Фаза быстрого сна

      Антон приоткрыл глаза, и было это странно. Судя по темноте в комнате, была ещё глубокая ночь, и время ещё не близилось к рассвету. Плотные шторы, конечно, прятали основной свет, чтобы он не мешал жильцам спать, но всё равно — время суток ведь легко понять. Будильник не звонил, никто не шумел, не было ничего, что могло бы заставить его проснуться.       В груди вилась странная тревога. Она свернулась маленьким-маленьким узлом, размером с напёрсток, и будто озлобившейся змеёй беспокойно крутилась внутри. Антон постарался сглотнуть, но ему помешал ком в горле. Ничего, ничего, это просто ведь ото сна, небольшое помутнение. Он попробовал перевернуться, лечь на бок и уткнуться в плечо Жени, спящего прямо рядом с ним, но не получилось. Мужчина тяжко задышал, пугаясь невозможности подвигаться. Пробует пошевелить рукой, ногой, сжать пальцы, дёрнуть головой, но никак, не идёт, сколько усилий не прикладывай. Змея в груди расплетается, превращается в тяжёлое пятно, липкой водой давящей на рёбра, то ли снаружи, то ли изнутри. Пятно волной окатывает тело сверху и снизу, там проходится через живот, словно крепкой рукой сжимая желудок, тонкими струями-нитями просачиваясь через каждый орган, переплетая их вместе и болезненно скручивая, стягивая, скользит к ногам и обдаёт их холодом вместе с неприятным ощущением уходящей из-под них земли, а выше накатывает на горло, придавливая своим весом артерии. Пятно начинает напоминать собой канат, который оборачивается вокруг шеи и мешает дышать, и затем продолжается дальше, прокатывается по всему лицу мелкими мурашками и ударяет в голову осознанием, прямо в лоб. Звёздочкин судорожно выдыхает через нос и поддаётся окутавшему его чувству страха, даже ужаса. Он чувствует как руки немеют и холодеют, и кажется, что они даже отнимаются. Антон мечет глазами по потолку, сжимает зубы до боли в челюсти и громко дышит. Его голова и всё тело, исключая конечности, были напряжены и сжаты, будто он втянул живот, а вот руки и ноги наоборот лежали безвольно и неподвижно. Всё потяжелело и будто вросло в кровать и подушку, а одеяло служило крышкой гроба, который кто-то старательно пытался закрыть, давя всем своим весом, как будто лежавший в деревянном ящике был непомерно большим для него и не влезал целиком.       Глаза опустились нервной оглядкой, сфокусировались взглядом на стене напротив, а затем на дверном проёме. Почему дверь открыта? Они всегда закрывают её перед тем, как лечь спать. Антон точно помнил, как закрыл её и повернул голову к Жене: мужчина уже уснул, наверное, случайно, так как раскрытая книга, замявшись одной страницей, лежала на груди. Почему сейчас она открыта? Женя просыпался и выходил? Но он бы закрыл обратно, разве нет? Он не с ним в кровати? Мысли, напугав ещё больше, пролетели в голове меньше, чем за секунду, прежде, чем тот смог до конца понять, что вообще видит на месте двери. Темнота в коридоре была неестественна и поглощала любой свет, в неё проникающий. Она была глубокой и создавала ощущение жидкости, напоминая собой океанскую водную тьму на самом дне. В глубокой черноте рамки дверного прохода стоял он.       Антон попытался подорваться, вскочить, снова задёргался в надежде двинуться с места. Он раскрыл рот в немом крике, изо всех своих сил стараясь завопить, но ничего, он не издал и звука, только на секунду с губ слетел тихий хриплый стон, совсем непохожий собой на громкий зов. Ужас холодным потоком окатил тело, оставив на коже ледяной пот. Тёмная фигура была невысокой, стояла криво и не доброжелательно. Мужчина за секунду разглядел ноги в оборванных по низу джинсах. Правая, кажется, была в белом грязном носке, а левая, будучи босой, держалась неровно и немного неестественно. Со стороны пятки под кожей растекалось гематомой чёрное, уродливое пятно, а кожа опухла сильно и по большей части стопы. Открытые ногти были в чём-то испачканы, а пальцы за ними то ли подбиты, то ли поцарапаны. Мизинец окрасился тем же чёрно-синим синяком. Джинсы обрывались на сгибе одной из ног, торчащие обрезанными мотками нитки местами впеклись в тёмную субстанцию на обнажившемся колене, точнее, том, что от него осталось. Создавалось ощущение вмятины в районе чашечки, и от этого вида хотелось вырвать тут же.       — Антон, — глухо заклокотала булькающим звуком некрепко держащаяся на лице нижняя челюсть. Она двигалась нереально, не по-человечески, и одной стороной косила вбок, отчего проливала странную жидкость.       