разве

у тодороки была лишь одна странная привычка, о которой он не осмеливался рассказать никому. но когда собственные пальцы касались загрубевшего шрама на левой стороне лица шото испытывал немного… странные эмоции. вроде, он давно должен был привыкнуть и просто не замечать его, как и множество других шрамов на теле. тодороки прекрасно помнит каждый момент их получения, они всё ещё фантомно горят на коже. идеально чистое зеркало в просторной ванной помнит это тоже. потому что, когда тодороки раздевался, он проводил кончиками пальцев по каждому. разворачивался спиной, разглядывая лопатки, спину, талию. вот самый большой, тянущийся от основания шеи до середины спины, а вот несколько почти незаметных на предплечье. но они оставались незамеченным. у героев обязаны оставаться следы от сражений и побед, такие у всех есть. и у его отца, и у всемогущего, даже у совсем негероичного минеты… и у кацуки тоже — на загорелой коже они выделялись белёсыми полосами. шото, без шуток, считал это настоящим искусством. боже, ему это подходило чуть ли не больше пирсинга на брови или подаренных браслетов на запястьях. тогда почему собственные — уродство? тодороки поджимает губы, разворачиваясь обратно. да, наверное, он действительно красивый. во всяком случае, бакуго всегда так говорил. у него в целом очень странные и обычно неловкие комплименты (которые он бы в жизни не назвал именно так, и вообще, это просто констатация факта, понял?), но на душе неизменно теплело после любого подобного момента. и сейчас губы растягиваются в лёгкой улыбке. кацуки не может прекратить, это просто невозможно, потому что, боже, вы тодороки шото видели? он же ебаный идеал. больше всего зеркало помнит ужасный, отвратительный рубец, который никогда не оставался без внимания. парень закрывает глаза, но, всё равно, без любых изменений, знает границу. поэтому, снова притрагиваясь, ощущает лишь давно забытую боль и горечь. шото не мог понять как? как они не замечают это? почему ничего не говорят? разве все люди на этой блядской земле изуродованны? — ты долго ещё? — тодороки отрывает взгляд от своего лица, слыша чужой привычно раздражённый голос, приглушённый из-за запертой двери. это заставляет усмехнуться. как же хорошо он знает все привычки бакуго. — вот почему каждый раз ты застреваешь в этой проклятой ванной? тодороки опирается на керамическую раковину и тихо проговаривает, выдыхая: — входи. у кацуки забавно нахмуренные брови и кто бы знал, как сильно шото хочется его аккуратно, невесомо поцеловать в этот момент. и, наконец, перестать думать о том, что его лицо слишком близко. и можно рассмотреть все-все поры, несколько родинок (особенно привлекательную на скуле), покусанные покрасневшие губы и ещё… ещё кое-что. — ты до сих пор в душ не сходил? долго любоваться собираешься? — бакуго бегло осматривает его торс и сразу стаскивает домашнюю футболку через спину. — мы ещё с киришимой должны встретиться, нужно быстрее. тодороки несколько раз моргает, а пальцы сами тянутся к глазу. и в голове словно что-то щёлкает. — почему «любоваться»? — он пару раз отрешённо моргает, не понимая чем можно любоваться. — в смысле? — голос становится спокойным и даже каким-то ласковым. рядом с тодороки иначе не бывает. бакуго подходит ближе, кладя руки на его талию и всматриваясь в глаза. — ты сейчас очень, — он прокашливается, словно проталкивая слова через горло, — очень красивый, и не заставляй меня повторять это снова. тодороки никогда не говорил. но в данный момент это казалось естественным и необходимым. он набирает побольше воздуха в лёгкие, закрывая веки и почти расслабленно утыкаясь в чужую шею. приятный запах — бакуго сладко пах. он успокаивал. — знаешь, я всегда смотрю на это, — указывает на свой рубец, — и думаю, как кто-то может считать меня красивым. разве это не ужасно? — слова произносятся сами собой, ничего не требуя. секунда тишины. кацуки удивлённо и чуть резко отстраняется. ладонь находит место на щеке тодороки. — всегда? как часто ты об этом думаешь? — чтобы бакуго хоть когда-то задумался о том, что его парень испытывает отвращение к части себя. это не приходило в голову — в его глазах тодороки чудесный, без единого изъяна. — я не мастер в плане поддержки, — и сейчас он понимает, что должен быть мастером. должен постараться ради шото — он ведь ради него старается. тот неопределённо пожимает плечами, всем телом прижимаясь к кацуки. — шо, ты прекрасен, — и целует его прямо в шрам. нежно-нежно, практически не касаясь. это определённо непривычно и чересчур смущающе. но тодороки улыбается, доверчиво прикрывая глаза. — не знал, что ты можешь так искренне с кем-то говорить. — кто-то — не ты, — он шикает в ответ, сжимая его бёдра в руках. — почему ты раньше не рассказывал? теперь будет. и да, тодороки в самом деле становится легче. но привычка — есть привычка. понимаете, это как курение или адреналин — зависимость. но бакуго клянётся самому себе, что изменит это.