Вой

      — Получается, ты никогда не останешься один.       Фушигуро медленно поднимает голову, отрывая взгляд от пожелтевших страниц книги, и смотрит на Итадори. Его взгляд скользит по светло-розовым волосам вслед за солнечным зайчиком, продвигается вниз через лоб-глаза-нос к глупой улыбке, что от края до края изрисовала приторно счастливое лицо.       Юджи сидит напротив него, в беседке, под кроной пушистых деревьев, скрестив ноги по-турецки, и внимательно наблюдает за тщетными попытками одноклассника вникнуть в уже по десятому разу прочитанное предложение.       Мегуми ему не отвечает. Он вообще не понимает, почему этот парень решил, что они теперь друзья. Смотрит нарочито безразличным взором, маяком сигналя о желании, чтобы его оставили в покое. Они всего час назад вернулись с очередного поручения Годжо-сенсея и все, чего хочет Фушигуро, — немного тишины.       — Я имею в виду твоих шикигами, — голос у парня до скрежета живой и звонкий. Будто усталость не знакома ему как явление вовсе. — Ты можешь призвать их в любой момент, и у тебя всегда будет компания.       Прямо сейчас Фушигуро не отказался бы от того, чтобы компания исчезла. По правде говоря, он был бы не прочь провести в одиночестве всю жизнь, если бы это помогло избежать глупых разговоров. Он снова опускает взгляд на ровные линии букв и едва не насильно удерживает себя от шумного вздоха.       Юджи какое-то время ничего не говорит. Но даже когда он молчит, тишина не наступает.       В любом другом случае Мегуми бы сказал, что это невозможно: человек не может шуметь, не издавая ни звука. Но сейчас здесь, рядом с этим парнем, он будто слышит весь этот беспорядочный, никогда не унимающийся ворох мыслей, что быстрым колесом крутится в голове Итадори.       — А какой из шикигами твой любимый? — парень утыкается щекой в ладонь, слегка наклоняя голову влево. Его глаза искрятся неподдельным детским любопытством, словно эта информация станет самой важной и увлекательной в его жизни. — Только чур не говори, что они все для тебя равны, кого-то ты все равно любишь больше!       На Итадори бирюзовое худи, которое отлично подходит к его светло-карим глазам, и Мегуми может поклясться всей своей проклятой энергией, что он понятия не имеет, какого чёрта вообще замечает подобную деталь.       — Гончие, — медленно и тихо отвечает он.       — Потому что ты любишь собак?       Простота Юджи настолько обезоруживает, что Фушигуро даже не может найти в себе сил для раздражения.       — Это не собаки, — строго говорит он.       — И все же.       Он смотрит на него, долго и внимательно, и никак не может разобрать, откуда в нем эта неподдельная легкость ко всему. К общению, к трудностям, к жизни. Как будто в его базовой программе заложено быть непринужденной душой компании. С гиперболизированной наивностью и с сердцем нараспашку.       Мегуми все-таки не сдерживается и вздыхает, когда видит, что на дороге появляются силуэты Кугисаки и Сатору. Он понимает, что теперь о спокойном чтении можно забыть до самого возвращения в комнату, поэтому безвыходно откладывает книгу в сторону. После снова смотрит в щенячьи глаза, что верно ждут, когда на них обратят внимание, и вздыхает еще раз.       — Потому что они были первыми.

