут же изменилось, и он с грохотом свалился за кровать, не сдерживаясь и смеясь так громко, что это уже даже не смех, скорее галдеж.       Говорить такую фразу тоном его матери — запрещённый прием.       — Хорошо, тогда встретимся у тебя? Мне ещё домой заехать надо по-тихому, — цыкает подросток и косится на улицу. Там сейчас слякотно. Очень неприятная погодка, они не ожидали внезапного похолодания. Хотя Ксено предупреждал, но он не слушал его, — захвачу свои.       — Мой дом — не твое убежище от родителей. Хотя кому я это говорю? — закатывая глаза, тактично замечает Ксено и слишком громко хлопает дверцей сейфа для хранения реактивов. Ладонь ложится на холодную поверхность и отточенным движением комплектует бумаги в аккуратную стопку. — Ты их хоть предупредишь на этот раз? Волноваться будут.       — Они меня не предупреждают перед выносом мозга, — Стэн откашливается и тоненько верещит голосом своей матери — ещё одно доказательство его таланта пародировать чужие интонации и голоса, — Стэнли Снайдер, хочу предупредить, что с шести до восьми мы будем иметь твой мозг, уши и нервную систему без особого смысла, так как мы не воспитали тебя достаточно добропорядочным, чтобы доверять результату этого самого воспитания. А также не следили за твоим психологическим состоянием, отпуская гулять с незрелыми кузенами, которые приучили тебя к сигаретам. Будь добр, освободи для нас вечер, ведь мы всё равно его займем. А так твои дела, как минимум, будут отложены заранее. И напиши своему лучшему другу, что ты не пойдешь с ним в лес, чтобы мучить несчастный алюминий пулями. У тебя есть родители, и ваши планы их не интересуют. Даже если тебе очень хочется провести с ним время. И так чуть ли не спите друг у друга каждый день…       — Понял я, не продолжай, — прервал тираду пародии на миссис Снайдер Ксено, усмехаясь по-доброму на подобную шутку. Они давно никого не стебали.       Но Хьюстон быстро берет себя в руки, отворачивается и утыкается в тетрадь, что заполнена каллиграфическими элементами и цифрами уравнений. Нарочно кривится и морщится, следя за другом. Тот по плечу по-дружески хлопает. И слышен только скрип двери с эхом шагов, что отпрыгивали от стен, словно попрыгунчики из автоматов.       Вся эта ситуация с одноглазым не только родителям Стэна не нравилась. Зная, что этот отбитый и не такое творил, слыша слухи о детях, которым он насильно в вену что-то вводил, за этого курильщика было страшно.       Конечно, они не были в тех отношениях, когда могли себе позволить друг друга наставлять. Это дружба. Тут можно пошутить или посоветовать, но наставлять. Это услада ревнивых парочек или партнеров, когда настоятельно требуешь оборвать с одним наркоманом все связи. А то вдруг подсадит? А зная любовь Снайдера к «покурить»…       Голова болела нещадно. Было нелегко даже смотреть на свет. Темный ореол в слепой зоне давил на виски, и голова — тяжелая, наполненная навязчивыми мыслями, формулами и законами — кружилась. Казалось, будто он под прессом, и на него опускалась наковальня: медленно, с чувством, смакуя хруст бедной черепушки.       Бросить всё как есть — не вариант. Хочешь ты или нет, но убирай за собой всё. Даже если это не по твоей инициативе устроено. Хотелось уже поскорее покончить с этим и пойти домой. Несмотря на хмурую погоду и серость за окном, Ксено подумывал просто трусцой шмыгнуть к дому.       Когда на Алан Драйв появился вариант покупки дома, родители тут же заключили договор. Кажется, что с малых лет все его шаги и хобби были предусмотрены. Возможно, он был таким смышленым из-за расчетливых родителей и родственников.       До одиннадцати он не понимал, что с ним что-то не так. Казалось, что он отличался лишь багажом знаний, однако с появлением Стэнли стали заметны эти нюансы. С других детей не требовалось знать новости недели и разбираться в политике. Их наказывали за испачканные брюки, а не вторые и третьи места на олимпиадах.       Кажется, Стэн стал тем, кто сделал из механического мальчика живого человека. Поэтому родителям не нравилось, что дите возвращается домой поздно или приводит домой других. Никогда не нравилось, что он общается с кем-то, кроме детей своих друзей. Им не нравилось, что ему стало всё равно на политику и новости. Что у него появились более интересные собеседники. Те, кто слушал его с обожанием и питал симпатию из-за харизмы, а не первых мест на олимпиадах.       После скандального побега — первого и последнего — они стали нейтральны к Стэну и лояльны к успехам сына. Нет, требовали, конечно, блестящей учебы и первых мест. Но, по крайней мере, отстали с раздражающими новостями и политикой.       И, кажется, ничего не поменялось, но эта мнимая нейтральность в общении с ребенком буквально спустила поводок, позволив ему стянуть кандалы контроля интересов. Оказалось, что у Хьюстона неплохие навыки игры на скрипке.       Ну, предрасположенность есть. У него получилось достаточно быстро понять технику игры, а от этого до игры, как говорила миссис Снайдер, как от дивана до холодильника — идти лениво, но сам путь очень приятен. И она шаркала до кухни, смеясь устало и хрипло.       Выключая свет, Уингфилд с неподдельным удовольствием заскользил по плитке. В некоторых местах треснувшей, но хотя бы выдраенной до чистого серого без разводов хлорки. В школе вечером пахло по-особенному — как утром в больнице, но приятнее и не так мучительно спиртно.       Пахло мелом и чистым полом, вымытыми досками и проветренными коридорами, мокрыми перилами и спертым воздухом — в классах. Всё казалось сюрреалистично пустым, скучающим по детям и людям. Как бы ни хотелось признавать, а в пустых больницах, торговых центрах и школах была своя атмосфера.       Когда идешь по пустым коридорам, смотришь по сторонам, и ни души. Хочется поскорее смыться.       Что-то нехорошее веет от безлюдных мест — всегда так было. И лес за домом его, и пустыри, и пустые помещения. Молчаливые. Таящие в тени своей зловонную хтонь с гнилью. Молчащие о лютом, о чем думать не хочется. От чего мысли тяжелой, густой и вязкой слизью тянули в груди к земле, питая её своей злобной ненавистью.       И взялись эти пороки из ниоткуда, если так посмотреть. Просто что-то нехорошее напрягало. Этого напряжения хватало, чтоб рычаг тревожности долбил по мозгу. Кричать: «Что-то не так, оглядись».       Отгоняя тупые по природе своей мысли, Ксено находит свой шкафчик на втором этаже. Шаркает к нему, окрашенному в черно-белый и с новым замком, который, вообще-то, сам сконструировал.       Выплавил в домашних условиях. Его гордость, его малыш, который отличается особой элегантностью и готическим орнаментом, потому что он просто любит это.       Если сделать отступление к орнаменту, пока подросток натягивает другие ботинки, то стоит сказать, что патриотизм не мешал Хьюстону воздыхать по европейским красотам.       С одной стороны, это величественный Нотр-Дам де Пари, готические церкви с высокими куполами, замками с залами, где в девятнадцатом веке сам Наполеон кружился в танце со своей супругой.       С другой, каким образом Америка не пришла к тому же? Ведь она была колонией самой Европы. Но почему они не построили ни одной величественной арки? Где замки? Готические церкви и памятники полководцам? Высеченные в скале физиономии вообще не сравнятся со скульптурами эпохи Возрождения. Он хоть и был ближе к науке, но в элегантности архитектуры что-то да смыслил.

⊙ ⊙ ⊙

убей меня нежно — yukimura, Stephan Pie

Tag, You're It — Melanie Martinez

      Запахивая пальто и закидывая сумку на плечо, он поспешил вниз, к выходу.       Если так посмотреть, то по чистой асфальтированной дороге до дома где-то двадцать минут. Это с учетом луж и остановки у почтового ящика. А так как Стэн скоро должен приехать, плюс оба подростка голодные из-за очень приятного досуга — при поддержке мистера Сайнса и олимпиады, чтоб он получил заражение на уроке анатомии, — сказать, что желудок начинает переваривать сам себя, будет точнее, чем расчет числа Пи в уме. Если это делает Уингфилд, конечно.       Через лес, конечно, не так легко пройти. Однако пролесок длиной в жалкие два километра давал фору аж на десять минут. Это как сравнивать, что длиннее: гипотенуза или катеты. При сложении всегда гипотенуза меньше, считайте, аксиома.       На улице не то чтобы очень холодно. Просто промозгло и раздражающе ветрено. Из-за порывов холодного воздуха в лицо из раза в раз приходилось отворачиваться. Как бы получать волосами, выбивающимися из укладки, не комильфо, зато не песком в глаза. И на том, как говорится, спасибо.       Идти тяжеловато, но это из-за открытого пространства. До лесочка нужно было прошлепать по глиняной дорожке, собирая всю грязь на чистых ботинках. Только утром отмыл после полигона, а теперь вечером снова этим заниматься. Он уверен, что припашет друга, мол, он придумал, кушал за его счет и ещё ночью будет свои пятки холодные к нему, бедному, прижимать. Моральный ущерб необходимо компенсировать.       Но, благо, идти приходится по тропинке — спасибо собачникам, — а не через открытое поле, без намека на человеческие променады. В тёплое время года здесь часто играли в футбол, а летом устраивали пикники подростки. Эта тинейджерская романтика ему претила, но он зачастую просто выкидывал эту ненужную информацию из головы.       Вот появлялись первые кусты, под ними приятно лежать летом. Читать книгу и пить лимонную воду. Она у Стэна всегда получается очень вкусной. Достаточно кислая и сладкая, в нужных пропорциях и без горечи.       Он никогда не говорит, как получается. А Ксено и не интересуется. Лежит на пледе, читая очередную книгу, и изредка кидая взгляд на профиль друга, что по-хозяйски оккупировал его живот, словно Хьюстон его личная подушка. Из дома взял, положил и задремал.       Но будь он хоть чуточку против, то не позволял бы Снайдеру такой наглости. Однако ему даже нравилась эта редкая близость. Не та, где они хлопают друг друга по плечу или здороваются.       Другая, более интимная, по мнению Ксено. Что-то на грани близости и доверия вне отношений. Что-то намного горячее касаний и страстнее поцелуев. Это так заводило, но он старательно держал себя в узде.       Впрочем, все те события происходили летом, а сейчас начало весны. Март выдался дождливым, слякотным, ветреным и очень студеным. Вроде снег почти весь растаял, а лед на прудиках потрескался и частично растворился в холодной воде, но что-то не давало теплу пробиться в серый город. И почек видно не было, всё слишком тусклое.       Ксено осматривается, насколько ветер позволяет повернуть голову, отмечая про себя незыблемую тоску. Весной тут даже не пахнет, а это очень неприятно. Он любил весну. Как бы не раздражали надоедливые насекомые и назойливая мошка, но было в этом времени года что-то свое.       Например, свежесть: утром так приятно идти через лес в школу. Не то чтобы он любил тащить ноги по влажной почве и потом тратить время на отмывание обуви. И вообще, причиной не служит Стэн, что любит трусцой нестись к его дому, якобы разогреваясь перед утренними тренировками.       Просто приятно дышать. В принципе, дышать утром как-то легче.       По щеке проходится незамеченная ветка, и приходится выползти из трущоб мыслей, дум и воспоминаний о чем-то хоть сколько-нибудь хорошем.       Упасть, запутавшись в корнях или поскользнувшись на нерастаявшем снегу, не хотелось от слова совсем. Больной поясницы или подвернутой лодыжки не хватало.       Ксено шикает, царапая ладонь о кору старого клена, и тащится дальше, в некоторых моментах вспоминая все минусы идти через лес без Стэна.       Во-первых, он обычно шел первый и придерживал по-джентльменски ветки перед другом. Во-вторых, это тупое чувство, что за тобой следят. Смотрят вслед, словно за косулей. Вот-вот кто-то пробежит сзади за кустом.       Хьюстон дёргается в сторону. Удар приходится в левую лопатку. Он припадает к стволу. Дыхание спирает, легкие сокращаются всё быстрее и быстрее. Кто-то точно громко вздохнул сзади. Ему не могло это показаться.       Вон там, за двумя близко стоящими молодыми соснами. Куст всё ещё трясется, будто кто-то задел его. А может и ветер. Но ветер имеет тенденцию константы: он постоянен, переменность предсказуема и оправдана. Ветер не умеет дышать громко, словно возбужденно, с противным придыханием.       В груди всё сжимается. Тревожность никогда не идет ему на пользу. Лишние нервы, лишние мысли. Ещё и успокоительное пить приходится. Но как тут не беспокоиться?       Ксено вздыхает и трет кулаком глаза. Это всё перенапряжение. Даже если здесь и есть кто-то — он мало похож на женственного мальчишку. Он, конечно, не очень крепкий в комплекции, но достаточно прыткий в моменты, когда лицо в опасной близости от кулака. Не всегда ведь Стэн заступиться успеет.       Отталкиваясь от ствола, Хьюстон плетется дальше, переминаясь перед поваленными деревьями, чтобы перелезть через ствол — лень сильнее страха.       Пусть на несколько секунд он уязвим, словно новорожденный котенок. Это не мешает всё же оглядеться вновь.       Когда слева снова хрустят ветки, Ксено уже даже не напуган. Он как зверь, готовый с места сорваться. Нет, что вы, это не страх, это инстинкт самосохранения. Бей, беги или замри. Все дела.       Останавливается. Медленно поворачивает голову на звук. И… замечает тень, что скрывается за деревьями. Она движется от него, ближе к школе. Парень запоздало понимает, что это был собачник. Благо, не побежал.       Он вздыхает спокойнее. Правда, всё равно напряженно застывает. Вглядывается в отдаляющийся силуэт.       Аккуратной поступью пятится. Дышит глубоко: на вдохе считает до трех, на выдохе — до пяти. Руки трясутся сильнее положенного. Это немудрено, но всё равно неприятно. Хочется трясучку унять.       Холод колется, вгоняя тонкие иглы поглубже. Из-за этого даже телефон получается разблокировать не с первого раза.       Сообщения от Стэна, родители звонили утром — пропущенный так и не убран. Он поворачивает дисплей на теневую сторону. Без солнца тут всегда темень. Поваленные стволы часто служат укрытием наркоманам.       Но видны тени и голые кусты. В тени ни души. Ксено сдавленно охает, чувствуя пульсацию в ладони. Видимо, поцарапался ещё сильнее, пока перелазил через дерево. Не суть.       Он всё ещё пятится. Слышен лай собак вдали. Порывы ветра шелестят ветвями кустарников. Деревья скрипят. Страшно до ужаса. Не любит он через лес ходить в одиночку.       Ещё и Стэн с этими новостями от отца. Пропали уже пять девочек, какая гарантия, что только на девочек фиксация у извращенца? Мальчики тоже ведь пропадали, просто о них не так громко шепчутся. Мелят, что сбежали.       Неохотно он припоминает: гуляли с собаками в лесочке. Совсем недалеко от школы. Возвращались домой. Оставляли собаку и уходили под предлогом каких-то дел или помощи. Задушены собственным нижним бельем. При жизни над телом издевались ещё как минимум несколько часов.       Спасибо, Стэн. Ты такой крутой друг. Знаешь, что Хьюстон живет в шаговой близости с этим грёбанным лесом, с треклятой стройкой, с пустырем в пятнадцати минутах. Но лучше вот так припугнуть. Ведь это так весело!       «Придурок», — думает Ксено. Задыхается, не в силах успокоить тревожность и перестать трястись. Вот-вот уже прямая тропа до дома.       Но это чувство, когда за тобой следят, не отпускает. Хотя никого нет, он не слышит шорох одежды и хруст веток. Только собственное быстро колотящееся сердце.       Шаг. По спине стекает холодная капля соленой воды, а рубашка насквозь промокла.       Шаг. Под ногами громко хрустят ветки. По телу пробегает разряд тока. Ксено прекращает дышать, лишь жмурится и через стиснутые зубы выпускает воздух.       Шаг. Взгляд с деревьев резко опускается на ладонь, что держит источник света. Она как раз поцарапана. Она трясется, словно у наркомана. Дайте ему дозу. Помогите найти вену.       Шаг. Глаза щиплет от подступающей влаги. Нет, он не станет звонить Стэну. Хотя всё равно открывает его контакт. На всякий случай.       «Я просто словил паническую атаку», — утешает сам себя Хьюстон. Как он далек от истины.       Шаг. Живот скручивает, а во рту першит. Чувствуется подступающий желудочный сок. Тошнота не отпускает спустя пару десятков секунд.       Ксено делает вдох поглубже и опускает руку с телефоном, поворачиваясь, чтобы уйти.       К его рту и носу прижимают жгучую, противно пахнущую и мокрую марлю. Затылок сильно ударяется о ствол дерева.       Из груди едва вырывается писк. В глазах темнеет: непонятно, от удара или от раствора, который обжигает нежную кожу щек.

Но даже так…

Он видит знакомое лицо.

      — Хьюстон, ты чего эт? — кряхтит знакомый голос, а к нему непозволительно близко жмется сосед.       Сутулый, длинный старик. Ему на деле недавно пятый десяток только стукнул, но это не мешает выглядеть паршиво.       Ксено хочет вырваться — он может. Он хочет в это верить. Только тело уже обмякшее — в сознание, пока что, — и ватное не в его власти.       Он всё ещё чётко ощущает длиннопалую ладонь с крючковатыми пальцами. Он на них часто смотрел: со сбитыми костями, с сухой облезшей кожей, с язвой на тыльной стороне левой руки. Противно костлявой и скорчившейся. Ужаснее только понимать, что ладонь, которую пожать в знак приветствия не хотелось из-за грязных ногтей и смрада какой-то непонятной гнили, сейчас стискивает его ягодицу и пытается стащить брюки.       Видимо, из-за того, что Хьюстон был обескуражен, что ещё мягко сказано, это было принято за потерю сознания. Его рот и нос наконец не сдавлены марлей, благо не дышал. Да и воздух уже был на исходе.       Он захлебывается в собственной слюне и крови, когда ему насильно захлопывают рот, чтобы он дышал нормально.       Его ноги пытаются раздвинуть. И всё равно, что мычание становится громче. Безразлично и то, что Хьюстон уже раз пять точно отдавил ногу этому ублюдку.       Он никогда так никого не боялся, на самом деле.       Сейчас не до шуток.       Когда пуговицы у пальто начинают продеваться в петельки, в паху мочевой пузырь пульсирует. Ксено смотрит загнанно, хоть и не прекращает попыток дышать, раз с перерывами на секунд пять-десять. Он будет в сознании столько, сколько потребуется.       Возможно, будь он более эмоциональным, то уже и обмочился бы. Правда. Стоит ладони начать шарить под джемпером, как собственные дрожащие руки тут же впиваются в неё ногтями.       Парень дёргается снова и снова, всё активнее. Бросив попытки отцепить от себя пальцы, Ксено впивается ногтями в щетинистые скулы. Ногти царапают веки соседа, и тот шипит, начиная грозно ругаться на португальском и английском с лондонским акцентом.       Ксено на секунду замирает и тут же пинает по ноге, ниже колена, точно в кость. Будь он сильнее, как Стэн, например, точно сломал бы.       Увы, получается только выскользнуть из рук, но его всё равно хватают и уже валят на землю, садясь сверху.       Ко рту снова прижата ткань. Только вот вместо продолжения домогательств следует хватка на челке. Он возится и ударяет по локтю, из-за чего первые несколько секунд мужчина пребывает в оцепенении. Этого хватает, чтобы Ксено вдохнул свежий воздух полной грудью.       Да, вдох получается слишком рваным, но крик всё равно достаточно громкий. Его легкие горят, как и солнечное сплетение, куда приходится удар. Он уверен, собачник или соседи слышали его.       Должны.       Пожалуйста.       Хоть кто-нибудь.       Стэн…       По щекам горячими ручьями стекают слезы, по затылку за шиворот стекает столь горячая жидкость. Он чувствует, как кровь пропитывает ворот рубашки и землю под ним. Слышит, как пульсирует в том месте. И шум крови в ушах, и грохот сердца он тоже слышит. Только больше сделать ничего не может.       Рука, сжатая в кулак, в его волосах, теперь с силой снова и снова заставляет биться затылком о камень под головой.       Капли крови впитываются, пока голова кружится, а из горла вырываются хрипы. Руки слишком слабы, но всё равно пытаются — слабо, но пытаются — оторвать от себя чужие.       В глазах капилляры лопаются, и ресницы мокнут от нескончаемого потока соленой воды. Его выворачивает от одной мысли, что к телу прикасается кто-то чужой.       Да и он не позволит этому извращенцу сначала взглядом раздевать себя на протяжении последнего года, а теперь касаться так, как не позволено никому.       Вторая рука наконец справляется с ремнем. Мужчина намерен стянуть брюки. И это так близко к началу конца. Ксено фыркает и пинается, пытаясь хоть как-то от себя оторвать, сопротивляясь до последнего. Ну уж нет, так дело не пойдет.       Ксено принимает последнюю попытку и толкает мужчину в тот момент, когда мелькает что-то темное и цилиндрическое, вытянутое, словно труба.       Этот гулкий удар раздается слишком громко в ушах Ксено, хотя, казалось бы, не его бьют. Он смотрит на стеклянный взгляд, что сверлит его сверху. Чужие глаза закатываются медленно.       Чувствует, что на него валится тело. Благо оттолкнуть успевает. Лежит и смотрит на завалившееся тело.       Руки трясутся. Он тянется к шее и заставляет себя прижать ладонь к сонной артерии. Пульс есть. Позволить себе вздох облегчения Хьюстон не намерен, однако из-за неподдающегося контролю тела его слышно слишком отчётливо.       Он поднимает взгляд с рухнувшего тела на испуганные зелёные глаза. Кивает, мол, не убил. И выползает из-под ног старика, пиная тело, словно мешок. Времени свалить у них есть, они не собираются тут ждать пробуждения спящей красавицы. Больно много чести.       Стэн смотрит немигающе. Двигается на автомате и оседает рядом, сгребая в охапку и сжимая слишком сильно в объятиях. Его трясет, как и Ксено. Впрочем, они не способны отдавать себе отчёта.       В этом жесте секундной слабости Хьюстон слышит, как об их груди с обеих сторон бешено бьются горячие органы.       Стэн пахнет сигаретами, мятной жвачкой и дымом, немного сыростью и дезодорантом. Он дышит рвано и сжимает плечи друга до хруста и боли.       Затылок всё ещё сильно болит. Ксено даже жалуется, но уже не понимает, нормальна ли его речь. Скорее выходит что-то скомканное, зато понимание, что не сотрясение, внушает хоть какую-нибудь надежду.       — Пошли, — хрипит он и помогает другу встать.       Снайдер по-джентльменски закидывает на плечо чужую сумку и ждет, пока друг застегнет пальто и соберет пуговицы. На всё у них уходит от силы минуты две, они же не идиоты, чтобы дожидаться прихода в сознание возможного убийцы.       Так как дома были в относительной близости от них, идти было недолго. Они молчали до конца пути. Лишь под конец перебросившись шутками о новой машине у дома вдовы мисс Тренд. Какой это был старый, новый, будущий муж? Третий? Женщина точно травит бедняг.

⊙ ⊙ ⊙

      На кухне тепло.       Стэн курит на пороге чёрного входа, иногда оборачиваясь, когда Ксено особенно громко говорит сам с собой из глубины дома. Эта привычка стала его неотъемлемой частью. И это ожидаемо, однажды он обмолвился, что родители часто берут командировки, так как это достаточно прибыльно.       Нехотя всплывают воображаемые ситуации, когда маленький ребенок, совершенно один в пустом доме, сидит в окружении стопок книг. Листает их и думает о космосе, о невероятной красоте звезд и далеких галактик, о мире в целом. Вероятно, ему не хватало общения со сверстниками. Скорее всего, из-за эгоизма родителей он даже не знал, как разговаривать с другими детьми.

⊙⁠ ⊙ ⊙

      При их первой встрече Снайдер подумал, что Ксено выглядит не на свой возраст. Думал, что он старше, потому что и речь, и мысли, и смешные саркастичные шутки, что слышались время от времени, не должны были произноситься устами ребенка. Ну или сверстника. А потому-то он, будучи совсем зелёным, без внимания со стороны старших кузенов, так тянулся к кому-то столь харизматичному.       Это почти то же самое, что общаться со старшим братом или сестрой. Кажется, что вас допускают на новый уровень. Кажется, что это так круто — тусить с более взрослыми ребятами. Кажется, вы превосходите всех ровесников, потому что с вами говорят старшие ребята. Так же и тут.       Со Стэном никогда не разговаривал старший брат — его для этого попросту не было. Кузены задирали его, потому что он отличался внешне. Они были крепкие, коренастые, красивые брюнеты с широченными плечами и смуглой кожей. Он же пошел в родню матери: блондин, бледный и угловатый. Те мышцы, что он мог набрать, вровень не шли с отцовскими генами.       Когда кузены приехали в Клинтон, то Стэн с досадой смотрел, как они говорили с другими детьми, а не с кровным родственником. Было так обидно. Это почти предательство родства. Почему они выбрали каких-то мальчишек, а не его, кузена, сына их дяди — брата их отца? Почему так несправедливо?       Тогда он почти готов был разреветься. Но держался. Он хотел быть мужественным, гордо вытерпеть это унижение. Хмыкнуть что-то крутое, вроде «Общаетесь с равными по уму», развернуться и уйти на задний двор делать фигурки из палочек перочинным ножом, который отец купил специально ему. Или ещё круче — в гараж: изучать машину отца, которую он пообещал подарить ему, когда стукнет пятнадцать.       Отец Стэна всегда был лучше других родственников. Он переехал почти в столицу. Снимает хороший дом. Вышел за прекрасную женщину, которая окончила университет в Лондоне и имеет высшее образование. В отличие от других, ребенок у него не злоупотребляет. Учится в хорошем заведении. Не водится с хулиганами.       И вроде Снайдер должен гордиться. Он лучше кузенов, круче. И его родители такие невероятные люди. Но… почему тогда так обидно?       Стэн в тот момент мог только смотреть на других мальчишек, почему-то выделенных, почему-то более одаренных в глазах своих старших. Губы тряслись, а глаза щипало, но он терпел. Терпел это унижение от самых близких, но чувствовал, как в грудь по рукоять вонзили кинжал этого предательства. Низкого и такого ядовито-горького.       Сзади послышались переговоры других детей, которые, видимо, шли домой к одному из них. У самого крупного мальчишки в руках была коробка с какими-то проводами, железками. Девочка несла пакет с маркерами и красками. Впереди них шел он, одетый словно сын очень богатых родителей. С уложенными волосами и этой сраной бабочкой и в выглаженной рубашке. Его шорты ниже колена были настолько прямыми, как будто он не ходил даже. Жилет сидел словно шитый точь-в-точь на него. Он нес коробку с картоном и проводами, по виду, ему явно тяжеловато, но показывать этого намерен он не был.       «По статистике, — специально тихо начал он, обернувшись к другим ребятам, — подростки общаются с детьми помладше не потому, что добрые и хотят быть фигурой примера для них, а потому, что среди сверстников они — изгои».       «И что это значит?» — девочка наконец отвлеклась от разглядывания карточек какого-то смазливого актера.       «Ну, они же выглядят авторитетами. Крутыми там, в глазах детей, вот и тусят с ними. Вот представь, ты ведь для восьмилетних будешь крутой. Так же и они. Сидят там как короли, а на деле шуты гороховые», — он хмыкает и смотрит высокомерно, будто сверху вниз на таких крутых взрослых ребят. Он прикрывает глаза, и чудится Стэну, что он явно хочет съязвить что-то обидное, однако замечает его и не смеет больше ничего сказать. Захлопывает рот так резко, что зубы щёлкают.       Они тогда впервые пересеклись, но то была грандиозная встреча. Снайдер долго ещё думал о мальчишке с бабочкой, пытаясь угадать, в каком он всё-таки классе: седьмом или шестом.       Пересекались тем летом их маленькие группы часто. То в магазине, то у кинотеатра, то около леса. Стэну ничего не оставалось, как таскаться за кузенами, потому что за ними таскались другие ребята. Смелости не хватало подойти к тем крутым, что иногда мелькали в его поле зрения, то с железками, то с красками, то с проводами.       Когда он набрался смелости и отошел от мальчишек и кузенов, подойдя к ребятам с паровозиками, что раскрашивали на сиреневом пледе, он неловко поздоровался и спросил, что они делают. Все же летом не раз эта троица носилась туда-сюда с коробками. Интересно было до жути, однако смелости было меньше.       «Знаешь ведь маленькие железные дороги с поездами, которыми можно управлять пультом?» — первым подал голос мальчишка с бабочкой.       «Знаю, недавно вышла новая серия вроде. Там она с мостиками всякими», — неуверенно начал Стэн. Мальчик кивнул и похлопал по пледу, кидая взгляд на курящих кузенов позади. Они даже не обратили внимания на ушедшего блондина.       «Мы делаем такое же, только в домашних условиях, — гордо заявил он, — Только кажется, что сложно, но на самом деле нет. Тут затраты детали, но мы брали их из магазина компьютеров. Нам их почти задаром отдали».       «Мы сделаем даже круче, — вклинилась девочка. — У нас и цвета ярче, и дорога больше. И вагончики, — она покрутила в руках разукрашенную игрушку. — На-амного лучше».       «Присоединишься? Лишняя пара рук не помешает. Ты, я заметил, частенько бездумно таскаешься за теми имбецилами. Меня зовут Ксено», — ему протягивают ладонь с загрубевшими кончиками пальцев.

