F14.7.

хаск усердно трёт бокал. пятый за это утро. — ох, сатана, я надеюсь, что завтра ещё останется что-то, — бормочет энджел привычно весело, — не хотелось бы вернуться после всего в место, где даже коньяком не угостят. он смеётся хрипло и слабо, полоумно, но поразительно упорно и целенаправленно. знает, что от хаска можно ожидать, и всем видом говорит, что чужое вмешательство действительно не требуется. как и вопросы. как и комментарии. валентино ожидаемо оказался полным уёбком, а энджел — дорогостоящей королевой драмы. но чертовски страстной и чувственной. горячей. непоколебимой. уверенной. он вынюхал достаточно кокаина по пути сюда. догнался остатками из металлического контейнера с невинно-нежным рисунком маскота какого-то непопулярного адского бренда где-то десять минут назад. хаск не возражал. хаск и сейчас не возражает. энджел сегодня невероятно поражает и определённо заслуживает хоть какого-то успокоения за бешеную ночку. инородные руки скользят по выдаче бездумно. ищут пристанища. когда энджел смог послать лорда нахуй — хаск неприлично ахуел. когда смог подняться на ноги — бросился ближе. когда заявил, что это того стоило — почти почувствовал душой участие и невнятное восхищение. он знает, чего это энджелу стоило. сам слышал множество раз крики из номера и видел одержимый взгляд. сам носил ежедневно виски под дверь. сам улавливал временами сумасшествие в воздухе, вибрации замкнутой свободы, холод, калечащий лёгкие. непробиваемый и злой. природный. — мы каждый день обновляем бар, — лениво напоминает хаск, — можешь не волноваться. хаск знает о том, что такое воспоминания. хаск знает о том, что такое боль. он знает о том, что такое ложь, неприятности и фальшь лучше, чем кто-либо другой, но энджел продолжает делать вид будто это не так. будто его пантомимы работают на хаска, как манипуляции здоровьем матери на ребёнка, как слова о любви на максималиста-подростка, как молитвы на раскаявшегося грешника. рассчитывает на чужое умение читать между строк. знает, что хаск понимает, но отрицает необходимость в принятии почти жалком. и это становится одной из немногих спорных вещей, в которых они обретают немое согласие. они возвращаются из клуба без черри. почти под глупое типичное утро. от их покровителей не слышно никаких новостей, а через два месяца будет очередная чистка. — я просто проявляю осторожность, — зевает энджел. он перекидывает тонкие ноги через стул и падает лицом на слабые руки без мягких перчаток. хаск не помнит, когда энджел их вообще снял, и рассчитывает к вечеру обнаружить парочку у себя под стойкой. в пыли, в ароматах полусмерти и алкогольной интоксикации, такой, будто в аду это более, чем сложно, хотя на деле — самого заядлого алкоголика складывает от капель вельзесока. и хаск, конечно, факт наличия такового скрывает тщательнее, чем собственную слабость. инородность крыльев. недоверие к небу над головой. время стирает вселенную в порошок, и явно не в пользу отеля, но все до сих пор делают вид будто счастливы, будто планы чарли работают, будто всё действительно способно на изменения. энджел верит в них меньше всех. но энджел — это воплощение надежды. и главный кандидат на исправление. пока каждый считает своим долгом сказать чарли о том, насколько её план недальновиден, насколько она сама ничтожно слаба перед системой, ангелами и волей небес, энджел находит в себе силы смеяться над такими проявлениями трусости. потому что сам энджел уже нихрена не боится, и хаск это знает. ему знаком этот взгляд. с таким обычно на поле боя выбивали себе мозги добровольно и бессовестно, почти позорно отдавая свою жизнь не на благо, а на плаху. и он прекрасно осознаёт, что и энджел это понимает, но делает вид, будто это понимание ничего не меняет в их отношениях. — завтра подготовлю тебе лучший коньяк. — ты уж постарайся. разговора в подворотне не существовало фигурально, а в голове энджела он не состоялся вовсе. он не танцевал, он не был объят внезапной страстью, порывом чувства и доверием. хаск его беспечности даже завидует. конечно, её фальшь очевидна, но он хочет хотя бы уметь подобную имитировать. жить было бы легче. он и сам в подворотне неприлично душу обнажил, и сам же несёт за это ответственность. энджел больше не видит в нём простого бармена, и это давит на нервы всякий раз, когда он обращается к нему за выпивкой. в какой-то мере их отношения действительно обретают новый уровень, и теперь они не друзья, коими их пыталась сделать чарли, но и не противники, представляемые вэгги. они не ругаются и не спорят почти, но и в опасную близость друг с