***

      В первую секунду после того, как Сукуна вырвал из груди Юджи сердце, он не чувствует ничего. Просто ёбаная пустота внутри, засевшая где-то очень глубоко, между исполосанными ребрами и застывшей диафрагмой. Мегуми не чувствует ничего, не может, потому что прекрасно знает, что это означает. Он уже хорошо изучил все альтруистические повадки одноклассника за то время, что они провели вместе. Весь этот героизм, извечное желание помочь, спасти, протянуть руку нуждающемуся — парень скорее пожертвует собой, чем позволит причинить вред кому-то.       Мегуми знает, что Итадори не даст его в обиду. Знает, что пути назад нет. Знает, что он должен попытаться все исправить.       Мегуми знает.       И от этого хочется выть во все горло.       Исчерченное тело Юджи улыбается, насмехаясь над попытками парня тянуть время, чтобы сосуд смог восстановиться, потому что как никто другой осознает, что сможет прожить без сердца гораздо дольше, чем рассчитывает этот юнец. Но Фушигуро это не волнует. Его вообще не колышет, что там задумал Двуликий, потому что даже без уверенности в том, сможет ли он продержаться достаточно долго, парень не собирается останавливаться. Он понимает, что не может поступить по-другому, так же ясно, кристально чисто — до противного скрежета — как и то, что его действия нихера не жест доброй воли.       Он делает это не потому, что это правильно и благородно. Благотворительность — бред, парень бы никогда так не поступил. Он делает это, потому что хочет. Просто хочет и все. Юджи — хороший человек, а хорошие люди должны жить. Банальный эгоизм. Ни больше ни меньше.       Все заканчивается слишком скоро. До обидного быстро.       Они стоят в пелене дождя друг напротив друга. Всего полминуты, не дольше. Лицо Юджи продолжает улыбаться, но на этот раз иначе — совершенно невыносимо для Фушигуро. Итадори нелепо чешет затылок, говорит какую-то чушь про ум и умирает — вот так просто. Падает плашмя, как тряпичная кукла, оставляя под собой след из ярких пятен крови.       Капли дождя барабанят по Мегуми, как барабанят в его мыслях последние слова парня — живите долго. От этого хочется размозжить себе череп. Разогнаться — и со всей силы впечататься головой в стену.       Фушигуро стискивает зубы и подставляет свое омертвевшее лицо под усилившийся ливень, что заботливо смывает красную дорожку у его рта. Порывы ветра старательно запутывают отсыревшую шевелюру, сцепляя темные волоски между собой. Где-то вдали слышится неприятный звук сирены, и Мегуми думает, что лучше он, чем монотонный вой тишины и безмолвие. Лучше что угодно, чем эти ебаные «живите долго», что так некстати застряли тягучей пробкой в его ушах.       Он хочет уйти.       Он охуеть как хочет уйти, больше всего на свете, будто от этого зависит судьба всего мира. Хочет, но не может сдвинуться с места. Стоит и смотрит, не в силах отвести взгляд, мысли, чувства.       А он продолжает лежать перед ним. Тихо, спокойно, мертво. С застывшей навечно радостью, что раздирает Фушигуро изнутри.       В теле Итадори Юджи крупная рваная рана.       В теле Мегуми она не меньше.