⊙ ⊙ ⊙

      Он дёргается, когда на плечо ложится горячая ладонь с шершавыми кончиками пальцев. Затылок болит от удара об косяк. Даже мат вырывается сам по себе, когда он жмурится и сгибается вдвое от этого, потирая ушибленное место.       — Я тебя раз пять из спальни звал. Ты в порядке? — Ксено испуганно осматривает друга и щурится от падающего на них света.       — Задумался, — бурчит злобно парень, поднимая взгляд на друга. — Что?       — Спрашивал, будем мы кушать или пойдем сразу. Целый день в школе, как-никак. И не огрызайся на меня, не я тебя заставил удариться в мысли, — фыркает Ксено и выпрямляется, косясь на лес. Скрещённые с самого начала руки напрягаются сильнее.       — Прости, ты прав, твоей вины тут нет, — бросает Стэн и опирается на ноги друга, используя их как опору для спины. — Я думал взять что-то вроде батончиков, а потом плотно поесть уже после стрельбы. Мы уже опоздали на сеанс, да?       — Давно уже, — горько вздыхает Ксено. Ему нравилась атмосфера книги, и он хотел попасть на Дориана. Очень хотел. Это до сих пор видно по недовольному выражению лица. — Этот не выходил из леса? Или ты настолько был в себе.       — Настолько, — вздыхает Стэн и хмыкает. — Зато я его хорошенько прибил там, в лесу.       — Хоть бы не насмерть. А то у нас будут большие проблемы, — с горькой ухмылкой соглашается Ксено. — Так сильно ударил меня, гад. Затылок болит.       — Он тебя ещё и трогал, — сухо отзывается блондин, скрипя зубами.       — Спасибо за напоминание, — пробубнил Ксено, передёргивая плечами, чтобы скинуть накатывающее отвращение и тошноту от факта контакта с тем уродом. — Противно даже вспоминать. Ненавижу, когда меня трогают в сексуальном подтексте, омерзительно, — он смешно морщит нос и отводит взгляд в сторону. — Потом хочется помыться. Желательно с хлоркой.       — Ты настолько не любишь прикосновения или это распространяется только на прикосновения в сексуальном плане?       Стэну неловко задавать такие вопросы. Они не особо часто говорят по душам, хотя зачастую инициатором является именно Ксено.       Заводить темы о чем-то личном так неловко. Кажется, что сейчас над тобой посмеются и пошлют куда подальше.       Однако Хьюстон не такой. Он долго смотрит на друга, задравшего голову. Точно в заинтересованные зелёные глаза своими глубокими, практически чёрными. Хмыкает так, как умеет только он. И от одного звука в груди теплеет. Отходя медленно, он не прерывает зрительного контакта, садится рядом на холодный пол.       — Ну, я не асексуален, конечно. Мне просто… ну, неприятно такое от незнакомых людей. И от тех, кому я не доверяю. И тех, кто мне не привлекателен внешне. Почти от всех. То есть…       Ксено смотрит в сторону и нервно жует тонкую верхнюю губу. Видимо, объяснить, что у тебя внутри, сложно в такие моменты не только Стэнли. И это радует. Одновременно и спокойнее на душе, и неловко от того, что в неудобное положение загоняет теперь сам.       — Тебе приятно, только когда ты сам хочешь человека? — осторожно интересуется Снайдер, опираясь спиной на косяк и снова закуривая. Он достаточно хорошо видит выражение лица Хьюстона, чтобы понять, что попал в яблочко.       — Ну да. Плюс, я бы не сказал, что у меня высокое либидо. Скорее что-то среднее. Я не так часто хочу передёрнуть, — из-за неловкости темы Ксено ерзает, но продолжает. — И знаешь, я иногда испытываю что-то вроде сексуального желания. Но это не так сильно видно. То есть…       — Ну, у тебя не встает, но ты понимаешь, что не против.       — Да! — Ксено щёлкает пальцами и продолжает. — Я не то чтобы сильно хочу. Я просто понимаю, что то или иное кажется мне сексуальным. Не стану же я… блин, ну не будет же у меня вставать на чьи-то руки.       — А, понял. Везет, мне прямо-таки неловко, когда встает на человека. И… ну, не скажу, что у меня тоже высокое либидо. Просто время от времени что-то меня очень сильно заводит. И зачастую это один и тот же человек.       — Ну, думаю, нормально, что на объект симпатии ты так реагируешь. На то он и объект симпатии.       — Это вообще-то очень неприятно. Мне самому от себя мерзко, что я так о человеке думаю, — возмущается парень. На его щеках в тусклом свете почти севшего солнца разлито смущение клюквенным морсом. Стэн даже засматривается на долю секунды, как красив румянец через сизый дым сигарет. — Что бы ты делал, если бы у кого-то на тебя встал?       — Ты видел, чтобы я делал, — сухо бросает Ксено. — Мне было бы мерзко. Ну, в обычной жизни, а не в такой ситуации. Не прямо сильно. Да, — он кивает своим мыслям, — скорее не мерзко, а неприятно и неловко. Но отношение к человеку у меня бы поменялось. Тут нет смысла врать.       — А… если бы у друга на тебя встал? — Стэн специально выдыхает дым в сторону, чтобы не было заметно интереса. За годы дружбы Уингфилд научился распознавать его на нечитаемом для других лице.       — Мне было бы неловко и неприятно, но я бы постарался об этом забыть, как о недоразумении. А ты?       — Смотря у какого друга, — пожимает плечами Стэн. — Поедим, пока говорим?       — Сам отказывался, сам предлагаешь. Ты оправдываешь стереотип, что подростки спонтанны, — временный хозяин дома поплелся к холодильнику. — Улицу закрой, дует.       — Извините, сир, — поднимаясь вслед за другом, Снайдер запирает дверь и лишь на долю секунды кидает взгляд на дом Филиппа.       Он небольшой, но заметно потрепанный годами. Белая штукатурка посерела из-за пыли, дождей и грязи. Облупленная на углах, она вот-вот грозилась упасть к таким же облупленным частичкам.       Под самой крышей чёрными полосами, словно мазками мелков из детского набора для рисования, видна была плесень. Влажность от леса, отсутствие какого-либо ухода за домом показывали только безответственность хозяев и съемщиков старой развалины.       Вот бы они сделали красивый фасад, убрали этот уродский зелёный забор, заштукатурили бы стены и выбросили старье, может Стэн не прочь был бы снимать его, когда поступил бы в колледж. Хотя он планировал уехать с Ксено куда-нибудь подальше от маленького Клинтона.       — Ты опять завис, — тихо говорит Хьюстон и опирается бедром на подоконник, заглядывая другу в лицо. — Что с тобой?       — Я просто на нервах из-за родителей, — врет Стэн. Он понимает, что его ловят на наглой лжи, но не может сказать всю суть. По факту, он просто недоговаривает. Но они оба поклялись, что всегда и всем будут делиться.       И сейчас было сложно говорить правду. Снайдер испытывал дискомфорт в обществе друга, потому что…        Одно дело — восхищаться светом, любить его тепло и радоваться, когда оно нежно обволакивает своим бережным свечением из амбиций, целей и мечт.       Совершенно другое — просыпаться ночью из-за мокрых снов, ловить себя на эрекции при виде переодевающегося друга или при мыслях о его теле. Это стало ненормальным в тот момент, когда в тринадцать он поймал себя на мысли, что завис, разглядывая чужие бледные бедра.       И он, как ребенок, который всегда доверял ценные и сокровенные тайны маме — так уж его воспитали — подошел к ней с очень неудобными вопросами. И, благо, его родители были теми ещё бунтарями в молодости. Благо, что она спокойно ему всё объяснила достаточно рано. Благо, что посоветовала аккуратнее быть заранее.       Ещё тогда Ксено заметил, что Стэн стал более напряженным. И это была их первая крупная ссора. Оба долго дулись, пока провинившийся не залез в окно спальни Хьюстона и не вытянул его на улицу, чтобы попросить прощения. Почему ночью, почему на улицу, почему именно в субботнюю ночь?       Чтобы не видно было красных щек при виде заспанного и недовольного друга. Чтобы Ксено был дезориентирован как можно дольше, чтобы времени на объяснения было больше и, конечно же, чтобы не видел выражения лица. А с субботы на воскресенье, чтобы было время на «подумать», чтобы в понедельник было ясно, идет он на гильотину или получает помилование.       После этого он, правда, старался говорить всё-всё, но опять замыкается из-за собственной трусости. Что он подойдет и скажет: «Хей, Ксено, как дела? Я тут хотел признаться. Тогда в тринадцать у меня встал на твои ноги, поэтому я накричал и сбежал. И как бы я влюблен в тебя где-то с тринадцати. Может, сходим в кино на ночной сеанс, на тупой боевик, чтобы целоваться на заднем ряду и комментировать тупых качков параллельно?»       Даже думать об этом, кажется, до идиотского тупо. Ксено не стал бы заниматься подобной чепухой. Не с ним. Он не его уровня.       Его родители не могут обеспечить такую же жизнь своему ребенку, как Уингфилды. Он сам не такой умный и выдающийся. Вообще не выделяется на его фоне. Что он, сзади ходить будет и стрелять во всех, кто ему неугоден?       — Стэн, — тверже произносит парень и даже касается холодной ладони, — скажи уже наконец. Я могу даже не комментировать это никак. Если тебе будет удобнее, конечно.       — Я… мне тогда надо собраться с мыслями.       — Чего? — густая бровь Хьюстона ползет вверх. — Собраться с мыслями? Это что-то очень серьезное, и ты снова молчишь об этом?       А вот это уже выбивает из колеи своим тычком в ребра.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты не сказал мне, что общаешься с одноглазым. Ты молчал о ссоре с родителями. Ты как будто каждый день после пьянки. Мы, блин, последний раз говорили нормально вне школы, когда собирались у тебя. А это было в прошлом месяце. В начале. А сейчас середина марта, мне продолжать? Я выгляжу с этими расспросами как жена. Где был, что ел, с кем спал?       Ксено наконец ловит зелёные глаза, впивается гипнотическими чёрными дырами и щурится.       — Я тебе уже говорил, что ты ранишь меня своим наплевательским отношением. А я редко говорю тебе о своих чувствах, мне сложно говорить о том, что я не понимаю. А ты просто в очередной раз начинаешь загоняться и втихую от меня выкуривать косяки за школой. Так не дружат нормальные люди. Я думал, что у нас нет секретов друг от друга, что мы как бы доверяем друг другу.       — Я доверяю тебе, — наконец хрипло отзывается Стэн, — просто я не хочу беспокоить тебя по мелочам. Ну, поссорился с родителями. Сейчас мне… несложно. Просто опять период загоняться из-за ерунды.       — Если это тебя волнует, то это не ерунда. Разве нет? Мне до психолога, как твоему кузену до президента, но даже я это понимаю.       — Да. Да, я знаю. Просто… у тебя тоже много дел. И я… думал о всяком… сложно говорить, не собравшись с мыслями, и… не могу сформулировать. Извини.       Повисает молчание. Лицо Ксено кажется очень грустным. Собственно, он сейчас расстроен. Чего ещё следует ожидать.       Морщинка на переносице и сжатые плотно губы. Дрожащие нижние ресницы и омерзительная горечь, которая пронизывает всё существо будущего учёного. Он сжимает ткань на предплечье, а руки плотнее прижимаются к груди. Он подается вперед и выпрямляется.       Рука сама хватает плечо, и темные глаза нехотя скользят по ней, словно он ожидал, что его попытаются остановить. Ладонь, сжимающая ткань на предплечье, расслабляется, но лишь немного.       — Ксено, правда, извини. Просто у меня тяжелый период. Я сам себя не до конца понимаю.       — Ладно, закончим пока этот бессмысленный разговор, — вздыхает Ксено, поглаживая ладонь, чтобы после убрать её от себя. — Ты прав, соберись с мыслями. Я не могу понять тебя, если ты сам себя не понимаешь. Поедим, ты проветришь голову на полигоне. Но вечером перед сном мы обсудим, что за ерунда тебя так волнует, что ты снова перешел на косяки.       Стэн кивает и следит за уставшей фигурой, которая ставит на стол графин с соком и салат из водорослей и кукурузы. Всё же иногда он хочет просто пить витамины, а не есть эту вязкую слизь. Хотя его другу вроде даже нравится. Он иногда даже дёргает бровями, когда жует.       Следя за собирающим им обед другом, парень осознает, что помочь хоть чем-нибудь стоит. Он тащит себя к раковине и принимается убирать грязное в посудомоечную машину. Кидает изредка взгляд на дом, но всё же решает завести хоть какой-нибудь диалог.       Им всегда неловко в молчании. Обычно болтает что-то себе под нос Хьюстон, а сам он только присаживается поближе и посмеивается над саркастичными замечаниями.       — А откуда ты знаешь про косяки? — Он насильно отводит взгляд от щиколоток, пытаясь стряхнуть негу от воспоминаний о сегодняшнем сне. О нет, он сможет себя держать в руках.       — Твоя мама говорила со мной об этом. Просила поговорить утром. Я не знал, что вы поссорились, до того момента, пока ты не сказал. Видимо, всё очень плохо, раз ты скрываться разучился. Да и… от тебя несет этой дрянью. Я могу отличить сигареты от них. Твои родители слишком мягкие к тебе в этом плане. Кури, но не это дерьмо.       Стэн провожает взглядом фигуру Хьюстона, что выуживает из духовки лазанью. Она пахнет аппетитно. Сырная корочка подрумянилась. Филе индейки уже тает на языке, как и нежное тонкое тесто. А макароны явно чуть-чуть впитали сока, значит, и сочности им не занимать.       Вроде бы Ксено тоже умеет готовить, но делает это крайне редко. Если он и готовит, как его мать, то Снайдер однозначно готов отдать всего себя в добровольную эксплуатацию за еду.       Корочка из сыра тянется, когда нож пытается отрезать кусочек блюда. Слюна скапливается во рту, когда сквозь разрез видны слои филе, макарон, тонкого теста и сыра. Всё это припорошено специями, а по кухне растекается терпкая нота кориандра и базилика.       — Она просила узнать, всё ли у меня в порядке или…?       — Да, а ещё спросила, что между нами. Не одного меня возмутило твое отношение к моей персоне, — Стэн выдыхает, слыша шутку от друга. Это зелёный флаг, всё более или менее хорошо. Не плачевно, по крайней мере.       — И ты решил поговорить.       — Да… давно хотел, вообще-то. Я из-за этого даже спал меньше. Всё думал, паяльником тебе сжечь язык или щипцами его вырвать, чтобы хоть оправданно не говорил, — Ксено со стуком ставит на стол тарелки.       — Как романтично, а ты говорил, что не можешь в неё.       Его смерили серьезным взглядом, на что парень, честно признаться, не смог сдержаться, начиная хрипло смеяться, но из-за резкого вдоха горло пересохло. Смех перешел в кашель. Это уже рассмешило друга, который был благоразумнее и, видимо, добрее, раз подал стакан воды и похлопал по спине.

⊙ ⊙ ⊙

      В машине пахло шоколадом и табачным дымом. Чаще только дымом, так как шоколад был принесен только что. И эта вонь курева хоть чуть-чуть перебивалась приторностью сладостей. Иначе Ксено ехал бы, высунув голову в окно. Но, кажется, и это не спасло бы.       У Стэна появилась очень вредная привычка — курить — ещё в начале средней школы. Что именно довело его до сигарет осталось загадкой, но из раза в раз Ксено читал нотации о вреде курения, возникновении рака и прочем. Правда, его, к сожалению, всерьёз не воспринимали. Вообще даже не обидно. Просто так он пытался заботиться.       Они часто говорили о том, что их волнует. Это стало чем-то вроде моста, который они обстраивали и укрепляли ночными разговорами на кухне Хьюстона или веранде Стэнли. Будто каждый их разговор о чем-то неважном, ерунде, мыслях вкладывал в мост ещё один кирпичик. Они заменяли веревки и доски плотными материалами, чтобы сжечь не было возможности.       Каждая ночь на веранде у Снайдера казалась чем-то интимным. Они сидели всегда близко, иногда завалившись друг на друга. Зачастую в одних футболках и трусах. Смотрели на звезды. Один курил, второй рвал салфетку или делал из них оригами. И дышали потом одним дымом, засыпая в неудобной позе.       Редко это происходило на полу в спальне Ксено. Они смотрели друг на друга в темноте и шепотом щекотали ушную раковину другому.       На кухне у Уингфилдов они пили чай, грея озябшие ладони, и в шутку дрались ногами под столом. Смотрели в глаза, и их лица, румяные из-за кипятка в кружках, отражались в окнах и стеклянной двери, ведущей на задний двор.       Летними днями, когда они были одни друг у друга, парни лежали на их излюбленной поляне в лесу. Они назвали её полигоном, приезжали туда всякий раз, когда были свободны. Сидели на траве, поедая крекеры. Лежали рядом, смотря на облака, нежась под тенью ивы. Наблюдали друг за другом исподтишка. Обычно это делал Ксено. Стэн был действительно очень привлекательным, когда сосредоточенно целился в банки, выставленные на старом заборе. Это было их местом. Они шутили, что даже после того, как вырастут, будут проводить тут время вместе.       Стэнова машина была убежищем. Не так часто они, конечно, зависали в ней. Прокуренный салон, куча мусора на полу, который не убирался никогда. Помимо прочего, здесь тесно для них — долговязых и угловатых подростков. Тут они собирались, когда оба повздорили накануне с родителями. Всё же такое событие бывало редко.       Когда один из них ссорился с родителями, то обязательно шел ко второму. Без спроса, приглашений и прочего. Они знакомы не десяток лет, однако и того времени, что оба прошли вместе, хватило для полного доверия. Да и родители уже привыкли. Ксено просто поставил им ультиматум: не пускают Стэна — он сваливает с ним в машину.       Они иногда лежали на заднем дворе у Хьюстона, следя за белками, что прыгали туда-сюда по веткам. Смеялись и шутили, стараясь не откровенничать сильно. Особенно рядом с родителями. Однако когда они были одни, то зачастую делились постыдными мыслями или шептались об одноклассниках, промывая кости. Это, конечно, было только летом. Зимой это переносилось на упомянутую кухню. А там как повезет: уедет ли старшая часть Уингфилдов или нет.       Да, для каждого места были свои темы.       Ксено помнил каждый разговор у себя в спальне. Пару раз даже записывал на диктофон, когда это касалось непосредственно его самого. Так в телефоне хранилось признание в искреннем восхищении Стэна им, в чистом и неподдельном уважении и детском интересе. А та запись, где он говорил о внешности — какой он утонченный и красивый — была переслушана множество тысяч раз.       В машине у Снайдера они, ненавидя весь мир, ругались на несправедливость. Ведь как же так, родители не могут понять, что дитятко их давно не десять? Или о том, что у их чада есть личная жизнь помимо учебы. Сложно, конечно, в такие дни. И разговаривать хочется грубо. Чтобы поддержали и согласились. И это ровно то, что в машине и происходило.       На полигоне они говорят о чем-нибудь высоком. Это может происходить и на кухне с задним двориком, но там обязательным пунктом прописано отсутствие старших Уингфилдов. Это редкость в их спланированные ночевки, однако для таких дней есть полигон.       Веранда служит аналогом полигона. Дом Снайдеров, в отличие от Уингфилдов, более звукоизолирован. Но он и пустует редко. Однако летом это происходит чаще. Летом у миссис и мистера Снайдер чаще всего отпуска, и они уезжают к родителям. Стэн, по обычаю, остаётся один, и к нему на те две недели переезжает Ксено. Это лучшее время в году для обоих. Стэн курит дома, Хьюстон избавляется от опеки родителей, они друг с другом.       — Теперь ты зависаешь? — спрашивает Стэн, параллельно включая на панели альбом The Killers.       — Это обязательное состояние для нашего дуэта. Если мы оба будем в сознании постоянно, то мир попросту рухнет, — размышляет Ксено, прислонившись виском к стеклу. Медленно и лениво пережевывая шоколад, он пялится на сменяющиеся деревья. — Как думаешь, что с нами сделает Филипп?       — Подкинет наркоту каждому.       — А мы что? Спалимся ведь, если скажем, что он это сделал. Нас точно поставят на учёт.       — Сольем это одноглазому. Продадим как товар. Получим деньги. Отложим их в наш бюджет.       — Точно. Я, кстати, вложил туда недавно пятьдесят баксов, — гордо мычит Ксено, но из-за безэмоциональности это выглядит слишком комично, и он бросает идею как-либо выражать мимикой свои мотивы и чувства.       — Я вложил туда около семи с половиной утром, вчера где-то три, и во вторник семнадцать. Подработка — крутая вещь.       — Это ты про ту погрузку товаров? — В ответ ему кивок. — Ну, будет у тебя вместо качалки. Ты всегда хотел заняться спортом.       — Грузчик по будням и доставщик по выходным — звучит как подъем штанги и бег? — саркастично плюется ядом Стэн и заезжает на бездорожье. Ксено хрипло посмеивается и ловит на себе долгий мягкий взгляд. — Я хотел бы съехаться, на самом деле.       Ксено поворачивается к нему и прикрывает глаза, заставляя улыбку растянуться на впалых щеках. Он рассматривает профиль друга и думает, а стоит ли съезжаться, если они даже очевидную правду выложить друг другу не могут, но запихивает эти мысли глубже. Нет, нельзя о таком думать. Если у Снайдера не останется даже его плеча, то он точно свернет не на ту дорожку. Это будет конечная.       — Не знаю, стоит ли, — всё же выскабливает из себя через силу Хьюстон и пытается выдержать секунд десять для правдоподобности. — В таком случае наши родители вообще не дождутся внуков.       — Мы оба терпеть не можем детей. И к тому же друг с другом нам намного комфортнее, чем с no name персонами. Я, может быть, буду иногда заглядывать в бар.       — Иногда? — Ксено ядовито ухмыляется. — Ты ненавидишь дезориентированность у себя. Терять контроль над ситуацией — вдвойне. Плюс, у тебя начинается словесный понос.       — Ладно! Раз в месяц. Но ты же со своими пробирками зачахнешь в лаборатории.       — Может и так. Но ты прав, всё же мне будет комфортно только с тобой. Я слишком… привык, наверное.       — Вот и я о том же. Мне будет не особо комфортно жить с кем-то едва знакомым. А ты мне чуть ли не жена, мать, психолог и друг в одном лице.       — Лучше, чем кофе три в одном.       — Вот-вот! И ты говоришь, хорошая ли это идея? Это единственный исход после окончания школы. Поклянись, что не свалишь от меня к лаборантке, которая во сне будет бормотать про квантовую физику, и, честное слово, я не буду курить дома. Только на балконе.       — Батюшки! Да в таком случае и в таком раскладе никакая лаборантка!       Парни заливаются гоготанием, а машина останавливается перед ивой. Они наконец приехали на полигон.

