Под звуки музыки

・・・ Ему открылся лес, круживший голову осенней рябью, палитрой ароматов: от затхлого, влажного после дождя дерева до пряного, немного медового запаха листвы. Массивные деревья-исполины сквозь свою листву давали разглядеть лишь лоскутки неба, и тень со светом создавали причудливые формы. Оставалось пройти немного дальше, спуститься в овраг – и тут расступился весь лес. Тропинка пролегала в углублении, словно здесь прополз огромный червь миллионы лет назад, и почти не извивалась, по обе стороны тянулись полотна травы с холмиками, островками сырой земли и пеньками. Чтоб разбежаться, свободно раскинув руки, здесь хватало места с лихвой. От запахов кружилась голова. В глазах рябило от пестрой мозаики из желтого, красного, коричневого, зеленого, оранжевого цветов. Тропинка незаметно привела к тоннелю, конец которого выводил на все тот же лес – другую его сторону. Стены тоннеля, метра три в высоту, были присыпаны мхом, и с потолка серебрилась вода. Опьяненному нахлынувшим чувством беззаботности и запахами леса, Сигме по-детски хотелось поиграть с эхом. Не успело эхо одного выкрика дойти до выхода, как Сигма повторил его на тон выше. Звук отскакивал от стен, пытаясь догнать предыдущий, и они переплетались в полифонию, чем дальше, тем больше стихающую. Внезапно какая-то тень шевельнулась на другом конце тоннеля. Ледяная рука страха сжала сердце, и дрожь прошлась до кончиков пальцев. Что-то инстинктивно заставило попятиться, не отрывая взгляда от фигуры, а, когда она обрела очертания человека и направилась в его сторону, ноги сами ускорили темп и перешли на бег. Листва отлетала вместе с комьями земли. Кровь шумела в висках, дыхание спирало, но Сигма пытался не сбавлять темп, заставляя себя бежать, бежать. Прочь. Быстрее. Лес оказался врагом, стволы показались прутьями клетки, а листва над головой захлопнулась капканом. Стук сердца в ушах становился громче. Ноги ныли от боли. Сигма не оборачивался, боясь увидеть, как нечто догоняет – вот-вот оно протянет руку, схватит за волосы и пригвоздит к земле. Адреналин от погони не давал останавливаться, на глаза будто нацепили шоры и все, что он видел – тропа, ведущая куда-то вперед. Не успело прийти осознание, как впереди разверзлась бездна. Даже мгновенья не было, чтобы остановиться или свернуть. ・・・ Сигма сквозь сон почувствовал, как ноги свело судорогой. Резко открылись глаза. Сердце еще колотилось, а во рту сделалось кисло. Не отойдя от кошмара, Сигма попытался сориентироваться и отделить пелену сна от реальности. В голове стоял туман. Спокойствие приходило с касанием к шершавой обивке дивана, к мягкому пледу, которым его, судя по всему, накрыли, и с теплым ароматом старых книг и пыли. Но ожидание опасности еще осталось: Сигма дернулся, когда боковым зрением заметил Федора. Достоевский сидел на полу, полуповернувшись к нему, окруженный картонками и виниловыми пластинками. – Тебе приснился кошмар, – не спрашивал. Констатировал факт. Сигме не хватило сил (да и желания) даже на то, чтобы кивнуть. Наконец дымка сна сошла, и память восстановила события этого утра и дня. Старательно минуя отзвуки кошмара, мысли, до того блуждавшие, теперь зацепились за кое-что странное. В глазах Федора, стоило Сигме к нему повернуться, мелькнуло замешательство, и даже обеспокоенность. Показалось? – Сам стал инициатором хаоса, и сам оставил действо на половине. Показалось. Кольнул стыд. Замечание было справедливым: ведь Сигма сам заинтересовался коллекцией старых пластинок и даже уговорил Достоевского достать старый проигрыватель. Но бессовестно уснул. Пришлось отлучиться в ванную, чтобы смыть остатки сонливости и смущения. Пока вода стекала к локтям, картинки, образы из сна ускользали, и чем больше Сигма пытался их припомнить, тем менее