***

      Когда Юджи появляется из коробки, Фушигуро впервые испытывает желание поколотить кого-то за то, что с ним все в порядке.       Он замирает напротив умершего одноклассника, и его тело бросает в холодный пот. Озноб точными ударами бьет по позвоночнику, а он продолжает, словно застывший кусок бетона, не двигаться. Снова стоит и смотрит: неотрывно, жадно, будто боится упустить даже малейшую деталь, и…беспомощно. Итадори выглядит хорошо — настолько, насколько может выглядеть человек, которого еще пять минут назад не существовало для почти всего живого на планете. Улыбается, немного смущенно и неловко, но тем не менее улыбается.       Парень вздрагивает.       Этот счастливый оскал преследовал Мегуми в кошмарах бесконечное количество ночей. Каждый сон, что больше походил на мучительный вязкий ужас, как по расписанию врывался в голову Фушигуро и выбивал все силы и желание даже на миг прикрывать глаза. Ведь он был там, был. Прямо под веками. Смотрел своими большими добрыми карими, говорил что-то дурацкое, несвязное, первое пришедшее на ум и улыбался.       Если бы Мегуми мог, он бы предпочел не засыпать в принципе. Он бы заполнил свое сознание всем этим бесполезным информационным мусором и никогда бы — никогда — не вспоминал этот изгиб губ на бледной коже.       Но ночь — святая честность — приходила каждые сутки. Безжалостно истязала, глумилась, швыряла мысли парня из стороны в сторону, а после трусливо отступала под строгим взором первого луча солнца. Иногда он просыпался в немом крике, дышал тяжело и часто, а соленые капли тем временем безразлично стекали с его лба. Он бы хотел содрать с себя кожу, если бы мог. Раздробить каждую кость, разворошить внутренности, с корнем вырвать измученное сердце — лишь бы хоть на миг заглушить эти вибрации воспоминаний.       Он упирался стеклянным взглядом в стену — ту самую, что граничит с комнатой, монотонно отвечающей ему громкой тишиной, — и жалел, господи, как же он жалел, что не может издать и звука. Не может разразиться воем, оглушительным скулежом, вытрясти из себя последние крупицы стойкости: кричать-кричать-кричать, пока не потеряет сознание.       Но теперь это в прошлом.       Теперь Итадори стоит на коленях посреди общей комнаты и держит перед собой рамку для покойников. Кугисаки нависает над ним и уже добрых пятнадцать минут отчитывает парня за то, что посмел умереть, а после решил скрыть свое воскрешение. Юджи смотрит на нее — переплетение вины и радости — и молчит. Нет, он хочет сказать, как скучал по всем, хочет поведать обо всем, что случилось с ним за время разлуки, но вместо этого терпеливо выжидает. Дает всем время свыкнуться, что прошлые кошмары позади, а впереди у них все время мира.       Мегуми хочет узнать про это ниоткуда взявшееся смирение, но слова тонут где-то в глубине его горла. Застревают тошнотворным сгустком и не дают издать ни звука. Раньше бы его разозлила подобная реакция организма, но сейчас ему все равно. Фушигуро не нужно ничего говорить. Достаточно того, что он может видеть что-то, кроме игры больного подсознания: не просто хвататься жалостливо за итоги памяти, а наблюдать, смотреть.       Юджи продолжает подпирать коленями пол и периодически уворачивается от предметов, что одноклассница кидает в порыве гнева. Затем переводит взор, так, между очередными упреками, куда-то в солнечное сплетение обладателя техники десяти теней, поднимает глаза наверх медленно и слегка неуверенно, а после, когда их взгляды соприкасаются, — его вид меняется. Так выглядят дети, которые увидели гору подарков под елкой в Рождество — абсолютно и совершенно счастливо. Сердце Мегуми пропускает удар, но он не готов сознаться в этом даже себе. Вместо этого давит из себя кривой оскал, что и в подметки не годится тому, что красуется на лице парня напротив. А Нобара тем временем становится прямо между ними, чтобы отчитать Итадори за излишнюю радость, и, конечно же, закрывает весь обзор.       Но Фушигуро он и не нужен.       Он знает это выражение лица наизусть.       Он никогда и никому не расскажет об этом.

***

      На теле Фушигуро нет ни одного живого места.       Его живот распорот, кожа покрыта синяками и ссадинами, а дорожки горячей багровой жидкости стремительно льются по подбородку. Все его внутренности — одно большое месиво: красное, липкое и с запахом железа. Эпицентр боли определить невозможно, да и не требуется, честно говоря, ведь вся плоть — решето.       Его проклятая энергия на исходе. Как и способность удерживать себя на ногах.       Это уже второй случай за последние месяцы, когда Мегуми сталкивается с проклятием особого уровня. Второй раз, когда их общая безопасность балансирует на грани тотального краха. И первый, когда он не допустит того, чтобы кто-то еще пострадал.       Даже если цена этому — его жизнь.       Он прекрасно понимает, что призыв генерала его последний, летальный, козырь, но в данный момент ему глубоко наплевать. Он не испытывает страха или грусти, ни о чем не жалеет. Он сделает все, чтобы избежать потухшего взгляда на вечно счастливом лице.       В миг, когда с губ Фушигуро начинают слетать первые буквы нужного имени, Маки резко обрывает его на полуслове, привлекая внимание к новым участникам битвы. Мегуми злобно морщится и сжимает челюсти так, что их вот-вот парализует от напряжения. Его пульс начинает меняться, а в глазах то и дело появляются маленькие черные точки, мешая ему полноценно фокусироваться.       Это похоже на какую-то насмешку судьбы: как бы он ни пытался отгородить этого парня от опасности, тот все равно ныряет в вихрь событий как в омут с головой.       И говорит, что все будет в порядке.       Перед ним снова это выражение лица. Любимаявечнаяпроклятая эмоция. Вид, от которого у Фушигуро немеют пальцы и перехватывает дыхание.       Он застывает.       А вместе с ним и его сердце. Просто на миг отказывается работать, чтобы через секунду забиться в два раза быстрее. Долбится изнутри об изломанные ребра в надежде достучаться до упорно игнорирующего все подсказки тела.       В душе снова скребется желание вывернуть себя наизнанку. Но он ничего не может сделать — не может отказать, когда Юджи смотрит на него так. Мегуми не знает, куда себя деть, вот-вот потеряет сознание, но продолжает отчаянно цепляться за копну розовых волос.       — Если ты умрешь снова, я тебя убью! — он не знает, зачем говорит это.       Ведь имеет в виду совсем другое, не менее важное. Проросшее куда-то очень глубоко.       Итадори понимает. Оборачивается в его сторону и улыбается широко и мягко.       А Мегуми чувствует, что земля предательски уходит из-под ног.       И дело совсем не в его ранениях.