⊙ ⊙ ⊙

      Под куртку задувал холодный ветер. Промозглыми порывами он, словно тот бесящий любовник с вечно холодными ладонями. Его цепкие пальцы проникали сквозь свитер. Его не останавливала даже кофта под ним. Это так раздражало. Нигде нет спасения. Словно от ненормального тайного поклонника. Или даже хуже, неуверенного в себе взрослого. Ужас, в общем.       Одно радовало: в отличие от многих людей, Хьюстон был предусмотрительным. А ещё, немаловажно, неленивым человеком. Потому они хлебали кипяток из термоса по очереди, смеясь с тупых сплетен. Если бы они сидели на лавке у какой-нибудь аллеи, обсуждая проходящих, их нельзя было бы отличить от старушек. В дополнение к мешковатой одежде шел блонд. Закос был бы неоспоримо лучшим.       Щеки давно горели. Не только из-за чая. Ветер тоже вносил свою лепту. Хлестая по скулам, словно раздавая пощечины, он то и дело дул, то сильнее, то слабее, прямо в лицо. Волосы ерошились и путались. Лезли в глаза и рот, закрывали обзор. Пришлось натянуть шапки. Хотя ни Снайдер, ни Уингфилд терпеть их не могли. Они выглядели в них уморительно. Словно мамы, сговорившись вечером, наругали и, пророча отит, натянули на белобрысые патлы мешок. После него всегда электризовались локоны. Они ходили, словно пришибленные током.       Ксено ворчал, мол, только уложил нормально, пока в очередной раз громко сглатывал горячую сладкую воду. Стэн молча следил за профилем друга. Они ждали, пока собачники на другом конце озера скроются из виду, а на стройке затихнут голоса рабочих. В половине пятого рабочий день, последний на этой неделе, заканчивался. Впереди у всех работяг и трудяг два выходных. Сон до одиннадцати, завтрак в час, тупые шоу по местным каналам. Классика Клинтона.       Хьюстон громко кашляет и хрипит сквозь вдохи, что собачники ушли. Этого хватает, чтобы прийти в движение его другу. Тот бодренько напевает хит Нирваны, пока тянется на заднее сидение за отцовским обрезом. Сам Уингфилд только стирает слюну с подбородка и отворачивается от озера, смотря в чащу леса. Там мелькнула тень. И, скорее всего, это была птица. Слишком быстро она скрылась.       Тревожность никуда так и не ушла. Он помнил, отчётливо и ясно чувствовал, как к стволу прибили его хилое тело. Этого уж точно не забыть. Страх, животный, словно предсмертный, въелся под кожу иглами шприцов.       — Тут посидишь? — отвлекает его Стэн, и волей-неволей парень отрывается от сканирования стволов деревьев и нагих кустарников.       — Нет, — медленно тянет Хьюстон, — меня просто напрягает этот лес. Что-то явно не так.       Он медленно поворачивается к другу, но тот лишь скептично сверлит его зелёными зенками. Ксено закатывает глаза, мол, да, я серьезно, толкая друга в плечо достаточно сильно, чтобы показать всю степень своего чистого негодования.       Как бы Стэн ни храбрился, а он всего лишь пытался уйти от тех же ужасных воспоминаний о сегодняшнем дне. Они не могли остаться дома. Слишком страшно быть одним там, когда по соседству живет тот, кто намерен как минимум изнасиловать одного из вас. Страшнее то, что второй этому неплохо так попрепятствовал некоторое время назад.       Ксено, может быть, рационально и мыслил. Да и понимал, что тремор уйдет через семь минут — ровно столько нужно успокоительному, чтобы на него подействовать. Но Снайдер этого понять не мог. Ему было страшно и за себя, и за несносного одноклассника, с которым ему довелось пару раз пересечься и влипнуть в дерьмо по плечи. Спасибо большое, Хью, ты чудесный друг.       Благо, что он мог контролировать свои выпады с Уингфилдом. Иначе он отдавил бы ноги и этому камикадзе. Потому что не стоит выводить из себя. Особенно после того, как это успешно сделал его сосед с педофильскими наклонностями и садист-учитель, которому внезапно захотелось премии. И слава удаче и вероятности, что увязался за Ксено именно смышленый Стэн, а не один из его идиотских кузенов, от которых воняло кошачьей мочой за милю.       — Красивое озеро, — кидает он, расставляя пустые, иногда помятые банки колы на забор.       Это было правдой. Заросшее возле леса камышом, что качался вправо и влево от любого дуновения, с переходом в песчаный берег, что казался снегом своей нежной прозрачностью. Раньше это просто был каменный пляж. Например, как тут, возле стройки, точнее, недалеко от неё. Тут и купаться не хочется, программа очистки водоемов пока не добралась до этого края. Всё же, несмотря на это, всё казалось достаточно гармоничным. И каменистый берег, и песок, размываемый холодной серой водой, и камыши с тростником, что словно прятали в себе какую-то незыблемую тайну. На деле там достаточно часто на тростник или камыш скотчем вешали закладки. Смешно, что полиция этого до сих пор не заметила.       — Есть такое, — Хьюстон смотрел на глубокую темную гущу в самом центре, что к краям приобретала светло-серый оттенок.       Не любил он это озеро. Оно всегда казалось ему страшным. Но даже так ему нечего сказать в свое оправдание. Ну неприятно оно ему. Красоты это не сбавляет. Страх зачастую имеет приятный облик. Он лишь прячет за этим свою настоящую поганую суть.       По нему тоже не скажешь, что он та ещё мразь. Однако это так, с этим фактом он смирился достаточно быстро. Послать кого-то на лабораторной — запросто. Отомстить обидчикам — два пальца об асфальт.       Он ненавидел тупых людей, презирал их всем сердцем и душой. Это было что-то вроде табу. Как план Гитлера — убить не таких. С радостью построил бы иерархию по принципу: тупые пресмыкаются перед умными. Жаль, что они в демократической стране с капитализмом живут. Он был бы рад диктатуре. Особенно, если её возглавлял бы он сам.       — Какие-то заманчивые идеи? — стоя совсем близко, спрашивает Снайдер. Признаться, его тепло было таким приятным. Особенно когда стоял он вот так близко, чтобы ветер не дул на Ксено.       Он смотрел с беспокойством, которое сулило только продолжение разговора. И, честно говоря, он хотел бы обсудить тему диктатуры, но не сейчас.       Слишком хороший момент, чтобы портить его такими разговорами. Лучше поднять то, о чем они говорили на кухне.       — Возможно, — загадочно тянет он и хмурится, когда порыв ветра доходит до него с явной слабостью. Видимо, Стэн решил, что он прекрасная стеночка. Но шутить об этом он не будет, хотя, — Решил побыть стереотипным мужчиной? Я не похож на стереотипную женщину.       — Ты про ту фразу «замужем — за мужем»? Не смешно, ты просто и так кашляешь, — хмуро бурчит парень и отводит взгляд.       — Что тебя беспокоит?       — Да банки пришлось крепить на скотч. Улетают.       — Всё равно потом ты их пробьешь. Не волнуйся так.       — Я не волнуюсь, а бешусь. И ветер. Как я должен попасть в цель?!       Ксено закатывает глаза и становится поодаль, смотря на друга сзади. Он был не таким широким, как Стэн, да и жилистым его не назовешь. Он правда пытался заняться спортом, но это не помогло. Провальная идея с самого начала. Как бы то ни было, даже за такое небольшое проявление дружеской заботы он был очень благодарен.       Всё же долго пилить взглядом было тупо. На него не обратили бы внимания, потому он смело отвернулся к багровым облакам, что пропускали редкие лучи уходящего солнца. Последние минуты, которые казались последними в их недолгой жизни. Хотя, с другой стороны, через десять часов они снова обнимут небосвод и Америку.       Ксено откашлялся, поворачиваясь к другу. Тот уже прицеливался, чтобы примерно вычислить, подальше или поближе ему подойти. Это заставило парня отойти от Стэна к машине и опереться на капот.       Лезть в салон за горячим чаем не хотелось. Да и по отношению к Снайдеру это было бы ужасно нетактично. Ему тоже холодно так-то.       С другой стороны, он сам решил поехать сюда. Притащил уставшего, раздраженного Уингфилда в безлюдное место, и даже при том, что случилось с беднягой, не пожалел ведь. Ну да, не Стэну ведь писать отчёт, не он проводил сложные и долгие реакции двумя часами ранее, не на него напал сосед. Чего ему жалеть кого-то.       «Как ни посмотри, а люди всегда такие эгоисты. Им интересны лишь они. Даже в тех случаях, когда говорят, что кроме тебя у них никого. Это ровно до тех пор, пока их жизни ничего не угрожает», — Ксено ежится и отводит взгляд от спины Снайдера, что возится с отцовским обрезом.       Телефон в кармане вибрирует, с запозданием цокает рингтон пришедшего сообщения на его старенькую моторолу. Вытаскивать руки из карманов не хочется, и он тянет время. Будто специально, надеясь, что дальше сообщений не последует.       Однако о тыльную сторону ладони трется пластиковый корпус, сам он нехотя косится на друга, что стягивает с себя куртку и идет к нему.       — Погреешь для меня куртку? — спрашивает он, наконец высунув из рукавов руки.       — А ты не заболеешь? — принимая вещь, хмыкает Хьюстон и взглядом обводит тень, что мельтешит за другом. В свете фар всё приобретает неясный, грязно-оранжевый оттенок.       — На мне флиска и водолазка, — закатывает глаза Стэн и помогает другу, накидывая куртку на его плечи. — Плюс, у меня ещё жилетка валяется в багажнике. Накину её ещё. Просто мы же тут не только пострелять.       — Нет, для этого тут только ты. Я за компанию, а потом мы домой.       Снайдер смотрит на него пару секунд и закатывает глаза, поняв, что всё сказанное было ироничной правдой.       Он фыркает и идет к багажнику. Его лица не видно, но чтобы понять, насколько тот недоволен, оно Ксено и не нужно. Он достаточно хорошо знает этого парня.       — Ты будто ради меня только сюда приехал.       — Ну… да? — вскидывая бровь, копирует недовольный тон с каплей язвительного яда, тянет Хьюстон.       — Ты сейчас серьезно? — Прикрыв глаза и недовольно поморщив нос, шипит блондин и закатывает свои зелёные глаза. И, чёрт, выглядит это очень красиво. Ксено засматривается. Это заметно. Это очень палевно. Благо, это расценивается с другой стороны, — Если ты не хотел зависнуть здесь после, зачем соглашался?       — Для тебя это важно. Да и я, — он показательно шмыгает носом, — с начала этой херни не выходил нормально на улицу. Кое-кто ведь решил избегать встреч.       — Ты что, даже не гулял? — Вскидывает брови Снайдер и тащится к Ксено. Сам он не может нормально застегнуть эту надоедливую молнию. Сколько бы ни пробовал — не получается, и всё тут.       — Нет, пса мы отвезли на ферму к бабушке на осень и зиму, ты помнишь об этом. Ещё не вернули.       Руки вытащить из карманов всё же приходится. Он трет их друг об друга, прежде чем схватиться за собачку, зажимая слайдер с внутренней и внешней стороны, игнорируя брелок. Это специальная и проверенная схема, чтобы собачка не зажевывала скан жилетки. Правда, у Стэна такое провернуть почему-то не получалось. Возможно, из-за отточенных движений в работе с обрезом и пистолетом он действовал по механике резко и быстро.       Застегивая до верхних ограничителей, Ксено поправляет воротник сзади, ведя по нему и повторяя действия спереди.       — Нет.       — Слушать меня надо, а не на губы пялиться, — в шутку кидает Ксено, потому что замечал эту привычку. Снайдер пытался какое-то время понимать людей только по мимике губ. Дело это он давно забросил, но привычка сохранилась. Часто он просто отключался от сути разговора, пялясь на то, как двигаются чьи-то губы. Просто так получилось, что в тот момент он общался только с Хьюстоном, и каких-то посторонних мыслей после это не вызывало.       Это, правда, воспринимается не как шутка. Смущает факт, что на него смотрят с непониманием и какой-то нечитаемой эмоцией. Чтобы осознать шуточность фразы, Стэну нужны несколько десятков секунд. Он смаргивает пелену и кивает, усмехаясь.       — Извини, не каждый день вижу, как парни используют гигиеническую помаду.       — Чего?       — Забей. Я пропустил это мимо ушей, видимо. Так… почему это произошло?       — Ах, он не переносит наши холода. Потому он сейчас на ферме в Аризоне.       Слишком неловко смотреть в глаза тому, кто только что буквально спалился, что зависал на блеске от гигиенической помады на твоих губах. И Ксено уверен, что должен за прохождение этого hard level себе что-нибудь вкусное.       — Твой пес уже старый такой, — тихо отзывается Стэн, выпуская то ли дым, то ли воздух. Он уже отвернулся, и ветер дует в сторону Ксено, чтобы понять это точно. Хотя то и неважно, в общем.       — Ну, он достаточно взрослый. Не сказал бы, что старый. Для пса это… нормальный возраст.       Снайдер выпрямляется, поудобнее перехватывая обрез обеими руками и прицеливаясь. Под жилеткой видно, как расправляются лопатки. Когда затыльник упирается в руку между плечом и бицепсом, Хьюстон опускает взгляд ниже, как оставляется таз в сторону, как стройные ноги в мешковатых джинсах расставляются шире.       Голова гудит, но взгляда от друга Ксено не отрывает. Следит, как его запястье плавно ложится на спуск.       Не уверен даже, можно ли и заметно ли смотреть на человека так. Избегая лишних мыслей, Хьюстон рассматривает банки на заборе и лес за ними.       Тело дёргается по инерции. Словно в него влетает пуля. Будто это ксеновская грудная клетка разрывается, а не алюминиевая банка. Оглушительный хлопок дезориентирует. Хотя это, наверное, из-за недосыпа.       — Ксено! — кричит друг, поворачивая голову к нему. — Я попал в середину, ты видел?       — Не уверен, но, по-моему, точно в надпись. Хорошая работа!       Стэн бурчит что-то вроде «Я не о том спрашивал» и прицеливается снова.       Приклад между плечом и бицепсом, отклонить таз, прямая от запястья на спуске до ноги в сорок пять градусов и перпендикулярно второй.       Нос начинает щипать и чесаться из-за пороха и сигаретного дыма, что порывом влетает прямо в лицо, словно хлеща.       Глаза тоже ведутся, но он следит, как отдача ударяет друга. Как его дёргается спина и весь он словно замирает, пошатываясь пьяно.       — А сейчас в середину?       — Ага, прямо туда, — врет Ксено, он смотрел явно не на банку в момент выстрела.       Он и так уверен, что Стэн попал точно в надпись. Когда говорить о стрельбе и Снайдере, по-другому быть и не может. Кажется, он родился, умея стрелять. Хотя и это ложь. На полигоне он проводит все свободные вечера. Час в день точно кукует здесь.       Он слышит ещё выстрела три, но специально не смотрит, лишь поддакивал время от времени, наблюдая за гладью серого омута. Там нашли двух утопленниц в девяностых. А в восьмидесятых так вообще сом утащил под воду выпускницу. Правда, потом его поймали, но не суть. То ещё местечко, конечно.       Он поворачивается на хлопок, за которым следует стон. Видимо, собака или кошка. Он хмурится и понимает, что опять его заглотили мысли. Подобные моменты бесили особенно сильно.       — Ты вообще отмирал? Ксено! — машет ему Стэн. Приходится лениво перевести взгляд на него.       — Задумался. Что такое?       — Я, кажется, задел какое-то животное. Отскочило в деревья, и… ну, походу, бродячая собака или кошка. Надо глянуть.       — Блять, ты иногда уж слишком меткий, — ворчит Ксено, но принимает от друга горячее оружие, прижимая его к себе, чтобы согреться.       — Я проверю и мы поедем домой, ладно? Выглядишь очень херово.       — Я всегда так выгляжу, но спасибо, что заметил в моем обычном виде что-то новое, — закатывает глаза Хьюстон и пихает его в плечо. Тот лишь смеется, но уж на это ответа не следует. Только тяжелый взгляд и такой же вздох, что показательно вырывается изо рта белым паром.       — Ладно, понял тебя, — Стэн лезет в багажник и достает оттуда складную лопату. На непонимающего Ксено даже не смотрит, лишь кидает напоследок, — если кого-то пристрелил, хоть закопаю беднягу. Через пятнадцать минут вернусь.       — Мог и более умно соврать, что тоже решил кидать траву.       — Иди ты! Не занимаюсь я подобной херней, — отходя к забору, кричит Снайдер, залезая в репейник. От этого даже смотреть вслед больно. Особенно на колючки на икрах.       «Идиот», — думает Ксено и тянется к телефону в кармане. Он прикрыл глаза и постарался досчитать до двадцати, чтобы хоть чуть-чуть сосредоточиться.

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

⊙ ⊙ ⊙

      — Помнишь Сью?       — Ту, что кольца в ушах всегда носила? — Кивок. — Маленькая такая? — Ещё один кивок. — Девушка Стива?       — Она самая! Так вот, я слышала от мамы — моя мама училась и работала с её отцом — вот и говорит, что отца Сью обвинили в её изнасиловании.       — Что?!       — Но мы-то знаем, кто это. Будто полиция ничего не знает ведь! Игнорирует это. Говорят, мол, он чист. Он-то?! Он это и сделал, а его дорогой племянничек покрывает его.       — Чтоб ему в аду гореть!       Ксено кинул многозначительный взгляд на лес, через который собирался идти домой, и повернулся к Стэну, что яростно строчил эссе по естествознанию.       — Веришь?       — Сложно не верить, ты своего соседа видел? Тип точь-в-точь насильник, — чуть погодя, добавил, — или педофил. Слыхал про серийника из СССР? Чикатило-то…        — Доводилось, но он не похож, — пожал плечами Ксено.       — По фотороботу вылитый соседушка твой. Осторожнее. А то ещё твои глаза съест.       Блондин толкнул парня в плечо, но получилось несильно. Рука скользнула по старой то ли косухе, то ли джинсовке, то ли кофте, не разобрать, но сам факт оставался, Снайдер выторговал у отца. Вроде внутри, возле воротника, на правой стороне даже подпись самого Кобейна была.       В этом он не разбирался, но понимал, что вещь достаточно ценная не только для старшего Снайдера, но и его сына.

⊙ ⊙ ⊙

      — А Лия где?       — А она сбежала с наркоманом каким-то. А тот её и кокнул с дружками.       — Чего? Она ж святоша та ещё. В мед хотела, текла по Джареду.       — А так Филипп говорит. Тот, который забил собаку палкой.       — Сосед Эйнштейна-то? Да не он сам её и порешал тогда. С сыном на пару. Отвечаю, там в ментовке целый заговор. Вот так девушек выбирают, насилуют все, а потом списывают на наркоманов.       Стэн ведёт плечом и едва ощутимо поглаживает его по спине. Ксено всего передёргивает, он лишь кидает взгляд на друга, а тот в бессилии как-то помочь лишь взгляд отводит.       А чем поможет едва окрепший школьник? Он не качок ведь, не взрослый. Им по тринадцать с половиной и у Снайдера смешной прыщ на лбу. Ксено уже пошутил о третьем оке и уверовании в астрологию. Но сейчас вот вообще не смешно.       Они оба знали Лию.       Они знали, что она убита не наркоманами.       Стэн видел, как на Ксено смотрел настоящий убийца. Только вот сказать ему об этом сложно, приходится таскаться с ним. Иначе тот подумает, что Снайдер пытается его так жалеть. Мол, непутевый червяк, неспособный за себя постоять.       Он хотел размазать лицо старшего Уингфилда за эти слова. Хьюстон не позволил.

⊙ ⊙ ⊙

      — А у Майка сестра повесилась в гараже, забеременела от Отиса. Но её спасти сумели, но не плод. Так сестра сказала.       — Она вроде медсестра у тебя…       — Ага. Стажируются вот. Этот прыщавый студент говорит, что он вообще-то избил Филиппа. Мол, это он её изнасиловал в парке, где они на свидание шли. Избил его и с камер видео предоставил!       — И что? Судиться будут?       — Вот интересное самое — нет! Представляешь, каким-то загадочным образом с камер пропали записи. Отис пообещал ему гортань перерезать, хочу верить, что он сделает это. Лия была моей соседкой, я хотел ей признаться даже.       Ксено сжимает плотнее губы и хмурится, пытаясь не смотреть на надломленного Джареда — та девочка действительно ему нравилась. И Ксено она нравилась. Умная, говорит по делу, и все действия чёткие. Прирожденный хирург.       Лия была из немногих, кто действительно горел. Она была достаточно милой даже со Стэнли. Просила его объяснить, как сдать вступительный экзамен по физкультуре лучше, чтобы были дополнительные баллы. Пару раз с ними в магазин ходила, даже прикрывала, когда те задерживались.       Они не были друзьями, но она была достаточно хорошим человеком, чтобы Ксено относился к ней не с пассивной агрессией, а с располагающей нейтральностью. Она была достаточно неплохим знакомым, при упоминании её в будущем Ксено бы улыбался и говорил, что помнит былые деньки. Остальных бы не вспомнил. Или говорил бы, что не понимает, о ком, собственно, речь.       Стэн тяжело вздыхает рядом и трет переносицу, жмурясь и сжимая сигарету слишком сильно в кулаке. Та крошится, но это уходит от внимания. Он не станет плакать или скорбеть, ему по-своему тяжело. Он тоже горюет, и этого достаточно, чтобы сказать: она того не заслужила. Филипп слишком ужасный человек, они оба это понимают.

⊙ ⊙ ⊙

мой милый убийца — Убей меня, Эйс! (feat. Киса в колесе)

      Он слышит крик. Конечно, сначала понять, откуда исходит, сложно. Дезориентированность и сонливость ударяют по ослабленному стрессом организму. Тяжело осознать, что делать. Мозг соображает медленно. Обычная скорость снижена, а о расчётливости можно просто забыть.       Когда глаза разлепляются, Ксено наконец понимает, что задремал. Тепло капота, на который он беспардонно уселся, да куртка друга согрели его. Конечно, он задремал, благо хоть не завалился на капот, сворачиваясь на нем калачиком.       Закатив глаза из-за собственной тупейшей шутки, Хьюстон нехотя осматривается и тянется к телефону. Тот выпал из рук и лежал около ноги. Испачкался только корпус, а экран даже не разбился. Хоть что-то хорошее. Иначе пришлось бы запариваться и менять стекло. Он, конечно, способен на это. Просто запарно искать стекло на модель телефона. Он относительно новый, а потому логично, что детали будут дорогими. А по его кошельку и так ударила его со Стэном авантюра съехаться сразу после школы.       Потягиваясь и разминая руки и плечи, парень наконец осматривается и понимает, что прошло не так много времени, как он думал. Может, минут десять. От силы полчаса.       Солнце ещё не скрылось полностью за горизонтом. Серость неба не мрачнела, только тускнела. И облака стали заметно реже, пропуская серо-голубую дымку небосвода. Хотя ветер гнал новые тучи. На них надвигались огромные кучевые облака. С земли можно было видеть, насколько они темные снизу и белесо-серые наверху. Скорее всего, ночью будет очень сильная гроза.       От этих мыслей бегут мурашки по рукам и спине. На пояснице и руках волосы неприятно встают дыбом. Хмурость завтрашнего дня так и рисовалась перед глазами. Холод пола, когда он встанет утром, чтобы сделать себе и Стэну кофе. Как будет прохладно на кухне, потому что от двери сильно дует. Как неприятна будет прохладная вода, потому что котел не успеет нагреться достаточно быстро, а Снайдер, зная об этом, притворится спящим, чтобы первым зашел Хьюстон.       На губах сама собой расплылась улыбка. Ему стоит чаще абстрагироваться от реальности. Может, так у него голова будет болеть меньше. Или, что важнее и приятнее, мыслей будет не так много. Они будут грызть и гнить внутри не так гадко.       Куртка Стэна давно спала с его плеч, но пока холода и прохлады ветра он не ощущал. Нега сна сошла не полностью, и, верно, это было сравнимо с посторгазменной усладой. Тело мягкое и не желающее подаваться контролю. Даже не хотелось напрягаться.       Только вот приходилось. Точнее, он сам желал, ведь так и не открыл пришедшие сообщения. Да и не знал, долго ли дремал. Вроде там писала мама Стэна. А значит, ответить стоит поскорее.       Да, она звонила ему утром перед школой. Он тогда ждал друга на перекрестке, чтобы пойти вместе. Точнее, ему было очень лень от магазина пешком до школы идти. Просто Стэн никогда не менял путь, звонить ему смысла не было.       Миссис Снайдер просила присмотреть за сыном в случае чего. Следующее сообщение было предупреждением, чтобы от одноглазого оба держались подальше. Он её раздражал. Ксено был с ней солидарен. Как только этот тип появлялся где-то неподалеку, в поле зрения или ошивался рядом, то их отношения чудесным образом тут же ухудшались.       Он заметил, как быстро нега спала с него при мысли о местном барыге. Захотелось накричать на кого-нибудь. Сорваться, чтобы не одному ему было противно. Этот парень был идолом того, кем быть точно не стоит.       Захватив куртку друга, Хьюстон нехотя поплелся по протоптанной дорожке к лесу. Туда, в самую глушь и темень. По его подсчётам, прошло где-то минут двадцать. Этого курильщика до сих пор не было. Возможно, он очень усердно закапывал несчастную белку. Или также усердно прятал нычку, если он правда связался с одноглазым. Последняя мысль напрягала особенно сильно. Он нехотя оторвался от рассматривания кустов и полез в их гущу. Он уже думал о том, как будет втирать другу о том, что с этим человеком водиться не стоит. Ну в конце концов, выкури ты несчастный косяк, поной о том, как жизнь ужасна, зарывшись носом в свитер Уингфилда, и забей. Зачем этот беспорядочный контакт с человеком, который никого из Клинтона к хорошему ничему не привел? Только в могилу свел троих и подсадил на иглу с десяток школьников. И всё ради каких-то ста баксов сверху.       Идя дальше, он примерно понимал, куда направился Стэн. Вдали в отблеске фар виднелась часть отлетевшей банки. Она, конечно, никого не могла убить. Тем более звук обреза точно распугал животных. Он, скорее всего, действовал по тому самому сценарию, которому Ксено с уверенностью поставил дизлайк.       Почва под подошвой чавкала, он старался наступать только на мох и листву, избегая грязевых лужиц. Только масочки из глины ему не хватало, блин.       Когда справа послышались хрипы, а сквозь стволы показалась спина и чьи-то ноги. Хьюстон так и замер, смотря на Стэна, что сидел на ком-то и с силой придавливал этого несчастного к земле. Что вообще творилось? Да неясно даже.       Только спустя секунд десять Ксено срывается и идет к другу. В паре метров он решается подать голос и, честно, жалеет.       — Стэн… твою мать, Стэн! — Он отшатывается, видя знакомую куртку. — Ты что творишь, Стэн?!       Так страшно за жизнь незнакомца ему никогда не было. Особенно за жизнь кого-то настолько ужасного, как его сосед. Он смотрел на то, как постепенно ноги мужчины переставали дёргаться. Как руки, что царапали землю и били парня, ослабевали. Как жизнь покидала тело.       Ксено слишком поздно понял: Стэн всё это время душил мужчину. Он специально подстрелил его. То, что отвлекло его от мыслей, была вовсе не бродячая собака. Это был подстреленный Филипп.       Его потряхивало, но он не смел отступить. Иначе произошло бы что-то плохое. Так ему казалось. По неизвестной причине бросить Снайдера тут для Хьюстона приравнивалось к полному его отвержению. Словно, оставив тут потенциального убийцу, значило только одно: отречение от их дружбы, от своих чувств к этому человеку, от общих целей и будущего, которое оба очень щепетильно планировали.       Шаг назад значил лишение себя возможности касаться гладкой кожи щек летом, когда Стэн засыпал на нем после тяжелого рабочего дня на полу в спальне. Значило не чувствовать тепло, пока они спят рядом, под одним одеялом на ночевках. Значило перечеркнуть будущее, ради которого они откладывали уже второй год. И это значило бросить его: запутавшегося и испуганного здесь. В лесу. Среди голых стволов и глухих к крикам мелких животных. Вдали от домов и людей.       — Стэн, — снова сипит парень и… делает шаг.       Ещё один.       Внутри что-то ломается, когда он видит это.       Пену у рта и размазанную кровь по впалым щекам. Стеклянный взгляд, что смотрел вверх. Ксено тоже посмотрел туда. На одинокие ветки, что терлись друг о друга. На серое небо с голубыми просветами. И, скорее всего, он смотрел на безумное лицо подростка.       Ксено делает ещё один шаг. Он почти рядом. Видит даже, как трясутся плечи у Снайдера. Слышит, как он шмыгает носом. Как он захлебывается, подавляя в себе любые звуки. Но тут нет подушки, чтобы тихо рыдать. И это не какой-то тупой проступок. Видно, как его выворачивает. Как он постепенно теряет контроль. Руки сжимаются сильнее, и слышно, как хрустят его пальцы.       Хьюстон подходит ближе, наблюдая за тем, как у друга постепенно синеют руки. Как на шее сильнее вздувается сонная артерия. Как взъерошенные волосы, покрытые глиной и песком, ниспадают на виски и лицо.       Он заставляет себя положить на плечи друга руки, трясущиеся от страха, что он опоздал не только в случае с Филиппом, но и со Стэном. Что он спятил или что-нибудь похуже. Ведя ладонями к шее и возвращаясь к плечам, он медленно опускается рядом. Прижимаясь сзади, наваливаясь, чтобы было легче перехватить запястья, Ксено ведёт ладонями по шерстяной флиске.       Мягко поглаживая бицепсы, он спускается к локтям, опираясь головой на плечо. Без стеснения и жалости он встает коленом на бедро соседа, чтобы не запачкать брюки. Стэн выдыхает громко, когда ладони Хьюстона сжимают его запястья и поглаживают тыльную сторону ладоней со вздувшимися венками.       — Стэн, — снова зовет его парень. В этот раз ему отвечают мычанием. Горло соседа он отпускает. Смотрит через плечо на него.       Приходится поднять голову и поймать на себе взгляд зелёных глаз. Это жутко. Страшно и от этого безумного огня в этих глазах. И от испуга от собственных действий. Тут, конечно, было всё предрешено. Или ты, или тебя, но всё равно… неясно до конца, было ли это нападение в одни ворота или последствия самозащиты. Ведь неясно, собаку ли пристрелил он изначально или самого Филиппа.       — Я…       — Тише.       Ксено позволяет себе обнять друга за шею, зарываясь носом в белокурые патлы. На куртке чувствуется хват. В предплечье утыкается лицо Стэна. Даже понять, что с ним, пока сложно. Но это не волнует его. Всё же для этого будет время. Сейчас он хочет успокоить его.       Его сердце бьется особенно сильно, когда до слуха доносится громкий всхлип. Перед ним Снайдер очень редко позволял себе что-то вроде слез. Они оба вообще не были любителями чего-то столь откровенного. Наверное, это и было самым сложным: показать свою нагую, гнилую душу. Показать её всю: и шрамы, и прорехи, и гниющие язвы от ножей в спине, и редкие светлые участки. Это было интимнее секса, намного искреннее, чем признания в любви.       Голоса их смешались. Хьюстон слышал тихий шелест, исходящий от сигаретных губ. Слушать его было тяжело. Мешали всхлипы и придыхание, которое сочилось сквозь уста. Плюс шершавые губы, потрескавшиеся и кровоточащие, царапающие не только сами себя, но и задевающие болоньевую ткань. Да, было тяжело разобрать, однако парень шестым чувством знал, что Стэн просит, молит. Ему страшно. Он не контролировал себя. В голове перемкнуло, когда заметил фигуру и…       — Стэн, — тихо зовет Ксено, — посмотри на меня, Стэн.       К нему лишь поворачиваются корпусом, втягивая на землю. Благо, они одного роста. Не приходится нагибаться или тянуться, чтобы удобно устроиться.       Лиственная подушка мягкая, влажная и пахнет сыростью. Он пытается отвлечься на деревья, стволы, кидает взгляд на оставленную вдали машину, потом на лопатку, вздыхая глубже. Тяжело всё это. И проект, и письма с предложением о поступлении в престижные колледжи, и этот треклятый конкурс по химии, и Филипп.       Чёрт бы его побрал, правда. Только проблемы создает. Даже после своей незавидной кончины раздражает своим присутствием.       — Я правда не хотел, — не унимается Снайдер. Его руки трясутся, а всхлипы не прекращаются. Даже тише не становятся.       Ксено кажется, что он спит. Это всё дурной сон. Такое бывает ведь. Осознанные сновидения часто путают с реальностью, и, скорее всего, сейчас он обернется и увидит какого-нибудь убийцу и проснется.       Нет! Или он заснул стоя, и всё это — сон. Вот сейчас Хьюстон откроет глаза и увидит перед собой курящего Стэна. Он обернется и кинет какую-нибудь шутку про спящую красавицу. Тупую и совсем-совсем несмешную, но… это будет так правдоподобно.       Поправочка — было бы.       Было бы, если всё вокруг него было сном. Увы, не было. И тело Филиппа, и рыдающий, бьющийся в истерике Стэн, и он сам, не понимающий до конца, что происходит.       — Я знаю, — тихо шепчет Хьюстон, прикрывая глаза и утыкаясь в висок. — Я всё прекрасно понимаю.       — Просто он смотрел на нас. На тебя. И я… не знаю, правда, что на меня нашло. Всё так странно. Мне показалось, что я смело его пристрелю или задушу. Что угодно.       — Значит, ты сделал это нарочно. И подстрелил, и задушил, и… и избавляться от тела мы будем осознанно.       — Я не убивал его. Я не контролировал себя, просто…       — Просто между «а что, если я убью его» слишком тонкая грань «увы, я понимал, на что иду, на убийство…». Враки всё, что убить сложно. Лишить кого-то жизни очень легко. И… это ужасно, Стэн. Ты теперь убийца. Таких в колонию сажают. Но…       Ксено отстраняется, не решаясь продолжить. Он смотрит на лицо Снайдера, прикрывая глаза и изучая покрасневшие и опухшие веки, синеющие губы, кровоточащие, с пропущенными глубокими ранами, дрожащими ресницами, покрытыми каплями соленой воды, которая не стекла по влажным впалым щекам.       Стэн и правда очень похудел. Пару раз он замечал, как вместо того, чтобы ехать домой, машина друга останавливалась на перекрестке. Она стояла там достаточно долго. Он не хотел возвращаться домой. Это было ясно, но причины не были вскрыты. Между ними пролегла эта пропасть. Потерять друг друга так легко сейчас.       Ладонями Хьюстон ведёт от шеи к лицу. Убирает пряди со лба, прилипшие волосы убирает с щек. Вытирая от влаги и грязи заплаканное лицо, он смеет провести по нежной темной коже под глазами.       Капилляры и венки здесь особенно хорошо видны, и… кажется, что у Стэна под глазами темные круги. Но это только кажется ужасным. Вблизи даже завораживает.       Веки прикрываются, позволяя огладить припухшую кожу. Рассмотреть сосуды на них, согнать холодом своих пальцев жар. Хотелось прижаться губами к каждому, чтобы подбородок щекотали нежные ресницы.       — Но… Стэн, — прижимаясь лбом ко лбу друга, Ксено увереннее и тверже продолжает, — это все станет ещё одной нашей маленькой тайной. Я не могу бросить тебя… не сейчас. Ты ведь мой лучший друг, Стэн. Я… я понимаю, что твой поступок непростителен.       — Я знаю это. Я… мне надо во всем сознаться, — хрипит Снайдер, позволяя себе всё же открыть глаза и погрязнуть в чёрных омутах напротив. Его зелёные глаза затуманены дымкой, покраснели, а капилляры в них полопались.       — Что? Ты… ты правда хочешь коту под хвост жизнь пустить? Стэн, — парень смаргивает пелену, — я не могу позволить тебе оставить меня. Кроме тебя… ближе тебя… у меня ведь никого, понимаешь? Я ведь пропаду, Стэн.       — Я тоже не смогу без тебя, но… что ты предлагаешь? — шепчет Снайдер и наконец подавляет всхлипы. Наконец ясность во взгляде. Твердая решимость сделать хоть что-то.       — Мы построим самоубийство Филиппа. Я… думаю, что можно это сделать. Правда нам придётся постараться. Тут есть место, где закопать тело. А недалеко озеро…       — В котором он, теоретически, мог утопиться. Причин много. Так ты думаешь?       — Да, — кивает Хьюстон и нехотя отстраняется. Дышать запахом сигаретных губ было очень заманчиво. Так и хотелось прижаться и скривиться из-за горечи. Но, к сожалению, Стэн бы не оценил настолько дружеского порыва. — Слушай внимательно. Поступим так…