другом не встают. хаск чувствует, что, если преодолеет дистанцию в метр, потеряет то ценное, что есть между ними. то искрящееся и кристальное, похожее на воплощённую музыку и скрип половиц. это даже не является ложью. энджел чувствует то же самое, что очевидно по движениям, вздохам, взглядам. зайти дальше и сделать вид, будто этот танец значил больше, чем было — неверный путь. это не было диалогом друзей, но и чем-то похожим на любовническую близость тоже не являлось. их разговор обнажил души до оснований и костей, но не дал признаться в грехах и открыться в сомнениях. в конце концов это было лишь эксплуатацией домыслов. ролевой игрой, которыми энджел систематически занимается на студии. их разговор — пусть и более откровенная, но имитация чувств. такая же игра, но не про допрос. хаску хочется вырвать себе язык за всю эту искренность, а энджелу — глаза за её принятие. почему-то всю ту честность, что энджел проявил в ответ доверчиво, он сознательно игнорирует. их игра в «сделай вид, будто всё действительно стабильно» начинает надоедать. близость обжигает, а игнорирование причиняет боль и кажется бессмысленным. хаск просто надеется, что энджел не мучает себя теми же мыслями. часто кажется, будто у него их в самом деле нет. он бездумно качает ногой, требует виски, печётся о глупостях, вроде надежды, гонит сомнения прочь и совершает всё из свода правил и запретов отеля. он как по часам приходит к уничтоженному временем бару и заказывает самое крепкое пойло. хаск всегда наливает ему что-то наименее разъёбывающее. но энджел пьёт. упрямо, обиженно, но тянет коктейли, которые хаск смешивает исключительно для него одного. молчит. очень долго и крайне встревожено но молчит. по обыкновению — уходит под утренний светлый блеск. а сегодня начинает рассказывать о студии. не то чтобы хаску это интересно, и не то чтобы это что-то действительно стоящее или весёлое, просто это — часть быта энджела. та, от которой он не может избавиться, но игнорировать тоже не получается. это запрещено неписаным законом ада. вообще-то энджел — порнозвезда, и довольно известная, чьи фанаты часто отираются под окнами отеля. уже от них аластор избавиться не пытается, и приходится хаску и вэгги отгонять больных сталкеров. зато энджелу весело. и, кажется, только лишь одному ему. он продолжает говорить, так, будто его кто-то спрашивал, будто это кому-то интересно (хаск никогда не признается, что ему всё-таки не всё равно, что состояние энджела важно), будто ничего из студийных издержек его не беспокоит. кляпы, насилие, тирания босса, толпа уродов, жаждущих тела — ничего из этого энджела ни капельки не пугает, не смущает и даже развлекает. хаск слушает его так внимательно, как только может, а сам потихоньку глушит коньяк. энджел успокаивает тем, что у него, вроде как, есть рамки применимого насилия, что валентино всё-таки не хочет его убить, что боссу самому надо как-то пользоваться этой дыркой, а сам смеётся истерически, ненормально, болезненно и отчаянно. он говорит, будто это ничего не значит. хаск поддакивает. над отелем давно встаёт адское солнце из серы и слёз. энджел поднимается на худощавые ноги. шатается. ползёт в свой номер, на прощание машет изящной рукой, а хаск смотрит ему вслед не мигая. проходит ровно десять минут, перед тем как он выходит из-за бара, намыв все стаканы и бутылки, начистив до блеска выдачу. ещё через минуту он приводит себя в порядок. через две — достаёт виски с таблетками и идёт в сторону давно знакомого номера, покрытого пылью, паутиной и свидетельствами чужого существования. он сдержанно стучится, выжидает пару секунд и приоткрывает дверь. на кровати энджела сворачивает от боли и тошноты. он обнимает себя всеми шестью руками, прижимает к лицу колени и неясно стонет. хаск смеётся, протягивая таблетки: — в порно ты стонал иначе. — иди нахуй. на самом деле хаск чудесно знает, что такое воспоминания. психопатологические репереживания. что такое ублюдские функции человеческой памяти, которые не оставляют даже в аду, которые убивают мозг и тело, которые заставляют думать, что всё совсем дерьмово, даже когда ты стоишь у свадебного алтаря или целуешь любимого человека. хаск знает. он видел ёбаную войну. и он каждую ночь видит в кошмарах роту. это повод для счастья, потому что раньше он видел её везде, всюду, постоянно. он не знает, что посоветовать энджелу, и даже не может с ним поговорить. именно факт окончания военных действий помог хаску во многом принять свою травму, но энджел — не он. энджел — до сих пор подвергаемый насилию, до сих пор измученный чужими членами и