Антон хотел завыть и завертеть головой, но оцепенение уже до боли удерживало его на месте. Зажмуриться не получалось, тело не слушалось нужных команд и подчинялось жуткой фигуре, вынуждая своего хозяина смотреть и наблюдать. Наблюдать знакомую рубашку голубого цвета, которая на одном боку была испачкана землёй, а верхняя часть залита чем-то жидким тёмного цвета. Немного оборвавшийся и приподнятый потемневший ворот слегка закрывал собой шею, которая выглядела укоротившейся или выдвинутой вперёд. Голова на ней держалась ненадёжно и смотрелась так, будто вот-вот отвалится и покатится по полу прямо к кровати.       — Антон, — захрипело нечто, вновь роняя густые капли на одежду и пол перед собой. Оно немного потянуло руку вперёд. Суставы у запястья, видимо, вылетели, иначе как объяснить, что ладонь тошнотворно скосилась не на своё место, куда-то левее, и оставляла за собой отнюдь не реальный изгиб, а словно у ступени или у дешёвой 3D-модельки из двухтысячных? На руке ногти тоже были грязными, а пальцы исцарапанными со сбитыми костяшками. Внутренняя сторона блестела чёрным: верхний слой кожи содрался и местами завернулся, напоминая собой рулон, а потому оставил грязные и тёмные, кое-где покрывшиеся корочкой, широкие неглубокие царапины. Мужчина в ужасе пытался бегать взглядом по сторонам, раскрыв рот и надрывая горло беззвучным криком. Ему хотелось орать: "Уйди! Уйди! Уходи! Уходи отсюда прочь!", но ничего, он знал, что не может издать хоть какой-нибудь звук, кроме едва слышного хрипа. В ушах стоял гул, пульсацией давящий на барабанные перепонки, с каждым ударом сердца будто сдавливающий голову внутри, норовя лопнуть её, как виноградинку. Антон повёл глаза вбок, пытаясь разглядеть там Женю, мирно спящего на боку, но всё вокруг, кроме него самого и того нечто, погрузилось во тьму. Звёздочкин мог видеть лишь очертания плеча и чёрных волос, растрепавшихся по подушке, пока остальная фигура исчезала во мгле.       Страшное нечто на месте двери было практически таким же чёрным, как и проход за ним, и толком было не разглядеть, что там у него и где, но Антон откуда-то прекрасно знал его точную внешность и малейшие детали. От этого понимание, какой же кошмар во плоти стоит перед ним, усиливалось и нескончаемым потоком кружилось в голове мужчины, ударяя по вискам. Ужас накатил новой волной, и прикованный к кровати попал под него полностью. Неистовый страх бился в груди, мозг разрывался криком, который Звёздочкин никак не мог издать. Казалось, вот-вот — и он заворочается, задвигается и выберется из странного и жуткого плена. Снова хотелось зажмуриться до искр перед глазами, но взгляд впивался в силуэт, вынуждая смотреть. В ответ на него глядели чёрные провалы-круги, вымазанные вытекающей тёмной битумообразной жидкостью. В них не было ничего, напоминающего глаза, никакой белой точки света или очертаний глазных яблок, только впадины, бездонные и уродливые. Подобно кратерам, они располагались на осунувшемся изувеченном лице, и не было ясна причина их пустоты. Как будто выдранные и в то же время лопнувшие, вытекшие отвратительными ошмётками по проваленным щекам. Когда умер Олегсей, точнее, уже после его смерти, Антон тела увидеть не успел, да и не жаждал. Но разум решил всё за него и сотворил в своей фантазии самое жуткое, на что только был способен: грязный, покрытый чем-то склизким, разлагающийся труп парня прямо посреди его комнаты. Жидкость оставалась за ним следом ног: одним нечётким, из-за носка, а вторым вполне различимым и смазанным, от босой стопы. Она крупными каплями падала меж отпечатков и мерзко булькала при падении. Вся эта гадость текла, в основном, из одного места. Тем местом была голова, а точнее, левая часть лба, которая словно расплющилась от сильного удара и обнажила коричневато-синее, явно расшибленное и потерявшее некоторую свою часть, месиво. Оно не бликовало, выглядело запёкшимся и вмятым внутрь черепной коробки. На бугорки высохшей "крови"[единственное и самое подходящее название, которое Антон мог бы дать этой субстанции] налегали растрепавшиеся и грязные волосы, которые большей своей частью присохли к содержимому головы, загнувшись. Местами они торчали мелкими локонами, ненатурально, словно щедро облитые лаком-фиксатором, отчего напоминали собой плохо уложенный парик.       