⊙ ⊙ ⊙

      Когда они впервые встретились, Ксено подумал, что несносный хулиган попросту не доживет до совершеннолетия.       Спустя пару месяцев дружбы также он и про себя думал.       Они всегда влезали в передряги, но, так как были вместе и наказывались тоже вместе, это было даже забавно.       Стэн почти с обожанием слушал о космосе, пока они разбирали гараж его отца. Поглядывал на увлеченного Хьюстона и силился не сесть перед ним, раскрыв рот. Так много знать о космосе в таком возрасте не странно, но раньше таких детей он не встречал. Ксено был тот человек, о котором говорят другой породы.       Он был элегантен, даже когда стриг кусты. Его движения были плавными, а всё сказанное можно было сразу в книгу печатать. Он улыбался смиренно, при взрослых чаще молчал или поддерживал диалог на равных. И Стэн не мог терпеть к себе другого отношения, но терпел холод.       А когда впервые Ксено рассмеялся, то уже Снайдер понял, что пропал. Он следил за каждым его движением, за каждой эмоцией, поглощал это и умирал от того, какой же Уингфилд младший невозможный парень.       Когда любопытство переросло в обожание? Когда взгляд Хьюстона заставлял в груди всё сжаться и засосать под солнышком?

Стэн без понятия.

      Однако он лелеет возможность коснуться его вот так, как сейчас. Смотреть искоса и ловить такой же заинтересованный взгляд. Они стояли близко, чувствовали дрожь в пальцах другого.       На лице Хьюстона — безмерное море сожалений о содеянном, страх, тревожность. Хотя он мог и не помогать, сдать его с поличным, не отговаривать от признания в убийстве, но он сделал всё это. И сейчас, стоя под ливнем, он грелся, сидя на капоте, положив голову на плечо и вдыхая сигаретный дым.       Когда, стоя перед забором и прицеливаясь, он увидел фигуру Филиппа, что-то внутри оборвалось.       Перед глазами ясно был сосед и Ксено. Его друг, самый близкий на свете человек, который был в смертельной опасности. Тогда он без раздумий ударил по голове обрезом мужчину. А потом смотрел на друга. Ровно столько, чтобы понять — успел. Вот он, испуганный, испачканный, но дышащий загнанно и тяжело.       И он прижимал к себе тёплое, живое тело с таким трепетом, с таким животным страхом, что слышно было, наверное, как сердце в грудь стучится. Обычно так обнимают сыновей матери, что отпускают на войну. Так дядю Стэна отпускала его бабушка во Вьетнам. Он уверен.       Он помнит, как смотрел на дрожащие руки друга, что сжимал край его куртки, когда они выходили из леса.       Внутри сжималось всё. И сердце, и легкие, и желудок скрутило. Отведя ствол влево, Стэн уверенно нажимает на спуск.       Филипп указывает на Ксено, а потом на него, ведя по шее большим пальцем. Но пуля быстрее. Она пробивает ему правую часть грудной клетки, точно попадая в легкое. Вторая пуля была нарочно пущена ниже, в колено. Третья — прямо в банку, чтобы отвернувшийся Ксено ничего не заподозрил.       Руки даже не дрожали. Он почти уверен, что, подойдя к нему, готов выстрелить в лицо. Жалко, что тогда он не увидит предсмертного страха в лице старика. Он уверен, мужчина наслаждался страхом в глазах Лии.       Ксено — его единственного друга, первого, кто принял его за своего, признал, уважал — в обиду он точно не даст. Стэн закончит начатое. Тогда, в лесу, на глазах у Хьюстона, не добил. Не смог. Было страшно за жизнь друга, как-то не до него было. Но сейчас…       Благо, что друг пялится сейчас на озеро, с промедлением поворачиваясь на звук и щурясь. И да, врать плохо. Но Стэну всё равно. Его всего потряхивает от нетерпения. Признаться, хотелось обнять друга, пока тот, задумавшись, заваливается на него, пока Снайдер позволили себе отвлечься и отпить чая.       В спину ему смотрят долго. Когда он говорил что-то про бродячую собаку, в глазах у Ксено не было ни единой искры сомнения. Только бесконечная усталость.       Он шел целенаправленно. Думал, что это просто — убить кого-то. Когда его заваливают на землю, стоит ему пройти мимо незамеченного за деревом мужчины. И в ладонь впивается нож для разделки мяса. Это очень больно. Однако он реагирует быстрее. Подавляет крик и надеется, что Ксено не пойдет следом. Он почти задремал, когда Снайдер оглядывался.       Ударяет в грудь он сильно, вкладывая весь гнев и всю ярость. Так он не бил даже одноглазого, который спрашивал, как уломать Хьюстона на что-нибудь интимное. Водиться с ним он после этого едва ли намерен. Да и ему тогда досталось несладко.       Как и Филиппу. Он бил его в грудь с силой, было даже не страшно, неприятно, он делал это с привкусом кислого гнева и острой ярости на языке. Впивался пальцами в глотку, надеясь, что хотя бы придушить в силах, раз пристрелить не смог.       И он душит. Сжимает пальцы на дряблой шее. Игнорирует, как его бьют по животу, по ногам, ребрам. Перед глазами пелена, всё размыто и размазано. Он видит снова и снова испуганный взгляд Ксено.       — А ему тоже, — шипит Стэн, когда к чужим глазам подступают слезы, — было также страшно. Всем им. Они все хотели жить.       Он цедит это, понимая, что у него гораздо больше шансов выиграть этот неравный поединок. Всё же стрелял он хорошо. Стрелял он отменно. И Стэн был уверен, рядом с ним нападения Филиппа были детским лепетом. План, придуманный за минуту. Идеально всё. И исполнение, и содержание.       Однако не учел одного. Последствий.       Осознания тоже не учел. Что страшно будет, что смотреть на него будут, как Ксено смотрел на Филиппа.       Он не знал, что будет также. Предполагать не мог. Он думал убить кого-то — просто, но…       Когда приходит осознание, под ним дёргается даже не тело, мешок с костями. Для него он был таковым, пока изо рта не заструилась слюна. Пока из глаз старика не хлынули слезы, пока его не прекратили бить. Он пытался себя остановить. Он понял, что натворил, только тогда, когда сзади послышался голос Ксено.       Он не должен был видеть этого. Не должен был видеть ту грязную, гнилую сторону собственника. Ту часть его, которая страдала, воздыхая по существованию одного очень умного парня. Что готова была разорвать любого, кого он прикажет.       Если сейчас Ксено скажет пристрелить себя или кого-нибудь. Без раздумий Снайдер кивнет, возьмет ствол в рот или выпустит пулю в лоб кому бы то ни было. Скажет признаться во всем полиции — пойдет с повинной на ковер.       Но ничего этого не следует. Он не смеет повернуться. Сидит на ещё тёплом теле. Под его бедрами уже ничего не бьется. Он это точно ощущает.       Сзади к нему прижимается горячее тело, и Ксено всхлипывает. Только сейчас Стэн понимает, что тоже рыдает. Как девчонка, которую отвергли. Или мамаша, что смотрит мелодрамы.       Ему так приятно, как правильно Хьюстон зарывается в грязные волосы носом. Как шепчет что-то. И он правда пытается себя оправдать, но… не может. И его опять вытаскивает из полнейшего дерьма Хьюстон.       Впрочем, это всегда был он. И тот, кто вгонял его в это. И тот, кто вытаскивал его. Не мудрено, что именно по нему Снайдер и сох. Почти то же самое, что влюбиться в особенно доброго вожатого в лагере. Или что-нибудь похожее.       Ему было так спокойно, когда Ксено пытался привести его в чувства, и, да, конечно он понимал, что натворил. И смотреть в глаза человеку, который теперь боится тебя, ужасно. А его Хьюстон боялся. Иначе бы его так не трясло. Иначе под конец он не сорвался бы на шепот. По-другому голос предательски дрожал и никак не успокаивал.       Они замирают на несколько минут, дыша воздухом друг друга. И Стэну нравилось, как пахнет ненавязчивый шлейф Ксено.       Что-то хвойное, шампунь точно с яблоком, сладость выпитой колы и чая до сих пор оставалась на губах.       Щеки горят, когда он представляет, как прижимается к ним. Как слижет и притянет ближе, но, как бы ему не хотелось.       Увы, переступать грань дружбы они не могли. Точнее, Стэн не мог, по тремору рук и дрожи в теле ясно, что тот буквально заставляет себя прижаться лбом ко лбу, и вот тогда начинается квест.       Его разморили касания горячих ладоней. Как они гладили его спину, сжимали крепче. Хорошо бы оставить их навсегда на его лице. Желательно вместе с губами, потому что подсознательно он ожидал вслед за пальцами чего-то более мягкого и трепетного, что разожжет в нем новый огонь. Да, он ждал, что его поцелуют, но понимал, что Ксено ему не мать. Он не будет холить и лелеять. Хотя хотелось, он так смертельно устал. И ему очень страшно.       До конца Снайдер себе отчёта не отдает. Его трясет, колотит. Холод с каждым порывом ветра обдает всё больше, и как бы ни старался, он не может этого скрыть. Как не может отвести глаз от губ. Уже стоя друг напротив друга, это замечается, и этот день будет отмеченным в календаре.       Прижаться к горячему телу Хьюстона приятно. Он улыбается ему в плечо и стоит неподвижно. Закрыв глаза, слушает быстрое сердцебиение. Чувствует, как вздымается грудь, когда он дышит. Любуется своими руками на его спине. Это красиво, это заставляет его хотеть большего. И, несомненно, реальность разбивает его. Поделать с ней ничего нельзя. Только бежать. Снова и снова, пытаясь не думать о проблемах.       Ксено выглядел достаточно испуганным, хотя и смело действовал по плану. Работал слаженно, следил за обстановкой и проверял Стэна каждые несколько минут. И, честно, это ощущалось очень тревожно. Просто потому, что они не знали, как правильно. И это логично. Они, как и вы, уверена, на досуге не прячете тела соседей педофилов.       Когда в очередной раз слышится тихий вопрос друга, то на душе сразу спокойнее. Внутри отпускает.       — Что? — тихо отзывается он, поворачиваясь к свету. Обзор закрывает дождь, что вообще не помогает скрываться им. Только мешает копать.       — Сменить тебя? — громче отзывается Ксено. Он прикрыт пропахшей потом и алкоголем курткой Филиппа. Выбирать не приходится, а они не придирчивы. Лишь бы поскорее со всем покончить. На голую задницу соседа тоже смотреть — такое себе удовольствие.       Ну, конечно, не полностью голую, но всё равно противно лицезреть подобное этому. Парни не были рады стягивать с холодного тела остатки одежды.       — Нет, я почти закопал его. Надо только листвой закидать. Займешься?       — Куда я денусь? — страдальчески отзывается Хьюстон.

⊙ ⊙ ⊙

      Кажется, что они никогда так близки не были ни с кем. Что-то перечеркнуло «друзья», и они в прямом смысле перешли на новую ступень эволюции.       Наверное, просто друзья не тащат тело соседа, чтобы закопать в лесу. Не копают по очереди, прикрывая друг друга, мол, там мой бро отливает, пройдите с другой стороны. Не заваливают листьями вскопанную землю замерзшими дрожащими руками. Не дышат на руки другому, разогревая их в своих посиневших ладонях.       Если бы они этого не сделали, было бы очень плохо. Одному из них, как минимум, грозила бы колония. Их родителей порицали ровно до того момента, пока они не переехали бы, гнобили на работе и закидывали дома гнилыми овощами. У них не осталось бы выбора. В общем, придумали бы, как стравить несчастных.       Скорее всего, после того как Ксено спасся, к нему домой наведались бы и точно, вот безусловно, нашли бы двадцать грамм кокаина. А у Стэна вообще обрез дома и травмат, собранный с нуля. И скажи кто, что пронесло бы, никто из городка не поверит.       Любой, кто знал или имел дело с Филиппом, понимал, какой исход у этого всего был. К слову, помочь ничем не мог. Так что оставить в живых пострадавшего было бы… нелогично. Крайне непрактично. Тупо.       — Пошли, — пиная листву, бурчит Ксено. Он продрог, но, к сожалению, никак не мог отогреться. Его брови сведены на переносице. А глаза заметно тусклы. Это не тот Хьюстон, которого так хорошо знал Снайдер.       — Куда?       Ксено останавливается на полпути. Поворачивается медленно и механически. Не мигая, словно увидел доказательство существования привидений, он морщится.       — Оставим ботинки на пляже. Будто он скинул их и пошел дальше в озеро.       — А одежду там же оставим?       — Запутаем поисковую группу. Если она будет, — высокомерно фыркает парень, — кинем на стройке. Так не будет понятно, где он.       Стэн смотрит на друга ровно столько, чтобы заметить, как дрожат синие губы. Как ресницы часто смаргивают пелену усталости. Как в приступах тревожности его всего потряхивает. Как всегда, ясный взгляд мутнеет, когда он долго не двигается. Видимо, это и заставляет его тряхнуть головой. Шапка надоедливо сползает на глаза. Мокрая ткань ерошит брови, но, кажется, Уингфилда это волнует в последнюю очередь.       Взяв себя в руки, приходится схватить покрепче лопату и пойти за ним. Тактично подождав друга, Ксено идет рядом, придерживая ветки и пропуская вперед.       — Эй, — подает он наконец голос, — не хочешь потом заехать в магазин?       — Что-то нужно купить? — тихо спрашивает Стэн, помогая другу выбраться на поляну, что и служила для них полигоном. Из-за дождя края обрывчика, который и разделял площадку для стрельбы с лесом, были мягкими.       Поскользнуться здесь — проще простого. Однако крепкая хватка на локте этого не позволяет. Держит уверенно. Да и тянут его к себе резко, затягивая на полигон, к машине и забору с банками.       Ксено лениво плетется к береговой линии, точнее, такому же обрыву. Смотрит на него и без зазрения совести, как думает Снайдер, кидает туда обувь. Старые ботинки со стертыми подошвами одиннадцатого размера.       Возвращаясь, он скидывает на заднее сидение машины куртку, которой укрывался, пока копошился с листьями. Ловя взгляд друга, он смотрит на озеро и молча садится на переднее сидение.       — Не знаю. Когда мне не по себе, я хочу купить что-нибудь. Сил работать или читать нет. Который вообще час? — его ворчание греет, возвращает в их обыденную суетную жизнь.       — Это называется нервозность. И… сейчас только половина девятого.       — Я не буду это комментировать. Просто… давай заедем и купим какую-нибудь херню. Ладно? Там был ведь магазин со всяким дерьмом.       — Ты про Подвал? Ну, может, в той барахолке ещё остались футболки с людьми икс? Я бы хотел щеголять с этим чудом на груди. Типа фанат, — Снайдер плюхается на водительское сидение, стягивая мокрую куртку. Она летит назад. Впрочем, ему она и не нужна, не у него, скорее всего, температура под сорок.       Ксено поворачивается к нему и корчит лицо в гримасе отвращения, но не удерживает на дрожащих губах, проскальзывает добрая улыбка. В груди давит, она такая редкая. Всегда безумно красивая.       — Мне определённо нужна футболка с мозменом. Буду хоть не таким убогим… эм… Как эти… — когда Ксено так пытается вспомнить название чего-нибудь, кажется, что он постепенно перегревается. Этот процессор нуждается в перезагрузке, пожалуйста, охладите.       — Я не помогу тебе, — шутит Стэн, но на него шикают. Приходится заткнуться.       — Конспирологи, — выдыхает он, — сойду за одного из этих чудиков. Хотя, признаюсь, фильм неплох.       — Ты весь сеанс тогда его критиковал, — недовольно хмыкает Хьюстон, — Мы и так чудом на ночной сеанс пробрались.       — Нам было по четырнадцать. А это не такой уж ужасный фильм. Я его ведь не материл.       — Достижение! Ладно, — останавливаясь у забора стройки, Стэн поворачивается к другу, — подожди здесь. Я сбегаю и закину вещи в баки с мусором.       — Скорее, а то я засну до того, как мы попадем в Подвал.

⊙ ⊙ ⊙

      Подвалом они звали местную барахолку, куда сдают весь ненужный хлам. Да, те футболки, что вы не носите, потому что это… это ведь ужасно, не будет отступлений, почему. Иногда не надо причин и аргументов, чтобы сказать: «Нет, не буду я это на себя натягивать. И что, что носил раньше»?!              Так и здесь.              Старье со времен пубертатного периода, который даже вспоминать стыдно, тут приобретает новую жизнь. Для кого-то мелочи вроде ракушек или дедовской гирлянды, что даже не горит, чем-то кроме тускло-желтого, будет сокровищем. Ловцы снов, хипстерские футболки и джинсы, старый кальян, бусы из минералов, серьги из перьев, фашистские флаги, чьи-то ежедневники со стихами, что посвящали какой-то милой кассирше из круглосуточного.              Это место пахло ностальгией. Веяло особенным, словно вскрываешь коробку воспоминаний, где лежат старые открытки людей, что давно ушли из твоей жизни. Так приятно тянет желудок. Особенно, смотря на старую барабанную установку с надписью «Lostprophets».              Ведя ладонью по грифу электрогитары с подписью какого-то очень крутого исполнителя, по телу бегут искры. Словно ветром обдает, и он жмурится, подставляя лицо ему. Увы, сейчас не тёплое лето, чтобы предаваться таким воспоминаниям.                     Стэн всё ещё выбирает футболки, потому что сказано: пять футболок по цене трех. Он ищет что-нибудь реально ценное, пока Ксено рассматривает выбранную им вещицу. Чёрная, с рисунком мозмена. И это, как оказалось, ручная работа.              Он оборачивается на продавца и машет ему, показывая футболку.              — Её одну отдали? — спрашивает он. В магазине лишь девочки, что щебечут что-то об эзотерике.              — Нет, — он нехотя выходит из-за кассы и подходит к стеллажам со стопками одежды, хотя по виду не скажешь, что он притязателен. Закрытый платяной шкаф оказывается просто огромнейшим. Этого незаметно только потому, что он заслоняется вешалками с одеждой.              Выудив стопку футболок темных цветов. Помятые, пропахшие порошком и пылью, давно никому не нужные. Зато ручной работы, проносится в голове, не скажут, что повторяет за кем-то. Что-то, а это радовало.              У художника точно был стиль. И оттенки, и рисунки, и подход были… необычными. Нет, если это рисовала девушка — ничего такого. Но носил бы такое парень? Когда по бокам на одной из них бубны вырезаны и прошиты чёрным блестящим бисером. Это действительно красиво. Но не в его стиле. Вот Стэну бы подошло. Село отлично. Да и фигура его более чем позволяет.              — Эй, — окликает друга Ксено, — тут есть ещё футболки.              Снайдер отрывается от разглядывания хипстерских джинс и переключается на друга. Но, видимо, резкий поворот ему не под силу. Шатает в стороны, пока он не выпрямляется и крепко не встает на ноги. Зелёные глаза ловят фокус долго, но сосредотачиваются наконец, устремляя взор на Хьюстона.              — Что там?              — Я же сказал, что акрилом расписана моя футболка, — кивает на вещь на своем плече подросток и отступает назад. — Этот гений сдал ещё футболки. Скорее всего, у девочки не хватило места на новые наряды.              — И она решила почистить гардероб? — Подкрадываясь к стопке сложенных неаккуратно футболок, он с интересом разглядывает их. — Ничего так. О! Это же повторение обложки от The Killers!              — Ты подсел на них?              — Да, моя кузина любит хорошую музыку.              Девушка с хорошим вкусом — Эмма — была той, кто привил ещё малышу Стэну любовь к тяжелой музыке. Сказать, что это было плохо? Ну нет. Это была особенная часть, которая привлекала. Было в этом что-то такое…              Вечно мрачный парень. К тому же и симпатичный. Ко всему прочему подтянутый, ещё и с пристрастием к оружию. Действительно загадочная личность, которого видят от силы с тремя разными людьми.              Когда он курит на стадионе, пока спортсмены наворачивают круги, чирлидерши всё время глазки строят. Правда, он это или тактично игнорирует, или всё время в облаках. Оба варианта не вызывают каких-либо негодований, потому что сам факт того, что ему не делают замечаний, раздражает больше.              — Они ведь ещё что-то выпускали, — вспоминая монологи Стэна, тянет он, — кажется, в ноябре.              — Ты помнишь! — словно ребенок, восхищается Снайдер и кивает. — Мне так понравились песни. Я слушал именно их весь декабрь. Сложно было приобрести винил, но Эмма решила подарить мне их.              — Ты её любимчик, немудрено. Она всегда говорила, что ты лучше остальных родственников. Солидарен с ней. Адекватнее идиотов кузенов… иногда.              — Вот не знаю, обидеться на «иногда» или поблагодарить за «солидарен», — пихая в бок друга, бурчит блондин. Его скулы покрываются румянцем. Выглядит крайне притягательно. Наверняка и щеки горят.              — Лучше давай закончим с футболками. Кому-то достанется лишняя вещица.              — Это будет наша общая, — решает Стэн, — раз мы хотим съехаться, то нам будет всё равно, в чьей одежде ходить по дому. Да и размеры у нас одинаковые.              — Мы выбираем вещи для нашей будущей квартиры? Может, ещё и бостонский брак предложишь? После всего, что между нами было, термин «бро», — Ксено показал кавычки в воздухе, недовольно скорчив лицо, — не подходит.              — Я был бы не против жить и не заморачиваться о детях, жене и прочем. Мне и с тобой комфортно. Зачем мне кто-то ещё?              — А как же признание в обществе? Общение, развитие себя как личности необходимо для зрелости человека, — сощурив глаза, цедит Хьюстон. Он невольно отводит взгляд, обращая внимание на футболки. — Мы не можем всю жизнь зависеть друг от друга. Я буду в разъездах, и… ты тоже. Всё зависит от карьеры. И я не уверен, что на первых порах будет просто, ведь мы…              На плечо падает ладонь, и он вздрагивает, отшатываясь назад. Касание ему не противно, однако после случившегося ему немного неприятны те редкие проявления тактильности. Как и любому, ему нужно немного отдохнуть. Сделать вдох. Выдох. Досчитать до пяти. Успокоить нервы. Прийти в себя после стрессовой ситуации.              Стэн смотрит, не мигая. Сначала непонимание, а потом озарение. Однако показывать свой шок он не намерен. Хмурится, щурится, ничего не говорит. А что тут сказать?              «Извини, друг, ты всё ещё вусмерть перепуган? Не бойся, ты мне нравишься. Я не намерен тебя убивать».              Ксено без понятия, как себя успокоить. А ещё уверен, что такого же мнения и его друг. Да, он всё ещё считает его другом. Но как донести это до самого Снайдера?              Вы не перестанете считать пса своим питомцем, если защищая вас, он убьет другого пса. Однако с людьми почему-то так не работает.              Возможно тупо сравнивать Снайдера с псом. Хьюстон это прекрасно понимает. Но, извините, а как ему ещё себя успокаивать? Вот уж что, а в психологию вдаваться он не намерен. Хоть и понимает, что волей-неволей сунется туда. Разобраться в себе стоит. Он и так пережил слишком много за один день.              Если думать о том, что вообще сделал Стэн — человек, которого, как считал Ксено, он знал как себя — то уснуть вообще не получится. Придётся выпить снотворного отца. А он редко прибегает к этому. Только когда смертельно устал и даже погрузиться в сон тяжело. В памяти было лишь три подобных случая. Что неудивительно, всё были на почве стресса из-за ссор со Стэнли.              — Извини, — наконец выдает друг, возвращая Ксено способность ясно мыслить.              Скорее всего, это было из-за того, что он дотронулся до плеча. И как бы ему не было страшно, к глотке поднялась желчь, а в груди неприятно заныло. Они никогда не просили друг у друга извинений за то, что двусмысленно касались друг друга. Даже случайно прижимаясь к паху друга. Даже случайно прижимаясь во время ночевок, когда пытались уместиться на полторашке Уингфилда.              Ксено наконец поднимает взгляд на друга. О нет. Лучше бы даже не смотрел на него. Его всего колотило. И это выглядело как припадок. Но, как уже говорилось, друг друга парни знали прекрасно.              — Ты не должен… — шепчет Ксено. Он не знает, не понимает, почему говорит так тихо. Просто в груди всё так ноет. И больно ему невероятно. И сам он чувствует пустоту, когда осознает, что попросту не способен говорить. Нижняя губа трясется, он хочет закончить.              «Извиняться. Я не отвернусь от тебя. Ты ведь для меня самый близкий, самый родной, Стэн. Не надумывай глупостей»!              Но не способен.              — Давай выберем футболки и свалим? Тебе нужно отдохнуть, — сипло кидает Снайдер, пытаясь унять тремор, что парализовал, кажется, руки. Они не могли крепко сжать футболку, чтобы рассмотреть рисунок. Ему приходилось разворачивать каждую на столе.              Ксено слишком громко сглатывает, смотрит обессиленно. Делает вдох поглубже, настолько, что в горле больно першит. Но что поделать, он сам не накинул даже шарфа. Ещё и промок, пока стоял на холоде.              Он смотрит на Стэна исподлобья, будто стыдливо. Так смотрят дети, разрисовавшие обои в гостиной. Псы, что погрызли провода. Он чувствует себя и нашкодившим дитем и дворняжкой одновременно.              Словно кот, что ударил когтями хозяина, исцарапав руку, оставив тем самым шрам, он подходит ближе. И, видимо, этого не замечают. Ага, так уж он увлечен этими застиранными футболками. Точно в своих мыслях утонул, загоняясь из-за оплошности Ксено.              Хоть он и понимал, что не может теперь нормально касаться друга. Что тот самый близкий стал убийцей. Он не станет его действия романтизировать. Он, честно, был бы менее напуган, задуши он Филиппа не на глазах у Хьюстона.              Сморгнув пелену, он рассматривает красивые ладони. На тыльной стороне вздулись вены, а бледность придавала тот шарм некого аристократизма. Бледность ему к лицу. Он выглядел словно перерождение Кармиллы. Прекрасен и опасен в гневе.              Уже увереннее Ксено действует, когда чужие руки почти прекращают трястись. Успокаивается ли он сам, а может, то, что Хьюстон подступил ближе, дало ему толику для душевного равновесия. В любом случае это позволяет выполнить задуманное.              Хьюстон прижимается плечом к плечу. В их излюбленном жесте, что заменяют объятия. Те слишком смущают, а этот аналог придает какие-никакие крупицы уверенности.              Думать, что этого хватит — глупо. Он ведь каждый раз прижимается так к нему в школе. Да и жест сам по себе настолько обыденный, что не может передать собой всё, что так хочет донести Ксено. Однако дает немного форы.              