злостью, едва ли сможет закрыть глаза и представить что-то нежное и светлое, подумать о том, что всё кончилось. нихуя не кончилось. неизвестно, когда кончится. и указывать на это будет ебучим издевательством. хаск картёжник, он верит, что в мире существует удача, что есть вероятность, определённо крайне маленькая, что аластор отдаст душу обратно за хорошую службу, а валентино сдохнет на ближайшей помойке от спида так, будто это не самая распространённая болезнь в аду. но хаск надеется, что хотя бы примитивные и бессмысленные молитвы на исчезновение их господ чем-то помогут. как-то защитят. он садится на кровать совсем рядом и гладит энджела по плечу. от него несёт ароматами смерти, секса, алкоголя и наркоты. переработанной наркоты. хаск знает, как прекрасно кокаин провоцирует воспоминания, побуждает память рисовать самые яркие образы боли и страданий, испытанных когда-то в этой поганой жизни и задолго до неё. о жизни до ада они не заговаривают, но знают, что она была, знают, как она кусала, и знают, насколько была болезненной. хаск пытается понять, за что энджел попал сюда, но не задаёт этот вопрос напрямую, потому что это, вроде как, не по правилам ада. и пусть любить — тоже правило ада, он позволяет себе заботливо натянуть на энджела плед. — что ты делаешь? — спрашивает он озадаченно. — спасаю тебя от горя, — признаётся честно хаск и беззлобно фыркает. — бред. они смотрят друг на друга в этой кровати и позволяют нарушить правило номер один. энджел говорит про то, что было, когда-то его звали энтони, про свою сестру, немного про мать, про отца и старшего брата, про всё то, что между ними когда-то было. хаск слушает внимательно, поднося воду и виски каждый раз, когда энджела снова сворачивает и тошнит куда-то под ноги. он подаёт алкоголь, выслушивает ругань на валентино, узнаёт о том, как тот мучает новеньких и как энджелу неиронично их жаль. сам хаск редко признаётся в том, что было с ним при жизни. энджел и не спрашивает, просто знает, что хаск воевал, что он видел смерть, что получал прикладом по лицу и когда-то любил так сильно, что не смог этого вынести. он слышал историю про друга хаска, который вынес себе мозг на поле боя, а потом встретился ему в баре спустя много адских лет, даже слишком счастливый для человека, который каждый день подвергался пыткам. и тогда хаск впервые ощутил, что даже боль может быть наградой. тогда энджел узнал, что хаск, по большому счёту, нихуя не чувствует. они нарушают святое правило номер один, но задолго до этого предали правило номер два. вообще-то, это было всеобщее правило, свойственные не только аду, но и отелю. хаску было строго сказано не спать с постояльцами, и он, вроде как, и не спит совсем. просто делит одну кровать. садится близко-близко к энджелу и дышит с ним одним воздухом, выслушивая всё дальше и дальше глупые истории и совсем отчаянные шутки в попытках своё удушье скрыть. с энджелом редко обращаются нежно, чаще строго, жестоко и невыносимо, и хаск с трудом понимает, как он в этом бесконечном цикле насилия имеет хоть какие-то надежды. веру. может, даже любовь. они вместе пьют виски. пьют виски и болтают о хуйне, которую забудут на утро. хаск знает, что энджел, обычно, не забывает свои блядки, но точно всё происходящее игнорирует, чтобы на следующий день выглядеть как куколка, как идеал, как непотасканная порнозвезда. как человек, не видавший чувства и их интоксикацию. хаск отпускает его плечо и снова протягивает остатки виски. солнце уже высоко, скоро — начало дня, и энджелу бы поспать, а хаску вернуться обратно и сделать вид, будто ничего не произошло. будто их обыкновенная практика смирения с истиной не дала сбой. будто энджел ему свою душу не показал, будто потолок не стал ниже, а аластор — громче. хаск поглубже вдыхает, когда поднимается с кровати и смотрит на задремавшего после часа воспоминаний и их переизбытка энджела. белоснежный. как ангел. как снег. как жемчуг. их вселенная всё ещё сыплется перламутровой крошкой в общий чан бытия, их души по прежнему бесконечно пленённые, но не одинокие. больше не одинокие. нашедшие в проданных душах друг друга отклик. хаск теряется, когда думает, что его понимает с полуслова звезда их ада, самый неожиданный грешник, самая отвратительная и пошлая душа. он позволяет себе удовлетворить жалкую прихоть собственного мозга и на прощание перед комнатой задержаться на пару секунд. вдохнуть. выдохнуть. шагнуть на работу с непоколебимым видом. с видом, будто ему сейчас не показали маленький откровенный мир птср. мир воспоминаний. мир сгнившей памяти. и блядски спокойную улыбку.