четкими они становились, но страх, стук собственного сердца в ушах, ощущение, как от погони адреналин разливается по жилам – все вспоминалось как более чем реальное. Нужно было дать Сигме время. Федор решил не задавать вопросов пока, и оставил бессмысленное перебирание старья. Голова требовала отдыха. Из-за непрекращающегося снега оба выходить лишний раз из квартиры не хотели, даже Гоголь, на удивление, проявил благоразумие в этом вопросе. За то время, что им пришлось проводить в четырех стенах, Сигма, как заметил Достоевский, твердо решил изучить содержание сервантов и шкафов эсэсэсэровской сборки. С разрешения их владельца, конечно же. Это любопытство подпитывалось желанием получить хотя бы крупицы понимания мира и, вероятно, того, что собой представляет человек, привезший его в Санкт-Петербург. Осторожно ощупывая грани дозволенного, Сигма проявлял больше упрямства там, где ощущалась преграда, преодолимая уговорами, потому, когда он случайно приметил коробку, набитую под завязку тонкими конвертами, а странная реакция Федора на них пробудила еще больший интерес, Сигма выразил желание послушать музыку на виниле. Зерно иррациональности раздражало, когда Достоевский вспоминал об этом. Когда Сигма вернулся в комнату, в ней никого не оказалось – только разложенные пластинки и картонки выжидательно переглядывались между собой. С Вагнером, Моцартом и какой-то оперой Гуно, баритонами и тенорами – некоторые со сложными фамилиями – вперемешку разложены были сказки, попсовые группы, песни из к/ф (как пояснил Достоевский – «из кинофильма»), обложки журналов «Кругозор», и это бессистемное соседство много лет сохранялось в коробке. Федор вернулся спустя какое-то время со стаканом воды в руках. И с пластырем на пальце. Сигма принял стакан, пробормотав слова благодарности. Приятная прохлада на кончиках пальцев успокаивала нервы. Про пластырь (уж для этого не обязательно знать Федора досконально) спрашивать было бесполезно. – Заменил иголку на диджейскую. На удивление, подошла. Итак, что выбираешь? Пока Федор колдовал над проигрывателем, взгляд Сигмы блуждал по надписям. Понадобилось некоторое время, чтобы сообразить: на некоторых пластинках английские названия были записаны кириллицей. Но больше внимания привлекали не названия групп или песен: на обратных сторонах некоторых конвертов карандашом были начирканы поздравления или дружеские послания, но адресованы они все были не Федору. – Его друзья знали о его любви к пластинкам. Многозначная фраза, брошенная вслух случайно, возымела неприятный эффект. Плечи Достоевского напряглись. Федор кивнул, и, хоть он пытался скрыть это, было заметно, что даже этот жест он сделал через силу. Сигме стало не по себе. Чтобы как-то размягчить обстановку, он протянул цветной конверт, который держал это время в руках, лишь мельком бросив взгляд на название – «Rolling Stones». – Никогда о них не слышал. Эти слова все равно мало что дали – Сигма вообще мало о чем слышал. Выбор сделан, пластинка дождалась своего часа. Все манипуляции Достоевский проделывал по давно заученной схеме. Два щелчка – иголка мягко заскользила по черной, блестящей поверхности. Другой, уже мягкий щелчок и голос из прошлого запел: «She would never say where she came from». Что-то гудящее в аккомпанементе, виолончель или контрабас, внутри отзывалось приятной дрожью. Накрыло образами давно ушедших дней. Вспомнилась радость Миши, когда отец привез из Румынии целый чемодан пластинок. Федора никогда они не интересовали, а вот старший брат здесь отличился рвением к собирательству. Когда тому подарили проигрыватель «Юность», а затем и этот, «Арктур», вечера, пока они оставались одни, проходили за прослушиванием по одной пластинке за раз. Копошение Миши в коробке, ритуал установления