Это вместо:

«Всё будет как раньше. Ничего не поменяется, обещаю».

             Ему хватает смелости приобнять друга за плечо, прижимая плотнее к себе. Говорить всё ещё тяжело, но он надеется, что действия хоть немного передадут мысли, что не способен визуализировать в связную речь рот.       

«Ты очень важен, я не брошу тебя. Не предам».

      Стэн поворачивает голову, чтобы уцепиться за внимательный взгляд, что пожирал его все те минуты, что дали ему. Совсем немного, чтобы насладиться этой холодной отстраненностью. Равнодушием, что так сладко ощущалось на языке, когда было направлено на других, а на себя — горечью аспирина.              Ксено прикрывает глаза, ресницы кидают тень на карие, почти чёрные глаза. Они кажутся угольными, безжизненными, но такими нежными. Это редкость, ведь себя в руках держать Хьюстон умел профессионально.

«Ты всё ещё мой самый близкий, родной и любимый человек.

Я говорю это так редко, а тебе это зачастую так нужно».

      Пальцы аккуратно ведут по выступающим венам. Щекочут сбитые костяшки. Обводят ногтевые пластины с засохшей кровью. Ладонь прижимается к холодной тыльной стороне. Большой палец гладит тонкую кожу, что так красиво выглядят в холодном освещении.       

«Я трус. Я не могу передать словами, что ты значишь для меня.

А значишь для меня ты даже больше, чем много. Клянусь».

      Кажется, что оба не дышат те пару минут, за которые происходит самый интимный, по их мнению, момент за всё время их дружбы. И это так возбуждает и разжигает до комичности сильный жар внизу. Что-то между желудком и пахом. Такое горячее и пульсирующее так приятно.              — Выбрал? — наконец спрашивает Ксено, переводя взгляд на футболку с постером Крика девяносто шестого.              — Да, — сипло отзывается Снайдер, поджимая губы от той неловкости, что оба испытывают наравне с возбуждением. Благо оба не знают о том, что второй чувствует. — А ты?              — Тут была футболка с надписью «будущий мировой диктатор» на фоне кракена.              — Ты будешь осьминогом? Не впечатляет.              — Почему осьминог? — возмущается Ксено, ударяя друга по плечу, на котором ранее лежала его ладонь.              — Ну… кракен напоминает мне огромного осьминога.              — Но он кальмар…              — Ну, у меня он всё равно ассоциируется с осьминогом. Будешь доктор осьминог.              — Я придушу ночью тебя подушкой.              — Чтобы меня заткнуть, есть много других способов.              Парни замирают, смотря друг на друга. Их щеки стремительно краснеют. Скулы, что до этого болели из-за улыбок, теперь горят багровым пламенем.              — Возьмем ещё эту с людьми в чёрном? — тараторит Ксено, прячась в воротнике куртки.              — Да, пошли на кассу, а то не успеем до закрытия.              Хватая выбранные вещи, они быстрее шагают к кассе, чтобы наконец свалить из этого странного места, что так и затягивает в себя ностальгической атмосферой. Всё же Ксено она угнетает больше, чем притягивает. Здесь больше нравится Стэну. А он не прочь его побаловать своим присутствием в месте, которое ему поперек горла.              Кассир бьет товары, пытаясь скрыть улыбку, но после поднимает голову, обводя смущенных подростков серьезным взглядом.              — Вам понравились мои футболки?              Оба замирают и перекидываются взглядами. Они смотрят для него друг на друга слишком долго. На деле они вновь пытаются общаться на азбуке Морзе, которая стала фишкой, особенно для «разговоров» на уроках. Или в присутствии родителей.              «Блять, я думал, что это девушка делала», — признается Ксено, получая в ответ согласие. Наконец оторвавшись друг от друга, оба неловко улыбаются и кивают, не находясь с ответом.              — Очень рад, заходите ещё, тут моих футболок много.              — Да ладно? — усмехается Стэн. — Тогда у тебя отменный вкус.              — У вас тоже. Ещё увидимся, — машет рукой рыжий парень, отворачиваясь от них к подошедшим девочкам с картами таро и какими-то свечами.              Видимо, сегодня кто-то будет гадать на суженого. Шутить никто из парней не стал. Всё же для них эта тема табуирована. Они не травмированы, тем более никак с этим не связаны.              Просто Стэн и Ксено были максимально рациональными людьми. Верить в расклад картонок? Ещё скажите про гороскопы или хиромантию, так лица их исказятся в такой гримасе отвращения. Просто им было не до страшилок в детстве. Какие приведения? Да и верить чему-то вроде эзотерики для будущего учёного было… тупо. А Снайдер просто скептик.              Они не верят в магию. Перестали. Да и смысла нет. Хоть верь в бога, хоть в дьявола, жизнь их лучше становилась. Зато в себя они верили, в свои силы, друг в друга. И этой верой во что-то осязаемое, близкое они жили.              И, наверное, Ксено соврет, сказав своему отражению, что отвернулся бы от Стэна. Фальшь, как можно отказаться от своей части? От части своей веры? От органа, без которого жить было бы возможно, но сравнимо с имплантом сердца.              — Давай я кое-что тебе расскажу, но только дома? — тихо спрашивает Снайдер. — Ты очень удивишься, но, пожалуйста, выслушай меня до конца. Ладно?              — Стэн, — вываливаясь на мороз, хрипит Хьюстон, — я закапывал с тобой труп. Я до сих пор не свалил, хотя ты вёл себя как неадекватный псих. Я всё ещё пускаю тебя в свой дом, а не гоню к родителям. И ты почему-то уверен, что я тебя могу не выслушать?              — Это очень… неприятная тема. Тебе она никогда не нравилась.              — Эзотерика и гороскопы?              — Смешно.              — Я не шучу, я выслушаю тебя несмотря ни на что. Только пообещай, что всё будет как прежде, ладно?              — Это ты мне обещай, — смеется Стэн и садится в машину, — всё же я не уверен в тебе.              — После всего, что между нами было?! — возмущается Ксено и в шутку бьет друга в плечо. — Ладно, обещаю. Я не изменю своего мнения насчёт тебя и не перестану общаться, так как ты потенциальный убийца. Мы не будем об этом умалчивать.              — Эй, я не настолько придурок, чтобы о таком умалчивать и делать вид, что ничего не было.              — Ладно тебе, поехали уже. Я хочу отмокнуть в ванне. И, кажется, я буду сидеть выходные на сиропах.

⊙ ⊙ ⊙

      

Уильям Шекспир

Сонет 141

In faith, I do not love thee with mine eyes,

For they in thee a thousand errors note;

But 'tis my heart that loves what they despise,

Who in despite of view is pleased to dote;

Nor are mine ears with thy tongue's tune delighted,

Nor tender feeling, to base touches prone,

Nor taste, nor smell, desire to be invited

To any sensual feast with thee alone:

But my five wits nor my five senses can

Dissuade one foolish heart from serving thee,

Who leaves unsway'd the likeness of a man,

Thy proud hearts slave and vassal wretch to be:

Only my plague thus far I count my gain,

That she that makes me sin awards me pain.

⊙ ⊙ ⊙

2009, июль

      Ксено дрожит, как осиновый лист. Ему не то чтобы холодно. Дождь никак на это не влияет. Просто сейчас не то состояние. Опять колотит, на этот раз из-за ссоры с родителями. Сильной. Которая буквально сломала его пополам. Это поставило парня перед выбором между его будущими, которые он хочет. И дело в том, что хотел бы он это объединить. Отказываться от чего-то одного в приоритет другому казалось предательством.       И об этом не расскажешь Стэну. Он не поймет. Он вообще ничего не понимает. Как идиот теперь себя ведёт. Думает, что всё, как раньше. Что всё хорошо. Будто ничего не было. Будто не он объяснялся, что влюблен в какого-то «удивительного» парня. Что не он, оказывается, с тринадцати лет скрывал, что гомосексуален.       Это всё: и переживания, и страх перед неправильным выбором, и эти чёртовы воспоминания о том мартовском вечере — накатывало волнами. Смывало те маски равнодушия, что он клеил на нежную кожицу души плотно, оставляя под слоем холода и высокомерия себя настоящего. Кололо лед, вгоняя его в состояние, близкое к безумию.       Он не мог спать. Не мог есть. Не мог сосредоточиться. Не мог держать себя в руках. Сдерживать себя и свои эмоции было сложно. Он понял, что в конце концов просто перестал понимать, что чувствует.       С этим и так вечные проблемы были. Он не мог разобраться, что испытывает. Какие эмоции у него и чувствует ли что-нибудь. Со Стэном играли в рулетку «Что я чувствую?» каждый день. А теперь приходится самому дерьмо разгребать.              А последние полгода — пять месяцев — он вообще перестал себя понимать. Что он хочет? А хочет ли вообще? И правильно ли, что он чувствует это?              Проще было бы стать дроидом. Или роботом. Они не волнуются. Железные мешки из деталей и болтов.              Он выдыхает спертый воздух, а в лицо с новой силой бьет порыв ветра с каплями дождя, что остались на деревьях со вчерашнего вечера. Он опять на полигоне, хотя обещал, что не вернется. Но тут хорошо. Тут тихо. Люди боятся сюда ходить, так как узнали, что тут «покончил с собой» местный педофил.              Что ж. Оно и к лучшему. Никто не будет мешать.              Да и не посмел бы. Лезть в такую грязищу не осмелился бы даже самый смелый. А Хьюстон просто знал, как ходить чисто.              Он снова кидает взгляд на противоположный берег, где ребята резвятся и брызгают друг в друга воду. По колено в воде, все мокрые, такие счастливые.              Дождь начнет накрапывать только через пару часов. Он ждет этого с нетерпением. Подхватит пневмонию и ляжет в больницу. Отдохнет хотя бы пару дней от всех забот и криков.              Тем ребятам на другом берегу хорошо. От них не требуют непосильного. Они не обязаны кому-то чем-то. Они просто дети.              Почему Ксено не может быть просто ребенком? Почему он должен поддерживать какой-то образ? Он что, актер? Он похож на клоуна, чтобы носить грим пай-мальчика и вундеркинда?              Это всё так раздражает. И он неосознанно начинает винить себя.              Сам показал, что может хорошо. Сам поставил себя в это положение. Сам подписался на всё это.              Но, с другой стороны, а что ему терять? У него через месяц начинается новый этап жизни. Представляете, уехать в другой штат. Это даже не учеба в Вашингтоне! Это ведь Бостон.              Ах, прекрасный Бостон. Музеи и парки, архитектура. Это что-то другое. Что-то неземное. Кажущееся таким прекрасным. И акцент. И повадки.              Он думал о том, чтобы жить в Бостоне. Было бы прекрасно вместе со Стэном, но… сейчас всё поменялось. Всё другое.              Понимаете, не всегда планам суждено сбыться. Он это знает прекрасно. Просто… иногда принять это тяжело.              Также тяжело, как осознавать, что всё то время Снайдер теперь проводит с кем-то. Теперь он это не скрывает. Точнее не говорит, но Ксено не придурок.              Он всё понимает.              И то, что тот долго зависает на чем-то. И то, что стал молчаливее с ним. Конечно, тратит свои силы на какого-то левого парня. И плевал он на долгую дружбу.              Обидно ещё то, что родители звонили ему. Просили, чтобы он отправил Хьюстона обратно. Он слышал этот телефонный разговор.              От начала до конца слышал. И интонацию друга слышал. И то, как он холодно бросил: «Я занят, миссис Уингфилд. Ваш сын не со мной, видимо, ушел прогуляться и развеяться. А теперь, пожалуйста, не отвлекайте меня».              И это резало больнее. Какое-то отвращение. И тон матери тоже был до боли и рези в ушах. Но он молча ушел.              Не раз он шатался до полигона один. Иногда побыть одному было необходимо. И в моменты, когда Стэн уходил в мастерскую Джека чинить машины, он сидел здесь.              Тело его обмякло, расслабилось и сползло по деревянной изгороди, что отделяла лес от поляны. Ему нравилось отколупывать от неё белую краску. И запах пороха с патронами, которые он собирал время от времени, был по-родному приятен. Мысли уже не крутились вокруг мартовского вечера. Хотелось вернуть прошлое лето. Когда была жизнь проще. Когда не стоял выбор между тем, кому теперь на тебя плевать, и мечтой всей жизни.              Его веки болели. Он заставлял себя дёргаться, так как под шелест листвы и приятный воздух с нотками озона хотелось подремать. Родители не одобрили, что он валяется в траве. Да и мять рубашку не хотелось. Но сейчас так всё равно. Он уже насквозь промок, пока сюда добирался.              Наверное, просто устал. Ему хочется вывалить на кого-нибудь всё дерьмо, что накопилось. За исключением Стэна. На него он по-тихому обижен. За то, что тот скрывал от него так много. За то, что предал доверие. Что молчал. И за то, что до сих пор ни слова об этом не проронил.              Ксено был в шоке, когда увидел неприкрытый засос. Друг отмахнулся, мол, он прижался плечом к трубе. Но слишком странно это выглядело.              Хотелось, чтобы и у него самого была кто-то вроде Эммы. Взрослый брат или старшая сестра. Кто-то опытный, кто-то, говорящий о жизни, будто все истины ему ясны. Чтобы в таких ситуациях ему мог хоть кто-нибудь дать совет.              Но он был один. Все его кузены и кузины были мелкими. Ему не было интересно общаться с занудным тридцатилетним мужиком — крестным братом. Он попросту забил на то, чтобы хоть как-то с места сдвинуться. Найти кого-то на замену предавшего его Снайдера.              Молча наблюдая за уходящими ребятами, он жалел, что не был таким же наивным дитем. Хотел бы он просто дружить с кем-то. Без симпатии, просто дружить. Иметь опору. Или хотя бы старшего. Он бы мог хотя бы выслушать. А то паршиво даже.              Звонить Броуди было глупо. Он сам в мастерской Джека прописан. Так что идей не было от слова совсем. Единожды перекидывались мыслями на личные темы. А этого не хватит для сеанса: «Здравствуйте, что вас беспокоит?» — а потому глупо было на что-то надеяться.              — Да пошло оно всё, — фыркнул парень, сжимаясь больше. Ему и так неловко тусоваться одному теперь. От него словно кусок оторвали.              Словно его сиамского близнеца удалили, чтобы проще было жить кому-то. Явно не Хьюстону. И теперь он, без ног и руки, с половиной органов, без возможности дышать полной грудью, лежал и умирал от нехватки чего-то ценного. Без своей части, которая необходима для полноценного существования.              А потом, также внезапно, пришло осознание, что, скорее всего, органы ему даже не оставили. Как и руки. Его просто удалили из жизни Стэна. Это он в жизни парня тератома. Не наоборот.              Он обнял себя и мучительно изверг тяжелый вздох. Внутри всё так болело. Нестерпимо сильно хотелось кричать.              Да, было мокро и душно. Но его это вообще не беспокоило. Обнимая себя, он уходил в свои мысли. Словно тонул в своем вымышленном мирке и старался забыть о бренности бытия. Ксено старался думать о чем-то, по его мнению, действительно важном.              Например, какой он — Бостон. И будет ли он приезжать в него на выходных? Гулять по музеям и рассматривать картины в галереях. Он хотел уже оказаться там, где его внешний вид вызывал бы тихий восторг, восхищение.              Грезил, как будет стоять у картины, рассказывать о её создателе. Об идее и морали произведения, а рядом будут стоять и качаться, переминаясь с ноги на ногу. Но слушать.              Или как в музее он будет цитировать страницы из книг, восхищаясь тому, как смогли передать форму объекту из прошлого. Или же как он будет восхищенно рассказывать о том или ином изобретении и его создателе, а рядом только тихие хмыканья. Потому что всегда, когда он говорил, Стэн…              Он поймал себя на мысли, что опять неосознанно рисует рядом с собой силуэт друга. Как всё это время представлял, как ему рассказывает о картинах, художниках, идеях, мотивах, создателях и изобретениях. От этого стало тошно.              Вот ведь напасть. Он не был уверен, что вообще с кем-нибудь там подружится. Что его примут с распростертыми объятиями.              Если там и будут ровесники Хьюстона, то это точно будут неотесанные прыщавые подростки. Они точно будут сохнуть по научпопу, развешивать в их комнате плакаты с разными тупыми телешоу об экспериментах и прочем.              Не будет того шарма, что был у Стэна в комнате. Не будет стеллажа с миниатюрными фигурками оружий. Не будет комиксов, антиутопий, историй разных стран, биографий отцов рока и прочего. Не будет стоять гитары, на которой тот играть умеет, но всеми фибрами души не любит настраивать струны. Где будут лежать в шкафу, на дальней верхней полке обрез, травмат и одностволка, которую ему этим июнем подарил дед. Не будет отдельной полки для общей одежды, которая подошла под критерий «окей, это дерьмо можно использовать для сна» с обеих сторон.              Стэна там не будет, и поступать сразу не хочется. Но с другой стороны, друга туда и не пустят. А ещё он и не захочет с ним. Видимо, есть кто-то поважнее. И раз Ксено теперь официально не в первых рядах, то и их долгие разговоры о том, как они съедутся — пустой звук.              Телефон в кармане неприятно вибрирует. Он думает, что это очередной поток гневных сообщений его матери, но ничего не следует после. Недоверчиво он обдумывает — стоит ли рисковать? Вдруг взаправду мама отправила в надежде на ответ ещё одну смс. Быть может, одумалась?              Хотя — бред. Эта женщина его отца по стойке смирно держит. Видно, что она была дочерью отца — генерала, что заслуженно ушел на пенсию после Вьетнама.              Она скорее напишет, что уже собрала его вещи и отправляет вместе с документами в детский дом. Ну извините, реалии его семьи. Коль бездарность — дуй к таким же.              Любопытство сильнее, и он выуживает телефон ловко. Недостаточно, чтобы было эпично, как у Снайдера. Гаджет выскальзывает и падает на траву рядом с ногой. Он закатывает глаза и косится на водную гладь, чтобы отвлечься от позора. Будто не он уронил телефон.              Подбирает и пялится на пятьдесят восемь пропущенных звонков, сорок три сообщения от контакта «мама» и двадцать семь от отца. А ещё на самое свежее, где мигает одно непрочитанное от Стэна.              Сообщение длинное, начинается с того, что им нужно серьезно поговорить.              Видимо, мама уже наябедничала миссис Снайдер. Та всыпала сыну, как она обычно это делает: «Как ты со старшими разговариваешь? Совсем совесть потерял?» — и ему пришлось черкануть, мол, чувак, одумайся. Идея-то неплохая ведь!              Но там не было ничего такого, просто длинное сообщение, что он может выслушать. Просит перезвонить и сказать где он. Родители у тети, помогают с установкой теплиц. Переживать не о чем. Они туда каждые выходные ездить теперь будут.              Хочется съязвить, что не хочет рушить планы Стэна на пустой дом. Но сдерживается. Ну… как? Не отправляет. Стучит ногтем по гаджету и закатывает глаза. Жует верхнюю губу и по-тупому улыбается. Вспоминает шутку Эммы: «Такой очаровательной пиранье не составит труда соблазнить моего брата».              Хьюстон опускает взгляд на сообщение, стирает язвительный ответ и отправляет безжизненное:       

«Я сам разберусь со своими проблемами».

«Работай со спокойной душой».

      И уже норовит выбросить телефон, чтобы неповадно было. Потому что, эй! Ему реально обидно. Почему о нем волнуются только после того, как мать наорала? Он, конечно, не самый лучший друг, но даже последнее сообщение в их чате было от него.              По их обычаю хотел попереписываться перед сном и обсудить абсурдность причитаний своих родителей. Их идиотизм и завышенные стандарты.              Однако, что очень удивляло, диалог был односторонним. Он попросту игнорировал его или отвечал односложно всю переписку. Больше Ксено не писал. Даже не звонил.              Пересекались в «Подвале», в кафе, где работает Эмма, у школы. Последний раз переписывались нормально неделю назад. И это было обидно. Почему на этой неделе первое адекватное сообщение, что он получает, потому что мама поругала?              Ксено хмурится и выключает телефон, игнорируя иконку «печатает…». Пусть хоть обпечатается. Ему какое дело? Такое же, как и на прошлой неделе у Стэна было. Вот так. Получи своим же равнодушием.              Когда его мысли снова возвращаются к Бостону, на душе тоскливо и хорошо. Кажется, что поступление станет лучшим и трагичным моментом в его жизни одновременно. Это несказанно радовало. То, что будет какая-то незыблемая грань, которая даст ему прочувствовать «до» и «после». И это так будоражило разум.              Хьюстон не заметил, как задремал. А сообщения ему так и не дошли. Стэн напечатал ещё с десяток возмущенных и не дошедших смс, где требовал объяснить, что происходит.              Этому, к сожалению, случиться было не дано.      

⊙ ⊙ ⊙

            мастерская Джека

      Стэн нехотя мыл машину, которую ему пригнали, вместо того чтобы помогать Броуди. Он хотел было уже лезть в новенькую тойоту, но судьба, а точнее Джек, распорядилась иначе.              Он бы лучше провел время с Ксено. Из-за этой работы он уставал больше, чем на ферме у родственников Уингфилда.              Раздражало ещё то, что Хьюстон никак не реагировал на их — теперь уже — редкое общение. Хоть бы звонил, чтобы парой фраз переброситься. Нет. Он начал чаще ходить в «Подвал», так как оказалось, что тот кассир учится на ядерщика. Ошибочка — учился. Он чуть не сжег целый кампус, и пока не выплатит ущерб, об учебе может забыть.              Сам Ксено стал каким-то замкнутым. И на самом деле вину в этом всем Стэн видел отчётливо. Конечно, ему обещали, что ничего не поменяется. Но самому тошно, как друг время от времени дёргается, когда рука Снайдера тянется к плечу.              Он не в праве винить друга. Обидно, конечно, что в глазах Хьюстона он монстр, убийца и псих. Ничего с этим уже не поделаешь. Хотел ведь как лучше. Не ожидал, что может сотворить нечто подобное. Но, увы, любой человек способен на убийство. Особенно когда твоему близкому человеку хотят навредить.              Когда-то он читал книгу Дэвида Басса и был полностью не согласен. Не каждый способен убить, это ложь и клевета. Люди только говорят, на деле оказывается, что это ложь. И то, что он приводил в пример чувства людей, которые иногда пересекались с животным началом.              В принципе приравнивание людей к шимпанзе было для него противным. Книжку он вернул в магазин, чтобы перед Хьюстоном не позориться.              Но почему тогда в тот вечер при виде знакомой куртки, при взгляде на чужое лицо всё окоченело. И внутри всё скрутило. И, смотря на Ксено, казалось, что лицо его искажено в таком же ужасе. Что он в апатии из-за того, что тоже смотрит на этого монстра. Он так испугался.              И рука дрожала ровно до тех пор, пока перед глазами пеленой не накатила ярость. Гнев. Страх. Тогда было также, но он не посмел убить паршивца. Тогда рядом был Ксено.              Его лучший друг. Первый, кто считал его за равного. Тот, кто уважал его, несмотря ни на что. Кто первым садился рядом на кухне, когда мучили кошмары. Первый, кто поднял тему глубокую и очень личную. И в ушах набатом стучало: «Если хочешь, начну первым. Мои родители не считают меня за человека».              И было так хорошо потом говорить с ним. И до сих пор, читая редкие сообщения о том, как прошел день этого удивительного парня, он чувствовал себя таким… уместным. Словно роднее у него и нет никого. Ни Эмма, ни мама с папой так не лезли в душу, такой ценности не имели вовсе, как это было у него.              И тогда он словно снова вернулся на поляну, где воздуха критически не хватало. Где у друга лопались капилляры, а потом на тонкой шее проступал синяк ещё долго. Туда, где мог уже однажды потерять его.              И всё стало так сложно. Но он думал лишь о том, что сделает после того, как пуля попадет в урода, что посмел приблизиться к Ксено.              И пуля вошла не в предполагаемое легкое, а в плечо, так как мужчина вовремя отвернулся. Конечно, вторая и третья прошли точно в цели. Но боль была явно ощутимой. Он старался сдерживать крик — было видно по бледному лицу. И его куртка замельтешила среди деревьев.              Когда он догнал и напал на старика, а потом уже понял, что у него есть лишь небольшой шанс, и тут же переместил ладони на шею. Давил большими пальцами на кадык так долго, как только мог.              Пока тело не обмякло. Пока хрипы не прекратились. Пока руки не затекли. Пока внутри не скопилась язвенная боль. Пока тошнота к горлу не подступила.              Пока… сзади отчётливо не услышал сквозь шум собственного сердца голос Ксено.              А сейчас он стоял у мастерской Джека, моя машину из шланга. Возиться с грязью никто не хотел. Струя заставляла комки глины смываться в канализацию. Да и брызги немного охлаждали его пыл. Он снова вспоминал этот день.              Ему крикнули, что звонит миссис Уингфилд в половине одиннадцатого. Он только отмыл машину и уже копался внутри, проверяя на наличие неполадок. Аккумулятор просел, это было заметно сразу. Он уже хотел начать работать с этим, к концу смены выбил бы себе десять долларов за это, плюс три за мойку, плюс ещё машины будут.              Но его отвлекли. Видимо, мать Ксено была важнее денег, которые он копил ради подарка другу всё лето. У него почти получилось, ещё баксов двадцать и он купит ему новый телескоп. Прямо как тот, который он хотел. И они хотели вместе поехать и посмотреть на Плеяды. И, возможно, он всё же признается. Было бы чудесно. Так чудесно.              Миссис Уингфилд очень недовольным тоном требует отправить сына домой. И это ее любимая фраза: «Передай, что бежать от проблем глупо», — раздражает больше обычного. Он цедит яд в трубку, а тот тянется склизко и едко, вот-вот разъест дисплей телефона и кнопки.              Стэна раздражает мама друга. Настолько сильно, что он плюнул бы на ее лакированные туфли, что до тошноты прекрасно подходили к брючному костюму со стрелками.              Он терпеть не мог, когда она говорила о сыне, словно о вещи. Будто просила не передать, чтобы тот вернулся. Требовала вернуть куклу, как ребенок кричит и истерит, когда отнимают игрушку.              Его волнует только две вещи: что опять произошло и куда пошел Ксено, если у него нет входящих от него. В мыслях всплывает образ друга после одной из ссор с родителями. Как его трясет, и он срывается на плач. Как его буквально разрывает, и Стэн не может ему никак помочь. Только обнимать со спины, гладить плечи и дышать запахом тела, пока растрепанные волосы щекочут скулы.              Он так боится, что сейчас нарвется на гнев Хьюстона, если позвонит. Если попробует лезть в душу без спроса. В такие моменты нужно быть очень аккуратными. Это ювелирная работа — говорить по душам.

