Эскапизм

      Сколько прошло времени, он не знает, но, видимо, достаточно для того, чтобы в комнате стоял запах спирта, а дым от сигарет не выветривался даже при открытом окне. Бутылка, другая — около стола их порядка трёх, а четвёртая, что ещё не успела опуститься на пол к остальным, наполовину пуста. Если хватит сил, то он не оставит и капли на дне, но это вопрос уже другой.        Голова безумно кружится от смешавшихся запахов, от ощущений внутри, от обстановки: оно и к лучшему, ведь теперь там нет места переживаниям, мыслям, словно на месте мозга образовалась Чёрная дыра, стремительно всосавшая в себя всё, что могло там оказаться.       На губах не сохнут капли, с языка не пропадает послевкусие, а горло уже давно "прожглось", уничтожив все горькие комья в себе, поэтому позволять слезам катиться из глаз гораздо легче.        Если количество бутылок можно назвать точно — куплено их было ровно четыре, на большее денег уже не хватило, — то сказать, сколько окурков лежит в пепельнице, конечно, сложно: отчёта не давалось, но их явно больше десяти, в глазах двоится, невозможно посчитать.        Может, подобное поведение и указывает на человеческую слабость: бегать от реальности в алкоголь и курение, забываясь, — он этого не отрицает, знает, что слаб, точно знает и, получается, доказывает это.       — Ты же прославленный Кавех, светоч Кшахревара, — монотонно передразнивает Кавех, — как ты мог докатиться до такого?        Прерывается на кашель, из глаз стекают слёзы, только Архонты знают, чем вызванные.        — Да я, блять, виноват, что так происходит?! — рука, сжатая в кулак, ударяется о поверхность стола: пепельница на долю секунды подскакивает, и содержимое в неполном объёме спешит вылететь.       Зубы до боли впиваются в губы, новый поток слёз, хлынувший из глаз, стекает по щекам, по шее, пока Кавех их утирает в тщетных попытках остановить. Грудь вздымается от учащённого дыхания, а тело мелко дрожит, что сопровождается неприятными мурашками, бегающими по спине и рукам. Кавех снова подносит горлышко бутылки к губам: щиплет, но ему наплевать, делает новый обжигающий глоток. Глаза зажмурены, пол-лица спрятано в ладони.       — Я ничтожен, — слетает с уст.        "Я ничтожен" возникло в голове Кавеха с того самого дня, как его отец покинул этот мир. Чувство собственной уязвимости, кажется, навсегда осталось с ним и ни разу не смело уйти. Прошло достаточно много лет — он до сих пор не отпустил, его фигуры Кавеху просто не хватает. Кто придёт похвалить за, казалось бы, мелочь? Кто скажет, что всё будет хорошо, когда ты в это совершенно не веришь? Кто, несмотря на весь свой холодный вид, будет поддерживать тебя и гладить по голове поздним вечером? Отпускающий едкие комментарии аль-Хайтам, за которого Кавех держится только потому, что боится остаться в гнетущем одиночестве? Смешно.        Рука до сих пор держит стеклянную бутылку, но сам Кавех, похоже, засыпает: боль в голове медленно стихает, позволяя провалиться в сон. Он только чувствует, как щека упирается в деревянный стол, всё остальное уходит на второй, нет, третий план, пропадая из виду вовсе.        Яркий жёлтый свет чуть не ослепляет, но тут же рассеивается, открывая вид на пустое помещение без окон и дверей. Кавех моргает, и перед глазами появляется смазанная фигура отца: можно различить, как он улыбается, как его короткие светлые волосы еле-еле перебираются невесть откуда появившимся ветром. Повсюду только белая пустота и полупрозрачная нечёткая фигура, что стоит буквально в двух метрах от Кавеха. Он тянет руки к отцу, делает шаг навстречу, но тот, напротив, отходит назад.       — Пожалуйста!.. — кричит Кавех, но будто остаётся безмолвным: он не слышит самого себя, тщетно пытаясь издать хоть что-то.        — Не время, — такой короткий ответ, от которого сердце обливается кровью.        Кавех сходит с места в попытке обнять родного человека, но проходит сквозь него. Осознание того, что он не может как-то взаимодействовать с отцом, ударяет в голову, выбивает слёзы из глаз, и Кавех падает на колени, увязая в громких рыданиях, как маленький ребёнок.        — Почему ты оставил меня?.. — спрашивает он, скорее, самого себя и тыльной стороной ладони вытирает щёки.         Тот продолжает молчать. Кавех оборачивается на стоящего сзади отца, который не подаёт никаких признаков того, что слышит сына, не считая того ответа: «Не время».        — Посмотри на него, — правую руку он медленно выставляет в сторону, из ниоткуда рядышком появляется ребёнок с кубиками в руках и лучезарной, но неполной улыбкой на лице: два молочных зуба отсутствуют.       Кавех не был бы собой, если бы не узнал свою детскую версию: это заставляет прикусить нижнюю губу докрасна и всхлипнуть, вызывая очередной поток из глаз.       — Он счастлив, так что мешает ему быть счастливым и сейчас? — спокойно проговаривает отец и гладит ребёнка по голове, чуть взлохмачивая его волосы, что не успели отрасти после последней стрижки.        Кавех готов отдать абсолютно всё, только бы почувствовать такое же прикосновение. Но он не может. И сказать ничего в противовес тоже. Остаётся только рыдать, смотря за поведением иллюзий отца и маленького себя.        — Папа, пожалуйста! — задыхаясь, пытается вновь закричать Кавех, но слова не лезут, лишь застревают в горле, неспособные выйти наружу.        Отец медленно разворачивается, берёт ребёнка за руку и уходит в никуда, Кавех быстро встаёт на ноги, но с места двинуться не может — на нём висят невидимые кандалы, — движения ограничены в полной мере. Он делает рывок, второй — ничего, а фигуры становятся всё более неотчётливыми.        — Нет-нет-нет! Пожалуйста! — Кавех захлёбывается в слезах, пытается сделать хоть шаг, но всё тщетно.        Обе фигуры пропадают из виду, и Кавех снова падает на колени, ударяя кулаком в пол.       — Кавех! — в сознание впечатывается собственное имя, заставившее проснуться.       Кавех распахивает мокрые глаза и видит перед собой… двух аль-Хайтамов? Мотает головой, чем вызывает огромную давящую изнутри боль, и жмурится. Открыв веки снова, Кавех замечает всё же одного, но не на шутку обеспокоенного аль-Хайтама: впервые на его лице можно прочитать что-то отличающееся от привычных равнодушия или ухмылки. Его рука лежит на предплечье Кавеха, видимо, он до этого пытался разбудить его прикосновениями. На столе всё ещё стоит наполненная окурками пепельница, аль-Хайтам смотрит выжидающе, не убирая руки. Кавех оглядывает ноги, на которых нет никаких кандалов, вытирает глаза рукавом и впопыхах осматривается, будто ищет кого-то, но в голову вновь ударяет боль.        — Где… отец? — в глазах, покрытых обречённой пеленой, виднеется детская наивность, и аль-Хайтам, явно шокированный подобным вопросом, забирает бутылку у Кавеха, подсаживается к нему на диван.       — Тебе завязывать бы с этим.       По одной его фразе становится понятно всё: Кавех поджимает губы и прячет лицо в ладонях, снова погрязая в рыданиях. Это был сон, из которого вернул в горькую несправедливую реальность его аль-Хайтам. Сам он смотрит с жалостью, ставит бутылку с недопитым алкоголем на пол к остальным, а после аккуратно, будто боясь прикосновениями разбить что-то хрупкое, приобнимает Кавеха за плечи: тот сразу поддаётся, утыкаясь в тёплую широкую грудь. Аль-Хайтам чувствует, как одежда намокает из-за слёз Кавеха, но не отстраняется, наоборот, сильнее прижимает его к себе и гладит по спине.       — Почему… Почему всё так происходит?.. — слова заглушаются.       — Ш-ш, — аль-Хайтам скользит к светлым волосам, медленно их перебирает. — Мы никак не можем повлиять на прошлое, только смириться с тем, что произошло, и двигаться дальше. Понимаешь?       Доносятся только всхлипы, кашель и нечленораздельный шёпот, аль-Хайтам только сейчас решает нормально осмотреть стол, ведь, прибежав на крики, этого до сих пор не сделал: в пепельнице горой лежат окурки. Глаза его округляются, и неудивительно, что в комнате стоит сильная вонь. Надо будет убрать, конечно же. Что делать с запахом — другой вопрос, если даже открытое окно с ним не справляется.       — Сколько ты..? — аль-Хайтам хмурит брови, Кавех медленно поднимает больную голову, смотря снизу вверх из-под полуприкрытых век. Щёки его мокрые, глаза красные.        — Я возьму долг, я… оплачу свою часть… — мямлит он, но аль-Хайтам прерывает его жестом руки.       — Не надо, — мотает головой, — просто… пообещай мне, что такого больше не повторится, хорошо?        Отчётливо слышится, как аль-Хайтаму тяжело говорить что-то в таком заботливом тоне, но всё же, звучат эти слова так искренне. Кавех кусает губы, произносит: «Угу» и только сейчас, кажется, крошечными остатками здравого ума осознаёт, что сидит в объятиях того, о ком нелестно отзывался наедине с собой из-за мелких ссор.        — Просто понимаешь, если бы я не пришёл, что бы с тобой было?        — Я не знаю… — протягивает Кавех.       Аль-Хайтам аккуратно встаёт, оставляя Кавеха сидеть, подходит к кухонной столешнице и, налив воды в стакан, возвращается обратно.       — И я знать не хочу, — он протягивает стакан, который Кавех, чуть не выронив, берёт в свои руки.       Уборку решает взять на себя, опять же, аль-Хайтам — окурки летят в мусорное ведро, туда же он помещает пустые бутылки. Доносится кашель, и Кавех несильно ударяет себя по груди, будто бы это могло помочь избавиться от дыма, осевшего там.        — У меня так голова болит…        Аль-Хайтам издаёт невесёлый смешок.        — Ещё б она не болела. Пойдём, до комнаты тебя хоть провожу, — аль-Хайтам помогает Кавеху подняться с дивана, закидывает его руку себе через плечо, придерживает за талию.        Кавех опускает голову, еле-еле перебирая ногами по полу, и аль-Хайтам чувствует, как от него несёт алкоголем и табаком: ему бы, как минимум, рот помыть.        Ногой аль-Хайтам открывает дверь, обоих парней в комнате встречает бардак: на полу валяются свёртки чертежей, там же канцелярия, покрывало скомкано.       Аль-Хайтам усаживает Кавеха на кровать, на которую второй тут же валится, как мешок, и издаёт тихий стон, вызванный, опять же, болью в голове.        — Отдыхай.       Он проходит к двери, чтобы выйти, но тут же застывает, как только доносится голос Кавеха:       — Не уходи… Пожалуйста…       Тяжёлый вздох. Аль-Хайтам что-то обдумывает: надо же написать отчёты, съесть что-нибудь, в конце концов. Но и оставлять Кавеха в подобном состоянии совершенно не хочется, мало ли что — вдруг ведро придётся тащить, он хотя бы узнает об этом раньше, чем можно было. Спустя пару секунд аль-Хайтам всё же садится в ноги Кавеха, пододвигается ближе к стене, складывая руки на груди.        — Прости меня… пожалуйста… — мямлит Кавех в подушку. — Я… допей, там осталось ещё… вроде…        Короткое: «Ага», и аль-Хайтам переводит взгляд на окно. Кажется, к себе в комнату он не вернётся до самого пробуждения Кавеха. Наверняка его и похмелье хватит с утра.        Не ожидал он совершенно, что Кавех в самом деле будет запивать и закуривать свои моральные глубокие раны, доставшиеся непростым прошлым. Это ведь не решение проблем, наоборот — причины ещё нескольких. Но о нотациях прямо сейчас можно смело забыть — Кавеху точно не до этого.       Может, аль-Хайтам поговорит с ним об этом на следующий день, а может и нет.         Но что бы правда было, если бы аль-Хайтам не вернулся?