***

      Юджи приходит к нему каждый день во время больничного.       Даже если он был на задании, не ел и особо не спал — никаких исключений. Рассказывает ему о фильмах, что смотрел, пока скрывался от старейшин, о знакомстве с Нанами и с неким Ёсино, о встрече с еще двумя духами особого ранга, о том, как его тренировал Годжо-сенсей. Он старается восполнить каждую деталь, любую мелочь, что случилась с ним, пока они не были рядом друг с другом, старательно вырисовывает в голове Фушигуро событие за событием, не упуская ничего.       Мегуми поддерживает его в этом: говорит о занятиях по ближнему бою, где Маки то и дело оставляла его с синяками, о второкурсниках, с которыми Итадори уже успел познакомиться, об идиотских заданиях, что их непутевый учитель то и дело подкидывал им от скуки, о жизни колледжа — обо всем, что происходило, пока Юджи был вынужден прятаться.       Он периодически ловит себя на мысли, что впервые за жизнь не хочет поправляться. Не хочет терять эти безмятежные минуты-часы-дни, что они так исправно отдают друг другу. Думает об этом так часто, что, если вдруг кто-то решит посчитать время без присутствия Итадори в голове Фушигуро или рядом с ним, он обнаружит целое ничего.       — Ты знал, — как-то спрашивает Итадори, — что гончие находят себе пару на всю жизнь?       Юджи сидит совсем рядом, на полу, облокотившись о спинку кровати, и разглядывает полупустую коробку с лапшой. Он произносит это так легко, словно это просто еще один забавный факт из энциклопедии, но Фушигуро подозревает, что за этим стоит не просто интерес.       — Знал.       Мегуми смотрит на него странно и настороженно. Точно вот-вот наткнется на что-то ошеломляющее и неочевидное. Парень на этот взгляд не отвечает, продолжая буравить несчастную картонку с остатками соуса и овощей.       — А ты хотел бы так же: быть преданным кому-то до конца дней?       Фушигуро кажется, что голос Юджи меняется: вытягивается из привычного веселого и укладывается в спокойные петли. Он думает, что парень нарочно не сталкивается с ним глазами. Он уверен, что абсолютно все его внутренности сейчас перевернулись.       — В нашем деле конец дней может наступить довольно скоро, — уклончиво говорит он.       — Это — нет? — его тон не колеблется, но почему-то в сознании Мегуми ощутимо проносится эхо разочарованности.       Фушигуро вздыхает и прикрывает веки. Парень давно знает простой ответ на этот сложный вопрос, но отчего-то в самый важный момент не находит в себе смелости уронить одно короткое слово.       — Я бы не посмел привязать к себе человека, зная, что могу умереть в любой момент.       — А если человек не против?       А он не против?       Мегуми открывает рот, чтобы наконец ответить, но не успевает. Звуки безысходно застревают, когда дверь в его комнату распахивается и на пороге показывается сразу четыре силуэта.       Второкурсники вместе с Кугисаки разом заваливаются на его кровать, заставляя Фушигуро недовольно хмуриться. Они справляются о его здоровье, жалуются на невыносимый характер Сатору и неслыханно сильно шумят. Это, к удивлению, не вызывает раздражения, лишь оставляет на языке привкус несвоевременности.       Мегуми бросает осторожный взгляд на парня на полу.       Тот продолжает сидеть на том же месте, гипнотизируя недоеденный ужин.