⊙ ⊙ ⊙

             Он ценит, что у него вообще есть такая возможность. И бережет ее рядом с тёплыми воспоминаниями о тех временах, минутах, когда они дышали воздухом одним, слушали сердца друг друга и были не такими уставшими от жизни.              По крайней мере, Ксено не был. Какие-то моменты выгорания, конечно, прослеживались, однако они были лишь издержками. Как бы Уингфилд ни артачился, а внутри у него всё равно жил один из тех необыкновенных людей с тонкой душевной натурой.              Как бы он ни пыжился, а Стэн точно знал, что непоколебимой глыбой парень был только снаружи. Внутри ему всё равно было до отупения и онемения конечностей больно. И не замечать такого было бы грехом. Уингфилды были великими и грязными грешниками. Таких не прощают. К таким не приезжают на выходные. С такими не празднуют Рождество после переезда из отчего дома. Как жаль, что это многим знакомо.              Те редкие моменты, когда Хьюстон в апатии лежал рядом с ним на ковре. Когда плечи друга лишь мелко дрожали после истерик и срывов, а ладонь сжимала запястье. И он никогда не поворачивался.              Тогда Снайдер отвлекался. Зарывался пальцами в длинный ворс ковра. Изучал книги на полках. Вот сборники по квантовой физике. А полкой ниже биографии любимых учёных хозяина комнаты. А ещё ниже различные энциклопедии. Их очень много, все прочитанные и в прекрасном состоянии. Не издержки перфекционизма ли?              А когда осмотр выученной наизусть расстановки всей коллекции минералов, книг или мебели надоедал, он наконец поворачивался на бок и гладил друга по плечу или руке. Просто пытался поддержать. Показать, что он тут, рядом. Что он не один из родственников. Он ближе, роднее. Всё понимает. Осуждать не собирается. Просто хочет видеть в глазах свет, а не разочарование перламутром рассыпанное в темных омутах.       

«Повернись, свет».

«Посмотри повнимательнее».

«Я ведь не могу без тебя даже жить.Дышать больно, сердце разлагается без тебя».

«Ты увидишь правду в моих глазах.Всё, что я так пытаюсь скрыть».

      После марта такое происходило с заведомой частотой. И это раздражало. Заставляло внутренности гореть. И это сравнимо было с жаром при плавке железа. Так адски горячо. И больно. Очень.              Тогда-то Стэн и постарался загладить вину. Появляться реже, а к началу учебного года подарить новый телескоп. Или на день рождения. Но обрадовать. Показать, что он готов на любые жертвы. Материальные и духовные. Что он правда ценит Ксено. Его чувства. Его внимание. Возможно, даже признается, если духу хватит.              Но в те дни, когда другу было плохо, он сжимал в ответ чужую ладонь. Жжение на запястье было ничем. Ему всё равно. Лишь бы эти темные глаза, обрамленные нежными ресницами, смотрели в душу также преданно. Лишь бы он подольше говорил своим хрипловатым голосом с ним. Лишь бы этот спокойный тембр слышен был только ему.              Стэнли готов подолгу лежать рядом на ковре. Лишь бы этот гений говорил. Всё равно о чем. Только не тихое молчание, прерываемое редкими всхлипами. Что угодно. Крики. Лекции по химии. Монологи.              Снайдеру страшно было терять друга. Больно каждый день ехать, не сворачивая на родную Алан Драйв. А вечером ему было тяжело даже курить. В горле першило. А в нос бил фантомный запах яблочного геля для душа, одеколона и шампуня.              Как же хотелось касаться кожи. Зарыться носом в шею и долго лежать, дыша им. Его присутствием жить. Засыпать под мерное сердцебиение и полушепот каких-то несвязных сонных бредней. Это было так хорошо. И ощущалось интимнее секса. Горячее мастурбации с мыслями о нем. Чем-то явно более сексуальным, нежели интеллект и внешность, которые заставляли Стэна задыхаться от переизбытка чувств.              И, кажется, это стало вторым воздухом. Просто жить человеком, которому кроме науки не нужно ничего. Будто Ксено его часть. Словно сам Снайдер — тератома в теле. И он понимает, что отравляет своим существованием этого изумительного парня, но… людям свойственно быть эгоистами. Отравлять существование других своим присутствием, только бы подольше быть счастливыми. Даже трех минут хватит.              Стэн чувствовал себя ртутью, что окружала Ксено. Словно плавил несчастную платину. Уничтожал этот прекрасный сплав и изводил, как только можно. Самому тошно было, но отстать от света не хотел. Такую драгоценность потерять было равносильно жизненному упущению. Вот ты выиграл в лотерею, но решил, что тебе не нужен лишний миллион и выкинул билет.              На деле же даже не думал, что является лишь маленькой планетой, что вертится вокруг нейтронной звезды. Его присутствие было неощутимо для гигантского светила. Как бы ни стремился травить — попытки тщетны. Только сам ощутимо разрушался, оставляя в долгой, яркой жизни лишь тень, втертую в асфальт его останками.              Стэн часто себя одёргивал от поучений и нравоучений. Тем более каких бы то ни было требований. Не были в тех отношениях, чтобы ревновать друг друга. Но всё же он сгорал от пламени ревности, которая тлела на гнилом органе посреди горячей мальчишеской груди.              Ему не нравилось, что на его идола смотрят с презрением. Он каждому бы глаза выдавил, на колени бы поставил. Только заикнись об этом Хьюстон, и верным Цербером он выполнил бы приказ. Убить ребенка, национального героя, президента? Раз плюнуть!              Только не молчание. Только не опухшие веки и рдеющее лицо. Только бы дрожь не из-за его проступков.              Что угодно. Он всего себя отдать готов. Ноги целовать. Сердце вырезать. Только бы его не игнорировали. Лишь бы на него смотрели так трепетно и нежно, словно единственного светлого смертного в жизни.              Пусть он будет в тени. Внутри. Где-то рядом, на периферии. Да хоть в самом теле поганым паразитом. Без Ксено он попросту истлеет. В своих же чувствах утопится. И сейчас он на грани ходил, пытаясь ухватить себе внимание, но сам же от него отрекаясь — не заслужил.              Он не простит себе тот провал, когда решил, что можно не ждать Хьюстона. Что ничего не скрывает ни лес, ни сосед, что в последнее время, опять же, просто чуть чаще, наблюдал за другом. Да, он и раньше хотел ему прострелить черепушку. Или пах. Куда рука Уингфилда махнет.              Чего стоило ему держать себя в руках, когда Филипп чуть ли не дрочил на Ксено в шортах чуть выше колена. Он просто хотел искупаться. Сексуализировать это было странно, ужасно, отвратительно и мерзко. Но тогда они даже не думали об этом. Даже когда заметили его во время плескания в озере рядом с полигоном.              И в тот же момент воображение рисует тот день, когда они вместе плавали, плескаясь. Как Ксено резко нырнул под воду, появляясь перед ним, хватая ртом воздух жадно, словно только что целовался.              На самом деле такой образ придумал мозг Снайдера. Он тогда осмелел и убрал волосы Хьюстона назад, мягко касаясь кожи головы. Спускаясь робко на шею, он погладил ее только кончиками, тут же ныряя и утягивая за собой парня.              Не ожидавший подставы от наглеца, Уингфилд чуть не утопил его. Хмурился и ворчал, откашливая воду с привкусом ила. Было так погано — это не худшее, что он пробовал, но такое дерьмо, вы бы знали.              И Стэн мельтешил позади, когда сквозь деревья увидел долговязую фигуру. А когда он хватал друга за локоть и оттаскивал себе за спину, то силуэт тут же скрылся. До них в тишине летнего дня доносился хруст веток под тяжелыми ботинками.              Ксено тогда так скорчился и предложил поскорее накинуть на себя что-нибудь. Он даже не стал требовать объяснений. Так доверчиво подался одернувшей его руке. Как будто говоря: «Сделаю, что скажешь. Ты не причинишь вред мне, я знаю».              Тогда ничего выходящего за рамки норм не было. Филиппа они видели частенько, но всегда были вдвоем. И это, скорее всего, отпугивало ублюдка. А в мартовский день они оба просто были недостаточно внимательными к ранее мельтешащему соседу.              То, конечно, были счастливые времена. Но он ничуть не расстроен. Наоборот, нечто очень хорошее и ушедшее. Что-то, на чем стоит их мост.              Нет, ему точно нужно признаться. Внутри всё горит от воспоминаний. Терпеть и скрывать и так сложно. А так хоть точно будет знать, что ничего не светит.              С другой стороны, рушить то, что так долго строили вместе, будет страшно. Строить вновь, но одному, труднее в десятки, а то и сотни раз, сложнее. Надежда лишь на то, что всё не впустую. Хоть дышать станет проще.       

⊙ ⊙ ⊙

             Сказать, что он был растерян, зол и подавлен к концу дня — ничего не сказать. Сообщение он отправил, потому что понял насколько всё серьезно, раз ему до сих пор не звонил сам виновник звонка миссис Уингфилд. Но в ответ его очень тактично послали.              Что значило блядское «работай со спокойной душой»? Его друг гений умом тронулся на почве какого-то открытия или его током ударило? Гневные смс, что он отправлял после, не доходили. Отключил телефон, засранец. Знал, что получит по шее за подобные слова.              Что значило «своими проблемами»? Это ни в какие рамки! Почему проблемы Стэна он называл «нашими», а то, что было ерундой — важными событиями, которые как-то задели? Почему сам отвергает помощь?              Снайдер сильнее дёргает гаечным ключом и намертво прикручивает болт. Он не просто зол. Он в бешенстве. Какого чёрта происходит с этим идиотом? Что он вообще о себе возомнил?              Звонки остаются без ответа. Сообщения непрочитанными висят в чате. Он думает, что их как минимум под полсотни. Да Уингфилд охренел в край! За такое поведение по головке не гладят.              Он мечется по мастерской, отсчитывая время до двух. Джек нервно курит, а Броуди старается не смеяться. В конце концов, никто не решается как-то привлечь внимание парня. Легче отпустить. Какая разница, сделать это в половине четвёртого или в половине второго.              — Ромео, ты успокоишься, может? — выдыхает с дымом бывший тренер местной баскетбольной команды. — Давай, вдох и выдох.              Мужчина нехотя встает с насиженной шины. Тащит ноги по бетону. Сланцы бьют по пяткам, испачканным в машинном масле. Выглядит смешно, но сейчас Снайдер вообще не в том духе, чтобы смеяться.              На плечо падает тяжелая рука и тут же исчезает.              Он рвать и метать готов.              Что-то случилось. Видимо, настолько серьезное, что Ксено просто не вывозит. Он и так ненавидит показывать слабость. А что, если под давлением выкинет что-то эдакое?              Что именно, Стэн думать не хотел. Ему и так не по себе от этих недошедших сообщений. А тучи на небе сгущаются. Вот-вот ливень начнется.              Душное помещение, пропахшее потом, соляркой и машинным маслом. На улице спертый воздух, без намека на свежесть и озон. Только легкие горят и голова кружится. А это не очень приятные ощущения.              Мечется он от выхода к дальней стене мастерской. Броуди гогочет, когда в очередной раз Снайдер цепляется локтем о колонну. Шипит и трет уже достаточно сильно оцарапанную руку. И локоть, и предплечье ноют. Кажется, завтра точно будет неплохой такой синяк. Разгибать несчастную конечность уже больно.              Снайдер делает последнюю попытку и теперь идет к выходу, шаркая потертыми конверсами. Закусывает губу и хмурится.              Что происходит? Неужели ссора между миссис Уингфилд и Хьюстоном была настолько сильной, что тот до сих пор не остыл? Или там ещё и глава семейства подключился? Тогда дела вообще плохи.              — Джек, — зовет он мужчину, скидывая милый голосок дикторши, что говорит: «Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже», — шестой раз.              — Что? — тяжело гудит мужчина, выуживая из микрохолодильника банку пива.              Стэн тоже пригубил бы одну, не будь у него рук, что тряслись, как будто не телефон держал, а кофемолку. И это сравнение наталкивает на воспоминания.              Он перед собой видит друга в футболке с мозменом и боксерах. Тот тогда меланхолично выглядел, чуть болезненно и устало. Да и пересказ ссоры был не самым приятным событием.              Это было раннее утро выходного дня. Они хотели поесть и вернуться в постель. Уж слишком вымотанным выглядел Ксено, а уходить не хотелось. Да и зачем? С родителями Снайдер ещё не помирился. Значит, дельного ничего не вышло бы.              Тонкие пальцы сжимали жужжащую кофемолку, тряся её резко и отточено. Вторая рука мягко сжимала кнопку, регулируя силу помола. Его голос был хриплым и переливался кленовым сиропом на губах.              — Я уйду раньше, с этим идиотом что-то случилось. Отсчитай двадцать три бакса, — кидает Снайдер и подрывается. Он быстро примет душ и пойдет искать его. Нужно заехать к его родителям, может, он дома.              Вся эта суета так раздражает.       

⊙ ⊙ ⊙

      Глаза болели. Как и спина. И колотило от холода. Надолго заснуть не получилось. Только на минут двадцать вырубило.              Да и холодно. А он любит уют и комфорт, чтобы и кровать была расправлена определённо, и не жарко, и перед этим обязательно горячий душ.              Он должен лечь в девять тридцать семь, чтобы заснуть точно в десять. К тому же, так он проспит нужную норму для его организма. Это семь часов и сорок девять минут. А потом за ним заезжал Стэн и они ехали в школу. Теперь, конечно, это было очень проблематично. Но об этом позже: когда-нибудь никогда.              — Нда, — его брюки промокли. Как и рубашка. Впитали влагу с забора и земли. А ещё прошло не так много времени, значит, Стэн уже должен был успокоиться.              Однако его беспокоит, с каким энтузиазмом он затирал. «Ты тот, о ком я беспокоюсь в первую очередь». И: «И ты единственный, кто знает обо мне так много».              Ага, а ещё он тот, кто узнает, что, оказывается, Стэн является геем, при этом только через столько лет осознания этого. Вау, очень актуальный нонсенс. Неплохо сработано, Снайдер. Безупречно, элегантно, дружище!              Он опять хмурится, потому что уже не может терпеть. Так много злобы и раздражения, так долго он выносит это неприятное жжение.              Сначала было так хорошо ведь. Стэн делился, что чувствует. Стал более расслабленным. Даже о планах говорить начал открыто.              А потом эта мысль, что возникла у него по щелчку пальца. Признаться тому парню. И не абы как. Грандиозно, в важный день для него. Чтобы точно запомнилось.              После этого и пропал на подработке. Обидно, так-то. Дружбу променял на…ладно, просто променял, в общем.              И так обидно стало сразу. Вот он, если бы влюбился в кого-нибудь, то всё равно бы оставил Стэна в приоритете. Это же… его самый родной. Самый близкий. Да и… он не влюбился бы. Ему и общения со Снайдером хватало.              То, что его предали, казалось чем-то нереалистичным. То есть буквально променяли дружбу с ним на кого-то. И, наверное, с ним поэтому даже не переписываются. И не звонят. И на ночевке больше… да, они давно не ночевали друг у друга. С мая месяца точно. Значит, всё настолько давно.              Идти через лес не хочется. Да и домой тоже. Кроме Стэна, у него и нет никого. Правда, Броуди может быть пустит, у них неплохие взаимоотношения.              То, как опасно гремят тучи, немного напрягает. Но в целом не волнует настолько, чтобы включать телефон. Мама точно не перестала названивать. И отец тоже. И Стэн…              Да, наверное, он писал. Всё же между ними столько лет дружбы. Да, не полного доверия. Недомолвки не должны были стать той пропастью, о которой оба боялись даже думать.              Ксено потирает ладони, пытаясь стереть прилипшую пыль. Она собирается в грязевые катышки из глины, грязи и кожи. Поворачиваясь в чащу, замирает оленем в свете фар. Только тут он — ребенок перед темнотой густого леса. Глубокого, который скрывает его смердящую гниющими язвами вины и отчаяния тайну.              Шаг. Ещё один. Непроизвольно ли, а может, из принципа не отводит взгляд, пока отдаляется от забора. Сразу заметен страх. А он обещал, что не боится леса. Точнее… он не боится леса возле дома. Теперь нет.              Проходя через него, не было тревожности. Да и взгляда на себе он более не ощущает. Видимо, погрязло в прошлом, как и тот момент, когда началась тревога при входе в лес.              Он нарочно не задавался вопросами. Не хотел отвечать. Пугало то, что он мог на них дать объяснения. Всем. Аргументировать. Описать. Додумать. Он обо всем знал. Теперь. И… это так… он не понимает, что чувствует при мыслях об этом. Тревогу, отчаяние, страх, омерзение. Что-то смешанное.              Отводить взгляд почему-то опять страшно. Словно, отводя взгляд от теней густых крон, осматривая рябящую гладь озера, он упустит момент, когда над ухом снова начнут дышать.              Передёрнуло не на шутку. Словно в нос ударил запах гниющих лягушек. Мерзость.              Он замирает, слыша шелест. Да, он точно уверен, что сзади него никого нет. Его преследуют звуковые галлюцинации. И давно. И это не удивляет. Ксено, блять, не тупой, ясно? Он знает наизусть нотации про важность режима.              Только как бы он ни рассчитывал свой идеальный сон, а проспать до утра не получалось. Из раза в раз его мучил один и тот же кошмар. Всё всегда сводилось к лесу, где его зажимали. Потом переносилось в другое место и возвращалось в лес, где убивал уже не Стэн. Где его глаза закатывались. А он сидел на груди друга.              Замерев пойманным зверем, он не смеет пошатнуться. Только смотрит на ладонь у себя на плече.              Секунда.              Осознание.              Наотмашь бьет по ней и хочет уже локтем зарядить в ребро. Но его разворачивают.              Смотрит испуганно и загнанно дышит. Эти проклятые зелёные глаза с длиннющими ресницами из тысячи узнает. Вот правда. Дай ему семьсот человек с бледными ресницами и зелёными глазами, а он всё равно укажет верно.              — Ты совсем охренел? — гудит друг, его брови сходятся на переносице. А эти невозможные глаза смотрят в душу. — Ни родителям, ни мне не отвечаешь. Я места себе не находил. Ты вообще в курсе, как я волнуюсь, когда ты так игнорируешь?              Он смотрит не моргая. Пытается понять, галлюцинации ли стали теперь ещё и зрительно-тактильными или на самом деле перед ним Стэнли.              — Ладно предкам не отвечаешь. Поссорился и поставил ультиматум. Я-то какого хрена попал под раздачу? — На виске у него вздувается венка, выглядит пугающе. — Что вообще происходит с тобой? Ты сам не свой. Я думал, мы друзья. Думал, ты мне позвонишь после ссоры хотя бы. Но нет! В десять мне звонит твоя мамаша, я пишу тебе в двенадцать… а теперь половина четвёртого, а ты всё ещё не ответил. И я…              — Успокойся, а? — шипит Ксено.              Нет, точно не галлюцинации. Они раздражают, но не так сильно.              — Ты… что? Извините, мистер Уингфилд… но, блять, я бросаю все дела, еду искать и получаю: «Иди на хер»? А ты не…?              — Охренел? Хах, — Ксено зачесывает выбившиеся пряди пятерней и истерично улыбается. Правда, на лице уже через мгновение приклеена маска холодного гнева, — возможно. Извини, что отвлек от перепихона с тем парнем. Или где ты там пропадаешь последние три месяца, — Хьюстон специально отталкивает от себя Стэна. Посильнее и ощутимее. И нет, он не уйдет. Он сюда первым пришёл. Пусть Снайдер сосет.              На него смотрят с таким шоком, словно он сказал какой-то бред. И даже хотят спросить, но он умный. Ксено предвидит всё, что сейчас выпалит блондин.              — А, то есть это не так? Окей, давай я тебе расскажу, почему я так думаю, — внутри саднит. Грудь так колет неприятно, но он продолжает, — Ты признаешься, что с тринадцати осознаешь себя геем. Говоришь, что с того момента, может раньше, сохнешь по какому-то парню. Выдаешь гениальную идею: ты признаешься ему и это будет грандиозным событием. После этого ты начинаешь пропадать, отвечать мне так, словно я какое-то дерьмо, избегаешь и просто игнорируешь. Ты ни разу мне не писал за ебаный июль. А теперь давай подумаем, где ты можешь быть?              — Я работал, Ксено!              — Ты восемь дней в неделю въёбываешь? — Срывается Ксено. — Сначала происходит март. А потом ты пропадаешь. И ты просил не бросать тебя? Ты в прямом смысле променял меня. Ты не знаешь даже, почему я с предками поссорился. Тебе теперь просто на меня насрать. То есть ты… ты буквально, блять, променял более пяти лет дружбы на интрижку? Серьезно? Ты предал нашу дружбу. Ты обещал, что не бросишь меня. Клялся, что не предашь, даже если влюбишься. И первая такая возможность — тебя уже нет. Очень умно, гений, блять. Пошел ты на хуй, Снайдер.              У него есть гордость. Наверное, осталась, раз он не разрыдался прямо перед Стэном. И поэтому сейчас идет к лесу, чтобы вернуться домой. Наверное, ему ещё долго будут мозолить мозги, но уже так наплевать.              — Ксено, ты меня даже не хочешь слушать. Как я тебе объяснюсь? — Видимо такой порыв только создал проблем. Хьюстон пытается, правда. Ему самому до боли тяжело. Особенно, когда человек, о котором мысли на репите без паузы и ускорения.              — А что я услышу? Ничего нового, — Уингфилд отталкивает руку и пытается пройти к дороге. Однако его всё равно не пускают, — отойди.              — Пока не выслушаешь…              — Не веди себя как придурок, Стэн. Я сказал тебе — отойди и не мешай, ясно? Я могу повторить то же самое на немецком и японском, если надо. Или по-простому, — Ксено улыбается так доброжелательно, как только может. От этого друг застывает, теряясь на какие-то доли секунд. Их хватает, — съеби в закат, расщепись на атомы.              Парень толкает друга и проходит, специально ускоряя шаг. Лишь бы его не останавливали.              От одного взгляда на волнующегося Снайдера он хоть на колени встанет. Он действительно до безумия рад видеть что-то кроме равнодушия на родном лице, а в голосе — живом, не через трубку — беспокойство и раздражение. Всяко лучше, чем вообще ничего.              — Ксено, я не встречаюсь ни с кем. Я так и не признался тому парню, — пытается уверить его блондин, кидаясь вдогонку. Всё же выходит затормозить и развернуть к себе. — Прошу, выслушай меня. Потом хоть из штата в другую страну. Только, пожалуйста, хотя бы выслушай.              — Я не хочу ничего слушать теперь. Надо было думать раньше, когда не отвечал и не писал неделю, — гневно шипит Хьюстон, но тут же замолкает и вздрагивает, когда на шею падают первые капли дождя. Его лицо выражало только скорбь. И, скорее всего, по нервной системе и душевному равновесию. — У тебя есть время до конца дождя.              — Подброшу тебя до своего дома, тебе ведь…              — Я никуда с тобой не поеду. Ты не прощен, придушить тебя хочется только сильнее. Мечтай, чтобы вообще со мной разговаривать, — Хьюстон выпаливает это на одном дыхании и смотрит на друга. Ему больно от того, как лицо Стэна искажается в разочаровании. Как он втягивает воздух и давится им. Наверное, в груди у него теперь всё болит. Но он не может по-другому. Он так рассержен, так обижен и зол. Делая вдох поглубже, он сам смягчается и отводит взгляд. Голос дрожит. — Как прежде — ничего уже не будет.              — Я… я понимаю. Правда, — его друг — очень хороший человек. И Ксено в мыслях часто сам его оправдывал. Он не думал, что так разозлится. Просто Снайдер предъявил, а этого делать не стоило, — но я не хочу терять тебя.              — Твое отношение ко мне в последнее время говорит об обратном.              — Я объяснюсь, Ксено. У меня в мыслях не было тебя бросать или предавать. Просто…              Дождь усиливается, и Ксено тут же разворачивается. Машина недалеко, пройди и тут уже сядь. Но перед глазами в тени деревьев за машиной мерещится лицо. До ужаса знакомое.              Стэн не дожидается и сам тащит его за локоть до укрытия. Тот бурчит что-то под нос, но разобрать можно только проклятия и повторяющееся «дождь».       