пластинки, журчание иглы, подбор громкости, молчание, перебиваемое иногда парой фраз, запах винила, пластика, типографской краски и чая, всегда недопитого - в эти редкие моменты ощущалось нечто похожее на счастье. Как надоедливую муху, Федор пытался прогнать накатившую сентиментальность. – Эту песню могли слушать пять, десять, двадцать лет назад, и все это время пластинка молчала, ожидая возможности вновь ощутить, как иголка плавно опускается и следует по ее бороздкам. Жизнь ради, возможно, единственной такой возможности. Но это правильно. Все создано для чего-то, у всего есть замысел. «Ain’t life unkind?» Сами собой пальцы Сигмы перебирали ворсинки ковра. Тоска кольнула в грудь. По шумному вздоху Сигме стало понятно – назад дороги нет. – Ты ещё думаешь о своем кошмаре? Молчание здесь было красноречивее слов. Не хотелось говорить о сне не только потому, что это казалось лишним откровением, точнее, не столько потому. Кошмар вновь заставил вспомнить о том, где он и почему. Мнимое чувство безопасности и свободы легко разрушилось, то, что приносило умиротворение, оказалось ловушкой. Вслух они не обсуждали эту тему – это была негласная их договоренность. Да и какой смысл? Оба понимают, кто и зачем здесь находится. Но так хотелось хотя бы сегодня забыть об этом. – Да так, просто задумался. Федор понимающе кивнул. Взгляд, всегда спокойный, как кладбищенская тишина, редко давал понять, какие чувства испытывает Достоевский. Его эмоции будто всегда проходили фильтр, и лишь в отдельных случаях допускалась ошибка. Возможно, сегодня была одна из них. Гораздо проще было бы ненавидеть его, считая не-человеком. Бесчувственным, чудаковатым, всегда-себе-на-уме гением, который не опускается до мирской суеты. Сигма задумывался о том, что даже у Достоевского должно было быть свое прошлое, но стоило приблизиться к нему – настойчивость зарылась в свою норку, оставив неуверенность и разочарование. Прошлое Сигмы – пустыня, пусть она с ним уже не буквально, и сущим кошмаром была мысль, что оно не оставит, как бы он ни бежал от него. «Still I’m going to miss you» Может, и у Достоевского тоже есть то, от чего он бежит? Стоило в голове пронестись этой мысли, как Федор, будто прочтя ее, вновь заговорил. – Немного тебе завидую. Ты сейчас можешь сам выбирать, с чем будет у тебя ассоциироваться новая песня. – Сомнительный повод для радости… И через пару секунд добавил: – Но… спасибо. Приятно было видеть, как брови Федора приподнялись в немом вопросе. – Я будто узнал тебя немного лучше. От звуков флейты песня дышала, хоть они слышны были местами едва ли. В такт нога сама отбивала ритм. Сигма ощутил, как рука Федора придвинулась к его руке. Жест, который в их случае к романтике мало располагал. – Если так хочешь, можешь и сам все узнать. Туго натянутая тетива готова была сорваться, выпустить стрелу, неизвестно что несущую. У Сигмы возникла преступная мысль, но чтобы вот так воплотить в реальность – это было немыслимым. Федор издевался, определенно издевался. Однако привычной насмешки свысока в его глазах не было. Достоевский смотрел куда-то в груду винила и картона, и на губах замерла улыбка, полная боли. Как он похож был на дьявола, но не примитивно злого – на дьявола, который влачил за собой множество скорбей, презрения к людским грехам и тоски по утраченному раю. Возможно, (хотелось в это верить), разделить с кем-то этот груз порой хотелось даже Достоевскому. Сигма накрыл руку Федора своей. В этот раз она не показалась холодной. Слегка поглаживая большим пальцем сухую кожу, Сигма ощутил напряжение под ладонью. – Захочешь, сам расскажешь. Усмехнувшись самому себе, Сигма уперся подбородком в плечо Достоевского. Конечно же, никогда ничего тот не расскажет. Однако приятно знать, что такая возможность могла бы быть.