***

      Он находит Итадори посреди разрушенных зданий. На земле, в пыли, крови и грязи.       Юджи упирается лбом в израненные руки и не может поднять голову. Многотонная вина придавливает его, вытравливает воздух из легких и не разрешает даже шелохнуться. Мегуми не знает, что с ним произошло: они разделились целую вечность назад, и он всерьез считал, что встретиться вновь им не удастся. И вот теперь, когда они снова были вместе, несмотря на весь этот хаос, на весь ебаный ад, что развернулся на земле, он чувствует облегчение. Ведь он здесь, перед ним, живой, а значит, все будет в порядке.       Но когда он протягивает ладонь к лицу Юджи, подушечками касается его подбородка и тянет его вверх, когда он сталкивается с этими глазами, когда видит эти несмываемые следы ужаса, его существование словно обрывается.       — Ты должен меня убить, Фушигуро, — в его голосе больше нет прежней бодрости и жизнерадостности, наивности, легкости и простодушия.       Теперь эти вечно живые губы мертвы.       — Ты должен меня убить, — повторяет он громче и настойчивее.       Мегуми кажется, что в каждый сантиметр его кожи воткнули раскаленные иглы. Он смотрит на Итадори — и часть внутри него погибает. Он хочет что-то сказать, но не может выдавить из себя и сантиметра воздуха. Только тупо хлопает глазами и пытается не поехать крышей.       — Ты должен, — кричит тот, а в его глазах чистейшее безумие. — Это все из-за меня! Эти люди… Они… Ты должен меня убить, Фушигуро!       Сознание Мегуми трескается на части, а вопль горечи отчаянно рвется наружу. Он чувствует себя больной побитой собакой, беспомощной, скулящей, не знающей, что делать. Отчаянно ищет выход, пока шторм истерики накрывает самое ценное, родное. Он готов отдать свою жизнь, готов пожертвовать всем этим миром, лишь бы вернуть облик этих губ обратно. Смотрит на них, не в силах вынести их нового вида. И, кажется, все-таки немного сходит с ума.       Фушигуро осознает, что мысль, которая так стремительно застилает остальные, — неправильная. Что, возможно, он сейчас совершит самую большую ошибку в своей жизни. Что пути назад уже никогда не будет. Он осознает, и ему плевать.       Мегуми обхватывает горячими пальцами щеки Итадори и притягивает его к себе. Его искусанные шершавые губы накрывают мягкие и теплые, сминают их настойчиво, точно стараются тисками вытащить всю боль из обессиленного тела.       Юджи ему не отвечает. Он не двигается, кажется, не дышит вовсе, застывает каменной статуей без каких-либо признаков жизни. И это ранит. В самое сокровенное, тайное, глубокое. Вонзается тупой щемящей болью и ноет нещадно.       Фушигуро слегка отстраняется, когда весь кислород в его легких исчезает. Утыкается мокрым лбом в лоб Итадори, зажмуривается от невыносимой тяжести этой реальности и беспомощно хватает ртом воздух.       — Все будет нормально, — выдавливает он из себя. Знает, что нет, но эта ложь кажется ему безобидной. — Не смей даже думать о том, чтобы умирать, понял?       Он не выдержит, не сможет — хочет сказать он, но почему-то не говорит ни слова.       — Так твой ответ — да, — Юджи не спрашивает — утверждает. Тихо, почти обреченно.       — Будто могло быть иначе, — с толикой обиды роняет он.       Парень в ответ качает головой.       Юджи поднимает дрожащую руку и невесомо проводит по разбитой челюсти Мегуми. Движения рваные, нечеткие, но Фушигуро кажется, что это — лучшее ощущение в его жизни. Он находит своей ладонью его кисть и накрывает ее сверху, проникая в пространство между его пальцами. Голову отводит чуть назад и находит глазами уставший взор Итадори.       И в этот момент осознание пробивает его тело, словно молния, прибивает к земле так, что колени подкашиваются, и точным ударом бьет под дых.       Это навсегда. Навсегда. До самого его последнего вздоха.       Что бы там ни происходило дальше, как бы сильно их ни помотала жизнь, это навсегда останется с ним. С ними.       Он снова притягивает Юджи к себе, утыкается носом в скуловую кость, прикрывает глаза и вздыхает. Глубоко, надрывно и… счастливо.       А следом понимает:       Он больше никогда не будет один.       И дело тут совсем не в шикигами.