⊙ ⊙ ⊙

      В машине тепло, даже душно. Пахнет почему-то другими сигаретами, более тяжелыми. В нос лезет щекотать запах машинного масла. На заднем сиденье разбросаны вещи. Видимо, рабочие, в которых он сегодня чинил драндулеты местных мужиков.              Снайдер по-хозяйски наводит порядок. Убирает мусор в пакет — удивительно, что спустя два года он наконец начал это делать — пряча его в ногах пассажирского за своим креслом.              Смотрит исподлобья, редко, словно выщипывая деталь во внешности. Умело так ещё. Будто знает, куда бросать внимательный зелёный глаз, чтобы поймать изменение.              — Мало спишь? — наконец начинает он.              Любимая Ксено чёрта в друге — его точность. Знает, за что зацепиться, чтобы от ответа плавно перетечь к своему рассказу.              Да и они слишком хорошо друг друга знают, отчего перевести тему даже не просто. Это действие на автомате.              — Мучают кошмары, — на него смотрят долго. Так, будто он ещё должен договорить, хотя сам Хьюстон не собирался.              Но это Стэн. Ответ на «Как дела?» — должен быть развернутым, чуть ли не на десять сообщений. «Что делаешь?» — ты пишешь подробное эссе, чем сейчас занимаешься. Потому что это не какой-то друг. Это не кто-то. Это Стэн.              — Март, если быть точным, — нехотя кидает Хьюстон, — во сне обычно тебя душит Фил. А потом пытается догнать меня. Догоняет и… я просыпаюсь. А потом не могу уснуть. Страшно, сам понимаешь.              — Во сне… Фил убивает меня? Ох, а ты… видишь, что он делает с тобой?              — К тому моменту я уже так истощен из-за страха, что могу только проснуться, — иронично тянет Ксено и жует губы.              Они у него вообще не красивые. Далеки от идеала, тем более от романтизированных, покусанных.              Тонкие, в уголках рта открытые ранки. Часть, что ближе к зубам, может смело подавать в Нюрнбергский суд за издевательства. Так даже военнопленных не пытают. А Ксено, видите ли, оправдывает это стрессом.              Парень изучает приборную панель, будто за то время, пока он тут не был, могли добавиться новые кнопки.              Стэновский взгляд следит за другом внимательно. Щепетильно анализирует и отбирает всё, что может показаться странным. Но вроде всё как обычно. Вот он в привычной манере увлажняет уголки рта слюной. Вот закусывает засохшую кожицу на верхней губе и сдирает. Слизывает капельки крови, отводит взгляд к зеркалу и смотрит на себя.              — Ты выглядишь очень уставшим. Отдыхаешь?              — Я не могу сконцентрироваться. Мысли о том вечере. Я будто паникером стал, оглядываюсь и запираю двери. Даже поход в магазин стал запарой. Всё время в голове всплывает тот день.              — Думаю, что это нормально. На тебя напали и ты…              — Я не неженка, Стэн, — отрезает Хьюстон. — Не стал бы так переживать из-за какой-то херни, типа, увидел, как друг задушил кого-то. Всё, психологическая травма. Это из-за того, что произошло возле моего дома. Я слышал его, у меня просто осталось то же ощущение. Вот и всё.              — Вот как ты это делаешь?              — Что именно? Веду себя как психованный невротик? Могу дать курсы, если тебе необходимо.              — Иди ты. Я о том, что ты понимаешь, из-за чего это. И что происходит, тоже понимаешь. Но ты всё равно… живешь с этим. И нормально…              — Вероятно, это потому, что у меня притупились чувства из-за родителей. Я не воспринимаю события вокруг так остро.              — Да. Но ты всё равно дёргался всякий раз, как я тебя касался.              — Это другое, — Ксено притягивает колени к груди, располагаясь поудобнее на пассажирском сиденье.              Стэн выудил из кармана джинсовки, той самой с подписью, пачку сигарет. По обычаю, зажигалка была вложена в коробочку рядом с никотиновыми палочками. Возможно, это было иронично. То, что вскоре прикончит их, так близко. Буквально сосед.              — Не впечатляет, что значит другое?              — Ты назойливый, — пыхтит Хьюстон и устремляет взгляд вглубь леса, пожимая губы.              — Стараюсь, — Ксено вздрагивает, когда на его плечи падает джинсовка Снайдера. Вида не подает, но в груди что-то ломается. Словно на разбитое стекло словно наступают ботинком. Только на этот раз уже больно вдвойне.              — Я не хочу об этом говорить, ясно?              — М-м-м… — Стэнли опускает стекло и щёлкает зажигалкой. Его профиль такой красивый, а Хьюстон и забыл об этом. Зря, очень зря. Он, правда, не понимает, что именно жаль: что вспомнил или что забыл это.              Он жует фильтр, прежде чем поднести зажигалку ближе. Бумага тут же тлеет.              — Нет, неясно. Теперь не договариваешь ты. Я могу считать, что это ты не хочешь идти на контакт. Расскажи мне, — парень поворачивается и ловит своими зелёными омутами чертей Ксено в капкан. Словно эта гладь и тишь скрывает даже не чертей, а самого Кракена.              Он выпрямляется и наклоняется ближе, специально говоря чётче.              Перед этим, наверное, на несколько секунд, он замирает, чтобы рассмотреть осунувшееся и исхудавшее лицо друга.              — Прошу, Ксено. Мне больно терять тебя. Я хочу вернуть всё… — его ресницы дрожат, а голос в момент сел до шепота на последнем слове.              — Так, как было…              — …уже не будет. Но я хочу вернуть хотя бы твоё доверие, хотя бы расположение.              Кадык Уингфилда дёргается. Ноги всё же спускаются, а корпус разворачивается к другу.              — Ты даже представить не можешь, что я чувствую. И при этом говоришь, что хочешь расположения.              — Хотя бы приблизиться к тебе. Я думал… я и считал, что это из-за твоего страха передо мной. И ты отдалился.              — Нет, — одними губами шепчет Хьюстон, — я никогда тебя не боялся настолько, чтобы шарахаться из-за рук.              — Это из-за моей ориентации, да? Нет вот, если ты не боишься, то точно неприятно.              — Ты даже не знаешь, как я отношусь ко всей теме ЛГБТ, Стэн.              — И как?              — Спрашиваешь сейчас, а мог сразу после признания. В этом твоя третья оплошность.              — Ох, то есть это даже не один мой проеб.              — Не первый и не последний.              — Блять… ладно. Думаю, что стоит спрашивать сейчас.              — Верно, стоит.              — И… как же ты ко всему этому относишься?              — Отношусь, Стэн. И достаточно давно. Наверное, раньше, чем ты.              — Ты не говорил.              — Как-то не к месту каминг-аут был бы. Тем подходящих не было. Так что…              — Тогда почему ты шарахался?              — Сложно объяснить, но я не боялся тебя. Просто… там были свои причины.              Стэн рассматривает свои руки, после чего хмыкает и ничего не отвечает.              — Ты расстроился, когда узнал, что мне кто-то нравится?              Ксено не смотрит. Не может себя заставить. Просто потому, что иначе развалится, как песочный замок под зелёными волнами с пушистой пеной.              Он нервно теребит заусенец, пока не пытаясь оторвать. Просто играясь с самим собой в игру садомазохизма. То ли настолько сильно ударился в самобичевание, то ли преисполнился в своем сознании.              К нему всё ещё повернуты вполоборота. Внимательный глаз высматривает хоть намек на ответ.              Он это не знает — чувствует. Кажется, что на руках волосы дыбом встают, а затылок со шрамом пульсирует.              — Ответишь? — Не выдерживает давящей паузы Стэнли. — Почему ты расстроился, когда узнал, что мне кто-то нравится?              — Я не ответил, расстроился ли, — выжимает Хьюстон. Это не особо-то и тянет на уверенность. Словно первоклашка пытается выгнать вручную из лимона сок.              — Ты молчал достаточно долго, чтобы я посчитал, что тебя это задело. Теперь вопрос стоит другой. Почему?              — Ты не должен был меня допрашивать, — парировал Хьюстон, наконец собрав себя целостной картиной. Расстелиться набором пазлов на сиденье было не так уж и круто, когда тебя взглядом сверлят. — Напомню, что ты игнорировал мои звонки и сообщения ещё задолго до июля.              — Но я не смогу объяснить, что происходило, не зная, как именно тебя это задело… и почему.              Черти так и вязнут в пучине чужой глубины. Это так опасно, даже страшно в какой-то степени. Но, несмотря на дрожь на кончиках пальцев, погрузиться он хотел. Чтобы всё его существо поглотили, а внутри не было никакой тяжести. Чтобы не было той вибрации по всему телу, от которой в мыслях только одно: спрятаться, сбежать, спастись.              Судорожно делая вдох, Хьюстон готов выпалить всё как есть. Прямо так: искренне и сбивчиво. Но зато то будет правда. Чистая и немного порочная правда, от которой самому стыдно.              Но из-за тисков посреди груди ему не хватает той толики уверенности. Словно стоя на краю перед пропастью неизвестности, выбор уже сделан. Однако что-то тянет его назад, шепча на ухо один и тот же аргумент. Такой глупый, но держащий в руках его хрупкую уверенность в своих силах.              «Не надо, он почувствует обязанность ответить тебе взаимностью».              «Ты навязываешь ему свои чувства, разве не видишь? Ему нравится другой. Смирись и отстань от него».              «Живи своей жизнью. Прекрати ныть. Стэн терпеть не может нытиков».              — Я не могу тебе дать ответ на этот вопрос, — выдает Ксено и отворачивается. Смотрит в окно и пытается усмирить бешено бьющееся сердце. Опять перенервничал.              — Ты не «не хочешь». У меня такое чувство, словно ты просто боишься это сказать.              — Может быть. Может быть, и нет. А может быть и да. Я сам пока не разобрался, но точно знаю: тебе пока говорить это не стоит.              — Я напомню, что мне ничего не мешает хорошенько вмазать тебе по лицу, чтобы мозг на место встал. Что с тобой такое?              Ксено поворачивается медленно. Смотрит с презрением и цинизмом, сжимая губы в тонкую полоску. Его бровь ползет вверх, и он хмыкает.              — Да ты что?              — Окей, сейчас я перегнул. Просто, блять, скажи уже, почему тебя так задело наличие у меня человека, который меня привлекает.              — Скажи, почему ты свалил и не отвечал на звонки? Наверное, потому, что ты мудак, так понимаю.              — Ты приревновал меня к неизвестному парню. Ты даже не знаешь кто это.              Ксено опять корчит недовольное лицо, и Стэн в бессилии роняет голову на руль. Громкое бибиканье заставляет парня на пассажирском вздрогнуть.              — Да без понятия я, почему тебя так задело то, что мне кто-то нравится. Это важно для тебя, но не понимаю почему, блять. А без этого я не могу понять суть всей проблемы и рассказать нормально… причину.              — Просто расскажи.              — Ты такой простой: расскажи. Очень умно, доктор Уингфилд. Где ваша защищенная докторская и медаль за сообразительность?              — У тебя в заднице. Чего ты ноешь, как какая-то нюня?              — Сам ты нюня. Я вообще не понимаю, что ты так взъелся. Я вышел на работу, просто хотел подзаработать. Начать заниматься хоть чем-то, кроме как доставать тебя. Я же вижу, что тебя раздражаю.              — Конечно, раздражаешь. Ты после марта как ни прикоснешься, так отдёргиваешь руку, что даже я пугаюсь. Точнее, пугался. После ты просто слился к Джеку в мастерскую и от тебя ни ответа, ни привета.              — Это было для твоего же блага.              — Для чего? А, ну да, это ведь благо — бросить меня после ебучего нападения! — Ксено так резко спустил ноги и выпрямился, что Снайдер поперхнулся дымом.              — Ты никогда не понимаешь, что я хочу сделать, как тебе лучше! — пришёл в себя парень.              — Да вы все знаете, как мне лучше! И предки, и ты! А меня спросить не хотите? Что для меня лучше? А? Скажи, ты спрашивал? Тебе наплевать было… — Ксено набрал воздуха в грудь, чтобы продолжить, но его прервали.              — Нет!              — Заткнись! — Парень замер и уставился на Уингфилда, а тот понизил голос до злобного шипения. — Ты даже не спросил, когда приехал, что со мной случилось. Тебе было важно только то, что я не ответил на твои смски. А теперь скажи, кто из нас тут знает, как мне лучше? Ты?              Стэн замер. О да, это то, чего и хотел Хьюстон. Он наконец вернул контроль над ситуацией. Сидел, словно нависая над другом.              — Да тебе словно наплевать на меня всё лето было, — рука сжала обивку водительского сидения, а лицо Ксено опаляло чужое прерывистое дыхание, — вот и ответ на твое «почему».              Он видел, как радужка у Снайдера дрогнула. Как сузилась и замерла, редко дрожа. Хьюстон видел в них свое отражение. Себя: растрепанного, злого, обиженного и преданного.              Себя. С залежами темных теней от недосыпов. С бледной кожей на острых скулах и впалых щеках. С облезающими и потрескавшимися губами. С дрожащим подбородком. С усталостью на глубине глаз. С неподъемной грустью и отчаянием во всем своем существе. Он увидел себя. Такого крошечного и жалкого. Брошенного себя. Забытого ребенка.              Он едва сдерживался, когда почувствовал щиплющую слизистую соленую влагу. В отражении светлых глаз он видел, как по острой скуле пролегла первая влажная дорожка.              Ксено не хотел реветь. Не хотел плакать и биться в истерике. Он и не станет. Все силы давно покинули его. Он лишь в отчаянии и слабости сидел напротив. Его плечи ссутулились и задрожали. Он сжался, выжимая из себя слова. Пытаясь выделить надрывающимся голосом самое важное в них.              — Потому что тебе было наплевать на меня. Потому что про меня ты забыл. У меня ты ни разу не спросил о состоянии. Я себя изводил, думая как ты, с кем ты, в порядке ли твоя эгоистичная задница, блять. Потому что не я бросил тебя. Не я, который сейчас сидит с убийцей в одной машине. Ясно? А ты. Ты. Ты предал меня. Нас. Это из-за тебя я такой. Достаточно ясно ответил на твой вопрос? Или мне продолжить, а? Чего заткнулся? Где твоя хваленая смелость?              Стэн отмер, пытаясь уловить хоть какую-то былую черту в друге. Хоть что-то, но… перед ним было пепелище. Даже не было дыма. Всё сгорело и потухло. Мокрый пепел на серой коже, примятый к ней соленым дождем.              — Я…              — Просто отъебись от меня, ясно? — Ксено отстранился и стер с щек влагу, дёргая за ручку двери. — Открой.              — Выслушаешь?              — Нет. Открой дверь, я пойду домой.              — Две мили пешком? Издеваешься? Ксено.              — Стэн.              Они уставились друг на друга.              — Ксено, прошу… поверь мне, я хочу вернуть то, что было. Мне важна наша дружба. Ты мне важен. Я могу всё объяснить. Дай мне каких-то жалких пять минут, а дальше хоть через лес домой иди. Я не буду тебя держать.              Хьюстон отпустил ручку и откинулся на спинку, прикрывая глаза. Он смотрел перед собой и пытался успокоиться. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы попроще было слушать. А то так и вырубиться можно ведь.              — Слушаю тебя.

⊙ ⊙ ⊙

             Руки гладят его плечи и растирают застоявшуюся усталость. Вместо неё постепенно натягивается нега. Вот-вот заснет и упадет в пучину грез и сладкой патоки — игрищ воображения.              Ксено слышит, как свистит чайник. И даже так всё равно недовольно ворочается, когда тёплое бедро, прижимающееся к его ноге, пропадает.              Глаза разделяет медленно. У Ксено почти получилось заснуть. Плюс рядом был Стэн. Не надо было думать о том, что происходило до этого. Ни ссоры, ни месяцев пассивного общения, ни той истерики.              В голову лезли мысли. Такие навязчивые, словно мошки. У кого что в голове, как говорится.              Хьюстон переигрывал сказанное снова и снова. Так и не получалось вычислить ложь. Снайдер врал по-другому. Более скомкано говорил. Пропадала поэтичность. Хриплый голос менял тембр.

«Я говорил о тебе, Ксено».

      Плечи расслабляются. Он сам оседает и тлеет. Словно уголёк, теряет весь запал в ссоре и споре. А обида замирает, не пронзая насквозь и не уходя. Просто остаётся так, тупой болью колет в грудину.       

«С тринадцати лет влюблен в тебя.

А как сказать это? Ведь не факт, что

Это будет не последняя наша встреча».

      Ксено молчит, переворачиваясь на бок. Тонкий ковер жесткий. Костлявое тело не может разместиться достаточно удобно.              — Тебе туда принести кушать? — кричит Стэн. Он стоит около выхода из кухни. Прямо перед лестницей на мансардный этаж — его спальню.              — Да, — хрипло отзывается парень и перекатывается на спину. Тяжело даже после разговора.              Это также противно, как пить запаренный ирландский мох. Горечь такая ужасная, что парень, честно говоря, тут же бежит к раковине. К горлу всё равно тошнота подкатывает. Сам он еле-еле держится, чтобы не вырвать язык.              А потом до конца дня на языке стоит терпкая горечь. Словно те самые горькие Стэновские сигареты добровольно прожевал. Только вот сигареты вредные, а мох полезен для горла. По крайней мере, так говорит его мать.              Скорее всего, его хриплый голос был слишком тихим, раз Снайдеру пришлось подняться и уставиться на него. Хорошо, что во взгляде не было даже намека на недовольство. Во-первых, Ксено бы его тогда пнул. Голень друга была в опасной близости от его пятки. Во-вторых, он не чувствовал себя ещё дерьмовее, чем сейчас.              — Сходишь ещё раз в душ? — интересуется Стэн, подсаживаясь рядом и поглаживая предплечье.              — Не хочу. Просто принеси мне поесть и я впаду в спячку.              Парень мнётся перед тем, как наклониться ближе. Взгляд Ксено всё это время, успешно отводил. Делал вид, причём профессионально, что не замечает зелёные глаза, которые следили за ним локаторами.              Взгляд Хьюстона пойман так же, как и его вздох, который парень ловит своими губами. Втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и шипит что-то про личное пространство. На деле это неразборчивые потуги. Вся прыть и язва стекает в ковер. Остаётся только его испуганное и забитое тело.              — Ты расскажешь, почему поссорился с родителями сейчас или после того, как поедим? — Стэн ведёт огрубевшими пальцами по его лбу, убирая челку назад, зачесывая ее пятерней.              — Мне нечего тебе рассказать. Поссорился из-за того, что не мог взять себя в руки.              — Врешь. Опять ты мне врешь и недоговариваешь. Скажи, как есть, — требует Снайдер, почти нависая над Хьюстоном. Тот лишь тычется холодным носом в запястье, прикрывая глаза.              — Меня всё так достало, знаешь? Сил ни на что не хватает. Ещё и эти колледжи.              — Колледжи?              — Мне… мне отправили приглашение на обучение в Гарвард. Скорее всего, мне придётся уехать в Бостон, — тихо добавляет Ксено, жмурясь и зарываясь головой в плечо. Его голос осип, пока он выдавливал это из себя. Он старался дышать глубже, зарывшись носом в футболку.              — В Бостон. Это ведь так далеко от Клинтона, — молчание повисает над ними мультяшной наковальней, но что-то внутри трепещет, стоит задумавшемуся парню прижаться к его виску. Он продолжил, — и… получается, мы так и не сможем…              — Хей, Стэн! — Хьюстон резко поднимается и выдыхает на бледные губы друга. — Слышал ведь, твоя сестра со своим парнем также общается. Он вообще в Лондоне учится. Делай выводы.              — Но она хотя бы имеет возможность с ним на праздниках видеться.              — А ты вообще сможешь приезжать ко мне на выходные? — Ксено хлопает его по плечу и поднимается. — Еду я так и не дождусь, так понимаю. Значит, сам пойду туда.              — Когда ты уезжаешь?              — Скорее всего, в конце августа где-то.              — Я отвезу тебя, — пожимает плечами парень и поднимается следом. — Мы и так… не особо много этим летом общались. А так я буду к тебе приезжать…              — Это почти шесть часов за рулем, такое себе развлечение, — Ксено слышит, как сзади него со ступенек спускается Снайдер.              — Раз в две недели. Кстати о нас. Хотел бы кое-что обсудить. Мы теперь, ну… типа вместе?              Ксено замирает прямо на ступенях, чувствуя на своем плече чужую руку, а после и вовсе вес Стэна. Конечно, они поскальзываются и чуть не слетают с несчастной лестницы.              В адрес Ксено летит неприлично много мата.              — Думаю, это можно считать за «да», — шипит он, поглаживая оцарапанную щиколотку.              — Какой ты великодушный, — бурчит Снайдер, — иди на кухню уже. Надоел замирать. Ты олень в свете фар или опоссум? Идиот, блин…              — Сам такой, — ворчит Ксено и ловит на себе мягкий взгляд.

⊙ ⊙ ⊙

конец августа, 2009

             Понимание происходящего накатывает запоздало. Когда его рот накрывают горькие, покусанные губы. Когда собственные руки зарываются в мягкие пряди белокурых волос, массируя кожу головы. Когда язык проводит по нижней губе, смачивая обветренную кожу.              Парни целуются остервенело, прижимаясь друг к другу в попытке выкрасть ещё хоть каплю тепла. Пожалуйста, ещё чуть-чуть. Пока рядом. Пока руки на скулах, а своими пальцами и ногтями он гладит и царапает шею.              Он чувствует мурашки, и как волоски у начала роста волос становятся дыбом. Он и сам задыхается, давясь воздухом. Языки сплетаются по наитию. Словно во всей их дружбе это был вопрос времени.              Стэн отстраняется, только чтобы глотнуть воздуха и устроиться поудобнее. Не то чтобы на заднем сиденье прямо комфорт плюс. Однако колено и локти затекли. Они уже онемели и пульсировали.                     И, как всегда, это видят, а он даже не говорил об этом. Ксено подается вперед сам. Приходится сесть.              Он садится ближе к двери, притягивая к себе за шиворот Стэнли.              Саднят губы, ноют зубы, которыми они только что впечатались друг в друга. Но прекратить сложнее, чем они оба считали.              Снайдер чувствует, как вздрагивает тело, когда он мычит. Стоит углубить поцелуй, как всего его начинает трясти. Ему хочется больше. Он жаден и голоден. Хочется насладиться сполна, но он чувствует, как пальцы в волосах оттаскивают его от податливых губ.              — Спокойнее, я же не сбегу, — шепчут ему в губы и снова прижимаются, гладя небритые утром щеки.              Он жалеет об этом, хотелось бы, чтобы всё происходило иначе. Но ничего не поменять. Стэн смиренно подается вперед и чувствует на виске мягкую кожу чужого запястья, пока голову массируют.              Вторая ладонь на шее гладит сонную артерию, бьющуюся сквозь полупрозрачную кожу. Царапает загривок, но остаётся там.              Они не начинают сначала. Продолжают на чем остановились. Стэн дрожит от нетерпения, вытаскивая из брюк полы рубашки. Ему в губы выдыхают перед тем, как снова прижаться. Так жарко.              Парней ведёт, стоит ногтям провести выше, царапая тазобедренные кости. Одного — от резкого прилива крови к щекам и тяжести в паху. От того, как же трогательно подрагивают пальцы на его теле. Второго — насколько бархатом ощущается кожа, а тело трепетно отзывается на каждое касание. Покрывается мурашками, стоит шершавым пальцам провести по животу к ребрам.              Шипение, неясно чьё. Зубы ловят нижнюю губу и оттягивают. На это из груди вырывается тяжелый вздох полустоном. Пелена похоти смазывает обзор, приходится смаргивать и подаваться вперед. Так, чтобы тело прижималось ещё теснее. Чтобы в чужую грудь билось собственное испуганное сердце.              Стэн вбирает воздух носом, когда в его волосы приглаживают, массируя кожу головы. Он отстраняется и мажет губами по скуле. Собственная губа саднит, но получается только зашипеть. На мочке уха сжимаются зубы, а после — горячий выдох.              О да, их ведёт.              Как же давно ждали. А теперь не могут друг другом насытиться.              Ксено выдыхает что-то вроде поддержки. Голова кружится и в ушах только шум крови. Снайдер не может разобрать только из-за этого. У самого пальцы дрожат, стоит провести ладонями ниже, стискивая бока.              — Тише, Стэн. Всё хорошо, слышишь? — повторяет Хьюстон. Смешок с его губ ловят неумело, в который раз стукаясь зубами о его.              Мычание никак не отрезвляет. Получается только глаза закатить, в очередной раз отдаваясь порыву друга. Позволяя взять в этот раз контроль.              Стоит ли говорить, что он жалеет об этом, когда его стягивают ниже. Его опорой теперь служат только локти. Это неудобно. Всё затекло. Губы теряют тепло, что так сладко разливалось по ним. Чужие теперь согревают тяжелым дыханием. А этого категорически мало.              — Предупреждай, — наконец вырывается у Ксено. Он переводит дух, наконец фокусируя взгляд на зелёных, затуманенных пеленой неги, глазах.              — Извини, — бросают куда-то в скулу и мажут до уха, — мне было неудобно.              — Сказал бы, — на выдохе почти стонет Уингфилд. Позволяя себе наконец откинуться на сиденье.              Обзор заканчивается острой линией челюсти и тенью, отбрасываемой скулами. К его шее прижимаются мокрые губы. Такие мягкие и горькие, что собственные, трепетно помнящие вкус и ощущения, щипят без тепла и касаний.              Ладони трясутся, он едва дышит, чтобы не спугнуть. Обнимает за шею, щекоча её пальцами, очерчивая линию челюсти и царапая косточки короткими ногтями. Притягивает ближе, когда губы ловят кадык и всасывают кожу на нем. Недостаточно сильно для отметины, но всё равно ощутимо.              Кажется, всё в громком звоне замирает. Стон растворяется в чужих волосах. Его ресницы дрожат, стоит зелёным глазам словить его взгляд на себе. Поднимается он медленно. Нависает, не разрывая зрительного контакта. Не улыбается, скалится. Ксено дрожит, когда уже сухие губы накрывают собственные. Когда шершавые пальцы гладят тыльную сторону его ладоней.              Они не могут оторваться друг от друга снова. На этот раз всё сводится к медленной смерти. Словно в чужой нежности добровольно тонут. Даже не думают как-то спасаться из добровольного рабства.              Они оба вздрагивают, когда слышат неподалеку собачий лай.              — Нам пора ехать, — тихо шелестит голос Стэна.              — Ты прав, — соглашается второй, но в противовес притягивает к себе.              Кусаче впиваясь в губы, он сразу углубляет поцелуй. Напирает и заставляет парня навалиться и запустить руки под рубашку. Опять. Но на этот раз они не такие холодные. Уже согретые. Даже горячие. Его прижимают к себе так сильно, как на узком сиденье только возможно.              Ксено решается и запускает руки под чужую безразмерную футболку. Ведёт, сначала пощекочет поясницу, царапая кожу, задерживаясь на ямках Венеры. Ведя от них выше, царапая бока и поддаваясь чужим ладоням под рубашкой.              Он обнимает Стэна крепко, позволяя перенять инициативу. Самому так тяжело теперь что-то контролировать. Голова сразу пульсирует и сжимается, словно под прессом.              — Нам правда пора, — целуя тонкую кожу под глазами, шепчет Снайдер. Гладит живот, редко царапая, спускаясь снова на шею.              — Ты кому из нас теперь это говоришь? — насмешливо спрашивает Хьюстон, также шепча, только в висок.              — Раздражаешь, — выпрямляясь, бурчит Стэн. — Ты хоть знаешь, как давно…              — С тринадцати, ты говорил. Иди на водительское, — шикает Уингфилд, — твои…              — Нет, уехали.              Оба замирают, смотря друг на друга. Первым подается Ксено, ловя ещё один мимолетный поцелуй перед тем, как перелезть вперед.              За ним следует растерявшийся Стэн.       