Самым ужасным в этой ситуации было то, что Антон буквально не мог пошевелиться. Какое бы множество попыток не было принято, они все увенчивались неудачей. Его трясло от паники и отвращения, в нос, явно мерещась, бил отвратный запах, который вызывал рвотные позывы. Тошнота у мужчины и так была от того, как он сейчас напуган, и желудок скручивало безумно больно и сильно. Олежа, а точнее его самая невыносимая из возможных версия, бурлящим, скорее всего, от скопившейся слизи в горле, голосом звал его снова, произнося имя нечётко и непонятно. Виной тому была челюсть, которая, судя по внешнему виду, где-то внутри оторвалась от нужного ей места и болталась внутри растянутой кожи, а с левой стороны и вовсе отходила ниже заметной асимметрией. Угол рта с той стороны был небрежно разорван, отчего челюсть не могла держаться ровно и болталась внутри окоченевших мышц. В черноте этой гротескной пасти виднелись зубы, сколотые и испачканные всё тем же. Силуэт пачкал всё на себе и вокруг себя, он прятался в тревожной темноте, поглощал в себе весь свет, но Антон видел его, видел слишком понятно и даже нереально, но он знал, что образ здесь, стоит и зовёт его. Захлёбывающийся голос звучал скорее в голове, чем где-то перед ним или вообще в комнате, он холодом сковывал внутри каждую клеточку, сдавливал хрящ в гортани своим эхом. Мужчина вопил беззвучно, кричал и пытался метаться на кровати, он орал истерично, без звука, напоминая собой рыбу, но в голове тот прекрасно слышал свой надрывающийся рёв, который глушил и перебивал клокот:       — За что, Антон?       Сердце колотилось неистово, вымученный ужасом Звёздочкин ощущал, что вот-вот, и он встанет, но грудь придавливало сильно, кто-то бил по крышке гроба, от удара капли пота скатывались с широкого лба, собирались россыпью в ложбинке под носом и над верхней губой, мочили собой пижамную футболку. Мужчина лежал напуганный до смерти, вдыхая сырой и тяжёлый воздух, пытаясь кричать, мучаясь от невозможности дышать. Одежда стала слегка влажной, в той самой мерзкой грани, когда человек посыпается жарким летним утром и чувствует себя вспотевшим. Образ вспышками мелькал перед глазами, то появляясь перед лицом, то снова стоя в проходе. Каждый вдох был всё интенсивнее, громче, гул нарастал и стал невыносимо шумным, оглушающим, до звона в ушах, который появлялся в том числе от ощущения сильного давления внутри. Он сменялся белым шумом и снова становился тугим, сильным, единым. Кадр за кадром, фигура сначала стояла в проходе, а затем появлялась прямо перед ним, нависнув вплотную, вея могильным холодом, и с каждым разом, после своего очередного появления напротив Антона, она становилась всё ближе, тянула посиневшие, твёрдые от холода руки к сжатой шее. Мираж миганием, помехами близился и ронял на бледное мокрое лицо капли, вытекающие из зияющей дыры во лбу. Так её было видно лучше, она была больше и страшней, простиралась, наверное, до середины теменной кости.       — Антон. Булькает снова Олежа. Капли текут в раскрытый рот Антона, стекают на язык и дарят едкий мерзкий вкус, они текут по лицу вниз, скатываются в уши, забивая их, заливаются в нос и через него прямо в горло, из-за чего тот давится.       — Антон. Вокруг всё плывёт, и комната как будто шевелится, роняя в себе предметы. Мужчина не понимает, это гудит его кровь по венам или звук исходит от силуэта? Он чувствует хладные ладони на своей шее и даже внутри неё. Глаза-скважины наливаются густой красноватой жидкостью, и она по ошмёткам катится из крупного отверстия, обходя очертания глазницы, а после скатывается в низ по мёртвому лицу.       — Антон.       — Антон, помоги мне.       — Антон. Антон думает, что сейчас умрёт, и неважно, от чего: от воздействия силуэта, или его просто хватит удар. Он чувствует тепло в ноздрях, что-то естественное, постепенно становящееся обжигающе горячим. Руки смыкаются на шее. Как же страшно. Так страшно. Страшно. Страшно. Жутко.       — Антон. Он не хочет так умирать. Он не виноват.       — Антон. В переносице давит, печёт, а в груди неприятно сжимается от нехватки кислорода. Мужчину трясёт, из раскрытого в немом вопле рта течёт слюна, он чувствует спазмы в горле, которое пытается вытолкнуть из себя жидкость, пущенную в него фигурой изуродованного Олегсея.       — Антон, за что? Он виноват.       — Антон. Ничего не слышно, ни капли чужого звука. Страшный голос и бой молотка по крышке гроба.       — Антон, за что?       — Антон. Крышку гроба забрасывают землёй. Пахнет разложением и сыростью.       — Антон.       — Антон.       — Антон!       — Антон, г-господи, просыпайся! Антон, ну же, проснись! Антон!       Мужчина подрывается с криком, практически садится на кровати одним резким движением. Он коротко вскрикивает ещё несколько раз, но уже тише, весь трясётся и пытается отдышаться. Антон озирается по сторонам, хватается за грудь, пытаясь успокоить сердце, которое так и норовит выпрыгнуть наружу и отчалить куда подальше от таких нервотрёпок. Гул исчезает, и больше нет давления в ушах, в горле ничего жидкого не мешает говорить и дышать. Теперь не кажется, что у него сейчас случится инфаркт или инсульт. Антон сглатывает в сухом рту вязкую ото сна слюну, облизывает такие же высохшие губы и замирает, осознавая пространство заново. Он в комнате. В квартире Селезнёва. Основная люстра не включена, но, кажется это настольная лампа горит слабым тёплым светом. Он очень успокаивает и создаёт ощущение уюта, спокойствия. Вещи стоят на своих местах, никто не стоит перед кроватью. На полу нет грязных следов. Пахнет печеньем, которое сегодня вечером пёк Евгений. Видимо, запах ещё не выветрился. И, главное, дверь в комнату закрыта.       — Тоша? Тоша, ты как? — говорит тихо кто-то.       Мужчина только тогда почувствовал на себе тёплые руки. Одна ладонь нежно гладила взмокшую спину через ткань такой же влажной футболки, а вторая держала плечо. Антон повернул голову к нему, сглатывая нервно остатки страха. Женя сидел рядом с ним, ноги у него были в одеяле, а остальной частью тела он высунулся к нему. Тот смотрел на него напуганно, заботливо-обеспокоено, через наспех надетые полукруглые очки, видно, что наспех, потому что съехали с носа и неровно сидели на одном ухе. В тёплом свете настольной лампы он создавал впечатление островка безопасности, к которому хотелось прильнуть.       — Я не.. не мог, я не.., — Звёздочкин приложил руку к своей шее, чувствуя облегчение от того, что снова может говорить и двигаться.       — Я тебя минуту будил, а ты ни в какую. Ты стонал во сне, я подумал.. подумал, кошмар у тебя, — он поднял тёплую бархатную ладонь и положил на мокрый лоб, стёр испарину и погладил по щеке. Антон, как по команде, прижался к руке и немного об неё потёрся лицом.       — Антон, у тебя кровь! — вдруг громко сказал Евгений, — придержи нос, я сейчас, — он оперативно откинул одеяло, перелез через мужчину и поспешил в ванну, быстро натянув тапочки. Когда он подошёл к двери, Звёздочкин почувствовал холод, но ничего не сказал. Потом Женя вернулся. Пошуршал чем-то в ванне, пошумел водой, а затем торопливо вошёл в комнату и подсел рядом с Антоном, который всё ещё пытался прийти в себя. Сон довольно быстро уходил, хоть и оставил неприятное послевкусие во рту — буквально — мужчина чувствовал мерзкий привкус земли, железа и чего-то тухлого, и пытался слюной его сбить. Снова родные руки всунули ему между пальцев и носа крупную ватку, чтобы кровь не капала на одеяло и одежду, а затем приложили к переносице маленькое смоченное холодной водой полотенце. Прохлада успокаивала давящее ощущение между уголков глаз. Свободной рукой тот убирал мокрые от пота волоски с лица, бережно гладил кожу пальцами.       — Ты как? — снова зашептал Евгений.       — Мне снилось.. снился.. я не мог двигаться. Снова, как тогда, — Антон посмотрел на мужчину потерянно, стирая кровь из-под носа. Он отвёл руку и проверил, течёт ли ещё кровь. Нет.       — И он снова был?       Антон закивал, ластясь под чужую руку. Евгений с материнской заботой вытер влажным полотенцем кровавый след над губой. Только после этого, кажется, мужчина выровнял дыхание.       — Это просто сон.. всё хорошо, Тоша, — Женя сел ближе, обнял и бережно прижал голову Звёздочкина к тёплой груди. В ответ тот поспешил прислушаться к биению сердца.       — Он такой жуткий всегда, — приглушённо заговорил Антон снова, — а глаза не закрыть. Не слушаются.       — Ты вчера поздно вернулся, да? Я уже уснул.. устал, наверняка. А когда ты сильно устаёшь, на тебя всегда кошмары накатывают. Всё хорошо. Сейчас снова ляжем и спокойно доспим до утра, да? — он говорил с ним, почти как с ребёнком, но от этого, почему-то, всегда было легче успокоиться в такие моменты, — я рядом.       — Спасибо, Жень. Правда спасибо.       — Нашёл, за что меня благодарить.