⊙ ⊙ ⊙

      

moon dance — MOP

Sleepwalker — akiaura, LONOWN, STM

      Его руки замирают на чужой груди. Он замирает, чувствуя кончиками пальцев, как трепещет чужое сердце в его ледяных ладонях. Прижимается губами к сонной артерии, словно в попытке удостовериться, правда ли сердцебиение такое бешеное или только кажется.              Но это так. И это льстит.              Стоит губам украсть стон с чужих, как у самого всё стягивается в тугой нервный узел. Пах, кажется, наливается раскаленным оловом. Но так всё равно, когда кожа, сама по себе соленая от пота и влажная, под губами расцветает алыми пятнами.              На ухо дышат рвано. С придыханием просят о чем-то. Речь настолько неразборчивая, что он просто вновь впивается в зацелованные губы, сгребая парня в охапку.              Ему стыдно, что он такой жадный. Стыдно за свою нетерпеливость. Правда.              Когда он чувствует в волосах запутавшиеся пальцы, что оттягивают от себя, то сразу отстраняется. Ксено дышит часто, тычась в висок носом и покрывая скулы горячим дыханием.              — Лубрикант есть?              — Смазка типа? — ему мычат в щеку и он кивает. — Была в ящике. Я сейчас…              — Потом достанешь, — Ксено выдыхает в щеку ещё раз, но теперь ладони его сползают на шею, притягивая к себе.              Губы мягкие, уже и не царапают даже. Только жадно кусают и пленяют его, не позволяя исследовать больше. А хочется. Желание спуститься ниже. Расцеловать ребра и слушать, как сердце мерно ударяется о кости.              Стэн гладит бока, позволяя себе вольность и притягивает ближе, кусая губы и углубляя поцелуй. С его шеи ладони Хьюстона исчезают, перемещаясь на плечи и также гладят, редко царапая.              На заднем плане играет какая-то ненавязчивая мелодия, но они игнорируют это. Словно им нужен какой-то фон кроме тяжелого дыхания и стонов.              Алые щеки. Налитые кровью, припухшие губы. Рдеющие шея и плечи. Парней колотит, но оторваться друг от друга им сложнее. Лучше так, с головокружением и тяжестью, что тянет тупой, изнывающей болью и желанием.              Ксено первый решается и царапает сначала грудь, бедром потираясь о стоящую эрекцию Снайдера. Только после этого отстраняется, тут же выдавливая стон. Ему мстят, забираясь в домашние штаны.              Он даже не препятствует, когда белье приспускают и проводят от основания до головки. Откидывается на подушки, позволяя припасть к своей шее и только приглушенно стонет, старательно сдерживаясь от более громких и откровенных звуков.              Его шею снова покрывают поцелуями, проходясь по отметинам по новой. То, что его подкидывает, стоит губам спуститься на грудь, заставляет зажаться сильнее. Он шипит через стиснутые зубы, отсчитывая до пяти, наконец расслабляясь. Стэн смиренно ждет этого, улыбаясь своим мыслям, когда ловит на себе затуманенный взгляд.              — Думаю, что достаточно, — хрипит он, устраиваясь удобнее.              Он следит за Стэном внимательно, ловит каждое движение и нервный вдох. Улыбается, когда его снова целуют за ухом и просят приподняться. Стягивают ненужную сейчас, даже лишнюю, одежду рывком. Сразу к коленям, после аккуратно снимая с щиколоток.              — Как себя чувствуешь? — шепчет он, подставляясь под тонкие губы Хьюстона. Словно добровольно сдается и подставляет податливо шею.              — Как будто пьян, — признается Уингфилд и добавляет, но уже в напряженную трапециевидную, — это так возбуждает.              — Могу себе представить. Подожди немного, — усмехается он. За пару шагов он добирается до тумбы и возвращается. Его встречают оплетающими его шею руками, что притягивают и мажут по губам. Снайдер губами чертит дорожку от губ до виска, ловя губами хрящ уха. — Скажи, если будет неприятно.              Стэн помогает перебраться к себе на бедра, подставляясь под губы, зарываясь носом в висок и тяжело дыша. Его ведёт, так льстит, что он даже не скрывает этого. Только шелестит ругательства, когда не может сосредоточиться на крышке.              У Снайдера красивое тело. Правда, без розовых очков и романтизации, Ксено признается не только себе, но и всем. Для подростка его разворот плеч и подкаченные мышцы действительно очень горячо выглядят. Ксено плавится, стоит холодным ладоням мягко прогнуть его в пояснице, чтобы прижать к себе ближе.              Ему правда повезло ухватиться за возможность быть первым. Они оба такие неловкие, смущенные. Оба такие распаленные и жаждущие. Стэн шепчет что-то, растворяющееся в стоне, стоит ладони сжать его у основания и провести вверх с нажимом.              Его закушенная губа и дрожащие ресницы. Впивающиеся в бедра пальцы и хруст несчастной бутылочки смазки. Они стонут в губы друг друга, когда Хьюстон обхватывает оба члена и медленно набирает ритм.              — Можешь начинать, — вырывает из неги удовольствия его голос. — У нас не так много времени, помнишь?              — Вся ночь впереди, — ловя губы Ксено, выдыхает парень.              — Родители могут приехать.              — Какая разница? — ворчит он, наконец открывая лубрикант и выдавливая себе на пальцы.              — Имей совесть, — хрипло смеется Хьюстон, продолжая водить ладонью вверх-вниз.              Он отмечает, что у них примерно одного размера. Наверное, всё же больше у Снайдера. Ксено сейчас на его коленях. Да и по сравнению с ним он всё равно что палочник.              — Ты такой красивый, когда сосредоточен, — признается Стэн и ловит удивление губами, поглаживая сжимающиеся мышцы, — или когда думаешь. Ты иногда ещё так пальцы скрещиваешь… словно неосознанно.              — Ты меня отвлечь пытаешься…              Ответ следует сразу, как только в него толкается палец и первая фаланга мягко массирует мышцы, то входя, то пропадая. Это заставляет Ксено задыхаться, ища равновесие на чужих плечах и в мягких губах.              — Есть такое, — мажет губами по его и губам улыбается. — Расслабься. Сделай вдох и доверься мне. Как всегда делаешь это, ну?              Ксено подается и растворяется в чужом горячем дыхании. Они даже не чувствовали эту разницу между отношениями и дружбой. Словно разница только в привилегиях. Они стали чаще целоваться, касания стали переходить в более горячее и страстное желание.              Особенно было невыносимо жарко, когда Стэн прижимал его к капоту своей машины и целовал. Этот тонкий баланс между прелюдией и простыми ласками был сравним с лезвием или леской. В любом случае грань тонкая. Можно оступиться и упасть.              Так и сейчас, когда в него спокойно проникает второй палец, а сам он выгибается в желании быть ещё ближе. Слиться воедино.              Он почему-то чувствует себя так же, как в их первый раз, когда они дрочили друг другу в машине Стэна. Когда поцелуй всё-таки перерос во что-то большее.              На самом деле тогда он сидел также на чужих коленях, позволяя сцеловывать со своей шеи пот. Сам же просто позволял дрочить себе, громко дыша на чужое ухо и мямля неразборчивые просьбы. Он хотел больше, страстнее, жарче. О «глубже» тогда речи не шло.              Сейчас же он выгибается и сам садится на три пальца, позволяя Снайдеру украсть ещё один поцелуй со своих покусанных губ.              — Как думаешь, хватит? — спрашивает Ксено, ловя недовольное отрицание. — Мне кажется всё.              — А потом ты сидеть не сможешь, — бурчит Стэн.              — Буду лежать у тебя и никуда не поеду. Этого ведь ты хотел.              — Я хочу для тебя только лучшего. Если для этого надо отпустить тебя за четыреста пятьдесят миль — хорошо.              В этой фразе столько разбитого стекла. Правда, лучше бы он кричал. Или вообще молчал. Всё лучше, чем растоптанные обещания об их совместном будущем.              Губы на шее пытаются отвлечь, но вгоняют кол в грудину глубже. Стэн так обходителен, волнуется, любит его. Просто существо, даже не за что-то.              — Сосредоточься на мне, — просит Снайдер, оглаживая свободной рукой скулу, поворачивая лицо Ксено к себе, — перестань думать хотя бы сейчас.              — Но…              — Ксено, — к его губам прижимаются с мольбой. Буквально изнывая, желая получить хоть крупицу того внимания, которое так сложно обычно выпросить, — пожалуйста.              Глаза напротив печальны. Начиная отсчёт сейчас, у них есть тридцать два часа друг на друга. А потом считать часы и недели до встречи.              Стэн прав, думать о чем-то столь отдаленном нет смысла. Ничего не исправить. Остаётся только ждать.              Хьюстон уже устал корить себя. Наверное, он мог передумать, убедить себя, что ни в чем не виноват, что ежедневные созвоны и сообщения не навязчивы и глупым он не выглядит. Да, нужно было думать именно так. Убедить себя, чтобы точно не выглядеть идиотом теперь.              Наверное, было нужно посоветоваться о поступлении в университет со Стэном ещё в начале лета, когда он сгоряча отправил заявку.              Странно так, от экстерна он отказался, но программу, усложненную в школе, запросил. Вот почему он не согласился на заочное обучение? Или не закрепил сразу за собой место для поступления хотя бы через пару лет. Тоже вариант.              Он жалел об этом сейчас, потому что наконец получил ответ на свои ранее только гипотетические чувства. Он понимал, что к другу его тянуло. Да так, что иногда стыдно было в глаза зелёные смотреть. Теперь… всё не так прозрачно, но хотя бы без недомолвок.              Для Снайдера даже зародыша симпатии хватило, чтобы осознать свое влечение. И теперь они держатся друг за друга. Точнее, Стэн держится за Ксено. Отпускать не планирует. У Хьюстона не спрашивали, всё равно этот упертый сделал бы всё по-своему.              — Зажимаешься, — шепчут на ухо, касаясь губами виска, спускаясь ниже. Ксено очень точно очерчивает кончиками пальцев недавний ожог, но уже на чужом ухе.              Кое-кто не рассчитал, что гаечный ключ не просто горячий, а почти раскаленный. Точнее, он этого даже не понял. Ему понадобилось секунд пятнадцать, чтобы осознать, что кожа на ухе начала гореть. Ладонь пострадала меньше, он был в перчатках.              — Волнуешься или боишься? — Стэн цепляет чужой подбородок носом и ведёт губами к кадыку.              — Первое, — почти стонет Хьюстон и запрокидывает голову вверх, ловя звезды глазами. Его тело и так сверхчувствительное из-за пальцев внутри него.              — Не волнуйся, — зацеловывая ключицы, бубнит Снайдер, — я не стану причинять боль. Даже если это займет все те часы, до отъезда.              — Обидно будет, — давясь воздухом, кряхтит Ксено, — если все тридцать два часа ты будешь только растягивать меня.              — Зато наверняка…              — Я готов, — целуя в закрытые веки и пушистые ресницы, шепчет Хьюстон, — только аккуратно.              — Конечно! — ворчит Стэн. — Я не могу сделать тебе больно даже не трезвым, а сейчас я…              — Ты теперь такой открытый, — дивится Уингфилд с нескрываемой иронией. — Тебе надо было просто дать себя трахнуть, чтобы наконец перестал всё в себе держать.              — Мы занимаемся сексом, любовью. У нас соитие, если хочешь. Но мы не трахаемся.              — Душнила, — выдохнул в щеку парня Хьюстон и быстро добавил, — но ты этого не отрицаешь.              Его прервали. Стэн без какого-либо предупреждения закинул ноги Ксено себе на плечи. Шок на лице парня под ним заставил покрасневшие от поцелуев губы растянуться в оскале.              — Ещё бы я отрицал, — прошептал он, — но касается это совсем не секса.              Поглаживая тазобедренные кости, он ещё раз припал к губам. Едва различимый стон заставил всё его существо содрогнуться. Плечи заныли, а багровые полосы с крапинками порванных капилляров щипали.              Конечно, не сразу. Не как в тех порно. Не быстро и страстно.              Это было тягуче медленно. Немного неприятно, особенно для Ксено. Но виду он не подавал. Только любовно полосовал лопатки.              Его ноги скатились с плеч на локти. Стэн в это время целовал ключицы. Он слушал стук пульса губами, очерчивая линию по сонной артерии вниз-вверх.              Внутри всё сжималось. Казалось, что с каждым сжатием мышц его сердце тоже делало кульбит. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Это было так волнительно.              — Не больно? — спросил Ксено, проводя пальцами по скулам и заставляя поднять голову на него.              — Нет, просто непривычно и…              Он замер, опуская взгляд вниз. Конечно, не было чего-то по типу выпирающего живота или какого-то трепещущего чувства при виде растянутых мышц. Нет, это было необычно. Сказать это он попросту не мог.              — Всё хорошо, — выдохнул ему на ухо Ксено, ловя губами мочку, — можешь двигаться.              — Но тебе…              — Мне не больно, — уверенно выдает Хьюстон и льнет ближе к горячему телу. На улице медленно накапывает свою колыбель дождь.              Стэн делает пробный толчок и гладит чужие бедра, пока входит и выходит. Это очень отличается от ладони. И собственной, и Ксеновской. Но не в плохом смысле.              И нет! Наоборот. Ему даже жарче и приятнее. Словно он не в самом процессе участвует. Не он увеличивает амплитуду. Не он мерно двигает бедрами, увеличивая темп.              Его пьянит та узость и голос, что тихо разносится по комнате. А стены стыдятся, но впитывают послушно. Это первый их раз. Не последний, но всё равно такой томный и пронизанный печалью, словно шпагами на представление фокусника.              Всё происходящее заставляет долго топиться в удовольствие с головой. Почему-то акт не похож на страстное долбление в чужую задницу. От чего тот трепет, объяснить можно. Но так не хочется тонуть в этом. Просто страшно как-то от того, насколько его унесло в состояние, близкое к трипу.              Это, и мысли о том, как это не похоже на иные стимуляции, и вид парня под ним будили что-то очень необычное в нем.              Его словно лава поглощает. Окунает в себя и плавит кожу, где шероховатые ладони касаются оголенной кожи.              Ксено в этом проявлении: растрепанный и возбужденный, не смеющий даже пытаться привести себя в порядок — нечто внеземное. Точно скульптура, чьё появление не поддается объяснению. И эта часть искусства явно нравится даже больше обычного.              В природе нет объяснения тем чувствам, что огнивом копошатся под ребрами у блондина. Его зелёные глаза жадно хватаются за каждую морщинку на широком лбу. Заводится сильнее, стоит внезапному выдоху в губы стать более рваным. Тело в его руках вздрогнуло, посылая импульсы по коже, что к нему плотно прижималась.              Их губы пульсируют, стоит снова припасть друг к другу. Хьюстон до необычного нежен. Мягко массирует кожу головы и мажет по скуле, отчего воздух комом собирается в горле.              — Я близко, — для чего-то мямлит Стэн и припадает к шее.              Конечно, Снайдер не может оставить и следа. Им нельзя афишировать то, что между ними теперь. Если мать первого относится нейтрально, а отец игнорирует это как само собой разумеющееся, то в семье Уингфилдов дела обстоят хуже. Они ведь даже живут ради галочки и одобрения. А если сынишка твой по мальчикам, репутации это не плюсов прибавляет.              Это не мешает оставлять едва заметные красные пятна, которые к утру станут видны только крапинками порванных капилляров. Что-то ведь должно напомнить о первой ночи. Хотя бы так. Должно быть что-то. Даже маленькая пакость, чтобы хоть как-то.              Ксено тянет его за волосы ниже, прижимая к бледной коже под ключицами. Молочный бархат покрыт мурашками и испариной. Капельки так и остались на месте, только иногда стекали правее или левее.              Намек был понят сразу. Губы сцеловывают мягкий запах тела, не скрытый парфюмом и гелем для душа. Только пресноватый, чуть соленый. Такой текуче-мягкий под губами.              Ладони гладят шею и выбритый затылок того, кто нависает. Гортанно стонут, стоит изменить угол и ускорить толчки. Их тела дрожат в преддверии оргазма, но это не мешает губам втянуть мягкую кожу, царапая её зубами.              Он чувствует, как дыхание у Уингфилда сперло. Ох, это было незабываемое чувство. Пай-мальчик, который всегда показывал невероятные результаты, буквально изнывает без прикосновений. Если он и до оргазма без рук дойдет, можно считать победой. После этого хоть на ковер к отцу Ксено.              «Мистер Уингфилд, это мне Ксено помогал прятать тело, и я вашего сына соблазнил. Грешен, каюсь».              Снайдер усмехается в излом ключиц, покрывая их горячим дыханием. Он оставлял на них свой отпечаток, любовно запечатанных на сердце, слов признания. Так больно было вскрывать их в первый раз, а сейчас так легко. Выдыхает в губы очередную клятву. А в ответ к его губам льнут и кусаются, пока скулы гладят пальцы, выводя от родинки до родинки карту созвездий.              — Скоро, — предупреждает Ксено и отворачивается, позволяя зарыться в свое плечо носом и дышать.              Перед их концом каждый пытается льнуть ещё ближе. Слиться, стать единым целым. Стэн терпит, держит себя в руках так долго, как только возможно. Целует лицо и грудь, проходится кусаче по багровым следам.              Чувство удовлетворения, сладкая боль от того, сколько он терпел. На самом деле, жалеть нечего. Они оба дрожат. Ксено только вздрагивает и шумно выдыхает, расслабленно откидываясь назад и обмякая. Стэн же стонет, когда сокращаются чужие мышцы. Тело потряхивает. Он видит сквозь пелену такого же уставшего парня и просто падает рядом, зарываясь носом в потную кожу.       

⊙ ⊙ ⊙

январь, 2015

Аризона

Содом — котарды

      Его кожа краснеет, стоит постоять на улице чуть дольше положенного. Точнее, просто зависнуть на одной точке. Не моргает. Словно впадает в транс. Мысли роем рыбок в море крутятся в омуте накрученной тревожности. Постепенно утихают, и он приходит в себя. Медленно, по нарастающей вниз, отходя от тревожного тремора. Но это только после того, как всё вручную по полочкам ставит сам военный.              Сентябрь девятого года. Они словно впервые видятся. В Бостоне они гуляют до девяти, а потом сидят до часу в кинотеатре на заднем ряду. Молчат. Они успели так соскучиться.       В общежитие не идут. Сидят до рассвета в машине Снайдера. Целуются и просто спорят о всякой мелочи.       На следующий день гуляют по какому-то музею, Ксено рассказывает о каждой картине, дает оценку каждому экспонату. Провожает его шесть.              Подобные рандеву раз в две недели длятся на протяжении года. Стэн учится, исправно ходит на подработку, присылает каждые пять минут новые сообщения Хьюстону и вечерами говорит по два или три часа, засыпая под тихое бормотание парня.              Они не отлипали друг от друга на каникулах. Упивались возможностью быть друг с другом. Эти традиции с ними до одиннадцатого года. Его определяют вместо старшей школы в военное училище. А потом всё пошло под откос.              Прошло чуть больше пяти лет с их последней встречи. После одного обычного вечера оба потеряли связь. До смешного просто.              Стэна определили всё-таки в училище, так как в обычный колледж ему и не светило бы. Даже со всеми потугами Уингфилда помочь его успеваемости.              После Ксено сменил номер телефона, а родители его переехали поближе к центру столицы. Вроде письма он отправлял, но они не доходили. А после Снайдера кинули в пекло нарковойны. Он и сам не успел отправить письмо, а забрать письма из почтового отделения — тем более.              Потом он искать-то искал, а найти всё равно не смог. Так и застрял, не зная, где находится Хьюстон и вообще кто-нибудь из его семьи. Знал, что тот очень быстро закончил обучение и его взяли на стажировку в НАСА. Но и эта информация была расплывчата.              Слухам доверять — не очень достойное дело. Много привираний. Хотя в своем парне Стэн был уверен. За всю жизнь он не встретил никого равного Ксено. Были те, кто задирал нос, но стоило задать неудобный вопрос, как вся спесь угасала. А стоило вопрос кинуть в монолог Уингфилда, так он начинал тираду, чтобы даже такой нуб, как Снайдер, мог понять.       Дым сизым туманом расползается перед потухшими зелёными болотами. Пепел оседает на рукавах лонгслива и складках. Там же остаётся и снег. Тело остыть успело. Ему теперь не так холодно, как было в первые пару минут, когда он выскочил со смятой пачкой сигарет.              До смешного странно, каким теперь был саркастичный подросток, который хоть на край света со своим другом. Такой живой, такой наивный. Стэн трет ладони, пытаясь отогреть онемевшие пальцы. Те настолько озябли, что сгибаются с трудом. Жаль, перчатки он не носит. В них трудно курить. Да и в нынешней ситуации необходимо суметь быстро выхватить ствол из заднего кармана.

Давным-давно Ксено ругал бы его за это.

Так давно было, теперь Снайдер даже не вспомнит об этом.

             Правое плечо всё ещё ноет фантомной болью. Нервные окончания только иногда стреляют так, что спазмы схватывают. Но и такого давно не было. Да и бывало такое только ночами.              На самом деле, он чувствует себя разбитым после груза ответственности, который так внезапно на него свалился. И это только нагружает сильнее.              Сначала эти долгие метания в нарковойнах. Многие генералы говорят, что пришёл он в такое время… опасное.              Не самый пик, конечно, но достаточно жестокий момент. Как раз обиженные картели начинали свой кровавый путь мести. Беспощадный, можно сказать. В тот момент Стэн подумал, что в силах уберечь от картелей Ксено и себя заодно.              Буквально через пару лет после поступления в училище попал в разборки с выпадами «Мара Сальватруча» при борьбе с наркотрафиком через границу. Почти весь отряд новобранцев, которых взяли только ради того, чтобы те создали вид «множества», убили взрывом или при пытках.              Стэн не успел даже прийти в себя, а уже помогал в поиске подрывников. Четвёро жестоких латиносов, которые при облаве насиловали трех студенток местного колледжа.              Потом в эпицентр одной из облав на место сбыта наркотиков картеля Синалоа. Долго приходил в себя после пули в бедро. Одно дело ожоги и ушибы при взрыве. Другое — сквозная рана с загрязнением и задетая кость.              Потом очередная облава — удачная, на наркотрафикантов. Всё тех же Сальватруча. Получилось лучше, чем Снайдер думал. Под его командованием двадцать солдат окружили дом. Он первый ворвался в квартиру. Двоим прострелил коленные чашечки. Одному выбил глаз, когда тот попытался зарезать новобранца. Арест семи гватемальцев и трех поддельных, которые были соучастницами и паковали товар в пакеты.              После долгие отчёты, помощь в разработке стратегии, очередная облава. И так раз за разом. День за днем. Каждая ночь может быть последней. Каждая удачная миссия — летальной.              Он просто кинулся в тот день добровольцем. Тогда от Ксено, по обычаю, не пришло письма. Он долго бродил тигром и пытался отвлечься.              — Эй, — Мая толкает его в плечо и заглядывает в задумчивое лицо, — ты как?              — Не высыпаюсь, — признается Стэн. Он научился говорить сразу, ведь завтра может не настать, а сейчас стать концом, — не могу в последнее время не думать о Ксено. Всё время каким-то образом всё сводится к нему.              — С нами тоже на связь он не выходит. Как пошел на стажировку к тому японскому учёному — пропал.              — Что за учёный?              — Ага, Ишигами Бьякуя — работает над созданием прочного материала, который будет по структуре напоминать паутину.              — Думаешь, наш Ксено решил поэкспериментировать над пауками?              — Не знаю, он только стажировался там. Потом ни слуху ни духу. Скорее всего, НАСА решили талант такой не упускать.              — Блять, — Стэн сдуру бьет по перилам и тут же шипит. Как бы онемевшие от двадцатиградусного мороза руки, железные перила, к которым лучше не прикасаться. Сами понимаете.              — В последний раз я слышала, что он пытался выйти с тобой на контакт. Он мог отправить письмо, чтобы оно не дошло впоследствии?              — Мог, это меня и пугает. Я думаю, чтобы поехать в то почтовое отделение.              — Я сделаю это за тебя. Ты много нам с Броуди помогал.              — С ним Ксено на связь тоже не выходит?              — Ну, — девушка пожимает плечами, но в этом неясном жесте больше отрицания, чем озадаченности, — по крайней мере я не знаю об этом.              Стэн смотрит на истлевший чапман и кидает его в банку к таким же окуркам. Смотрит на город вдали. На старые фермы, на магазинчик и заправку и выдыхает клубы горячего воздуха. В отличие от дыма, пропадают они быстрее.              Его всё так задрало. Он так устал. Ему больше не хочется бессвязно мычать про перезвоны блондинкам с прической, которая напоминает одного человека. Всегда его.              Достало, что в обычных карих глазах он ищет ту темную сторону. В любых. Он хочет вернуть себе радость смотреть на искры радости и грусти. Что угодно, только вернуть.              Теперь он боится забыть, как выглядит его Ксено. Так страшно становится, что не сказал всего, что упустил шанс, потерял и не нашел.              Он хочет вновь касаться его рук, переплетая пальцы. Вновь лежать на кровати и целовать его лицо. Снова гладить грудь и ребра, обнимая со спины после жаркой ночи, и целовать загривок.              В ночи он всё ещё ищет на другой стороне кровати немного щуплое тело с острыми локтями и худыми плечами. Всё ещё помнит вкус обветренных губ и как руки обвивали его шею, притягивая ближе.              Стэн смотрит на чистое голубое небо. Щурится, но продолжает смотреть. Ему хочется снова услышать этот голос, почувствовать в своей руке шероховатую ладонь.              — Я уверена, он тоже скучает, — подбадривает Майя. — Раньше ведь жить не могли друг без друга. И теперь не можете. Если он не ищет, то точно не отвернется и не сбежит, если его найдем. Это же ты.              — Да, наверное, — Снайдер выпрямляется. Его тело немного колотит от холода и неудобной позы, — ты права. Пошли, там чайник кипит.       

⊙ ⊙ ⊙

сентябрь, 2015

день рождения Стэнли Снайдера

Хьюстон, Техас

Кажется — Uma2rman

последнее лето — ooes

не успел сказать — guntor

      Ксено разворачивается к телевизору в студии, которую ему предоставило НАСА и включает новостной канал фоном. Справа от него лежит недавно отправленное письмо от Стэна. Сам он развалился на стуле перед кухонным столом, ища в себе силы продолжить что-то делать.              Он получил письмо в конце июля. Тогда была жара невозможная. Каждый день только и обливались водой, чтобы не засохнуть, как морские огурцы на суше. А в лаборатории, где он работал, как назло, вырубился кондиционер.              К злому, уставшему и сонливому Ксено подошла секретарша и протянула конверт, сказав, что это лежало на ресепшене. Там обычно бьют пропуска, но иногда почтальоны в безысходности и без возможности отдать письмо просто кидают его там.              Немного угловатый почерк с сильным нажимом на ручку, что на другой стороне видно, как продавливается и бугрится лист. Сам лист аккуратно свернут был вдвое.              Без адресата, без адреса. Номер телефона и короткое: «Мне понадобилось много времени, чтобы найти тебя снова».              Но даже так Ксено узнал. Он знал это, как знает жертва поступь похитителя. Он видел эти буквы слишком долго, слишком много. И в груди до невозможного теперь тесно.              Он видел, как красивые пальцы выводят их. Как волосы, заправленные за ухо, спадают на лицо. Как в свете ламп в пиццерии. По этим локонам будто золото стекает. Хьюстон помнил и профиль человека. Ровный нос, пушистые ресницы, острые скулы и чуть пухлые губы. Они утром долго целовались в машине на обочине.              Ксено незаметно смачивает языком свои губы. Те покалывают и саднят. Он хотел бы снова, как тогда. Чтобы подростком и без заморочек. Чтобы ладони под рубашкой и чужая эрекция упиралась в бедро, пока собственная терлась о колено.              Смахивая воспоминания, теперь учёный смотрит на выведенные, нацарапанные слова и цифры. Улыбка сама ползет по его лицу.              Какой же он придурок, бежать изначально было тупо и глупо. Благо, что ещё один, такой же недалекий, всё ещё свои чувства разжигал внутри. Искал. Он хотя бы себя не обманывал.              Бумага пропахла мятным и тяжелым шоколадным табаком. Раньше была только мята, кстати.              Сейчас Ксено усмехается своим мыслям, ведь он правда надеялся порвать с прошлым. Стать новым человеком. Стать выдающимся учёным. Хотел не думать о Филиппе, о первом и последующих разах со Стэном, об алых губах и тяжелых взглядах, печальных и одиноких. О новостях, где он случайно заметил его.              То было роковой ошибкой. На следующий день он смотрел, как Стэна и его соратников благодарили за проделанную работу. Он смог вызволить около пяти человек из плена. За них хотели получить выкуп, но всё время повышали цену.              У Ксено внутри всё клокотало. Он спал с этим человеком, а сейчас его светят на всю страну и благодарят за спасение жизней. Это вам не заслуга за то, что полетал первым на самолете.              В холодильнике застывает любимый чизкейк Стэна. Ведерко со льдом охлаждаем шампанское. Он не просто на взводе. Его трясет всего только при мысли о том, что было. Тело помнит все их рандеву в хостеле. Помнит щебет птиц рано утром, когда Стэн готовил кофе в турке. Это было так давно, а жар в паху, словно только что оба были друг с другом слиты.              Через пару часов они должны встретиться. Наконец.              Ксено громко отпивает кофе из чашки и щурится. Слышит снова что-то про нарковойну. Про смерть и неудавшуюся миссию. По телевизору показывают обгоревшее здание. А за ним рушится и Ксено. Он наконец возвращается в реальность и слышит. Видит фотографию Стэна и слышит. Не верит. Не хочет.       

«В августе 2015 года останки Стэна Снайдера и его отряда нашли в заброшенном здании.

Люди из наркокартеля «Мара Сальватруча» установили в здании бомбы и скрылись, унеся с собой около трех тонн тяжелых наркотиков».

«Стэнли Снайдер был награжден посмертно.

Он погиб в самом расцвете. В свои двадцать три он уже командовал отрядом и побывал на пяти масштабных миссиях.

Мы помним и скорбим о вас, о ваших товарищах.

Благодарим за верную службу всему американскому народу».

«Сегодня нашему защитнику исполнилось бы двадцать четыре года».

      Ксено роняет на пол стакан и смотрит на фотографию Стэна. Серьезный взгляд, зелёные омуты с пушистыми ресницами. Такие яркие на фоне бледной кожи губы. Блондинистые волосы.              — Только не это, Стэн… — Хьюстон в неверии кидается к телефону и пытается найти номер. Он судорожно жмет на вызов, но дозвониться не получается. В бессилии он падает на стул и пялится в стену, пытаясь сопоставить все детали. Он не может понять, что же тут не так.              Как человек, который отправил ему сообщение в час ночи с тридцать первое на первое, мог погибнуть в июле?       

© heart touch

® Noolin Mo

® linserd

_______________              те, кто читал «my hero» знают, что было дальше.              это некая предыстория, так что можете читать и без продолжения. писалось все именно как обособленная часть и самостоятельная работа, чтобы раскрыть персонажей в дальнейшем. тем, кому не интересна сама AU могут остановиться здесь. глобального вы ничего не упустите       сама работа «my hero» полностью переписывается, так что это частично предыстория и к новой версии. В новой работе события изменятся: сюжет, значение персонажей, мотивы и их взаимодействия       на момент 02.01.26 была внесена временная правка и конец работы происходит в 2015 году.