саморазрушение

      Антон еле открывает глаза, рукой нащупывая раздражающую вибрацию будильника на телефоне. Думает: еще пару минут, но вспоминает, что было в прошлый раз и заставляет себя сесть. Так вероятность провалиться обратно в сон лишь немного меньше, но все-таки не равна нулю.       Он живет по своей привычной схеме: от выходных — до выходных. Все будни его сон составляет часов пять, зато в эти два желанных дня Шастун может позволить себе проспать хоть сутки. А потом разочарованно вернуться в реальность.       Антон лениво идет умываться, забивает на чистку зубов и неторопливо одевается в школу. Привычная полусонная рутина в довольно теплое мартовское утро.       Настроение как никогда хорошее, Шастун полон надежд провести этот день легко и непринужденно, смеясь с друзьями и бездумно просиживая все уроки. Наслаждаясь будто проснувшейся после зимы природой, Антон слушает приятное чириканье птиц, а в его наушниках тихо и ненавязчиво играют трендовые песни.       Шастун счастлив — этот день будто бы самый прекрасный за всю его жизнь, неужели наконец началась та белая полоса, которую он так ждал. Будто и нет всех тех проблем, которые так давят на Антона. Будто он в сказке, где обязательно есть хороший конец.       Переступив порог школы и попав в шумный коридор, Антон вспоминает, что жизнь его не прям уж и радужная, а все, что было до — иллюзия уставшего сознания и остатки надежды на лучшее где-то внутри.

***

      Поздоровавшись со своими приятелями, Антон садится на скамейку рядом со всеми и пытается вникнуть в идущий разговор. Замечая взглядом пришедшего почти сразу после него Арсения, — лучшего друга с того момента, как Шастун попал в эту школу, — он радостно подрывается, первым приветствуя Попова их привычным «здарова, заебал». Пара человек оглядываются на их неприлично-некультурные крики, но на деле всем давно плевать на такие шалости старшеклассников, которые вот-вот выпустятся из злоебучей школы.       После, не менее радостно, с Арсением здоровается и остальная компания: Сережа и Дима лишь кидают обыденное «привет», Оксана и Ира по очереди приобнимают парня.       Попов садится рядом с Антоном, который любезно убирает рюкзак на пол, освобождая место для друга. — Че кислый такой? — замечает Арсений, вглядываясь в лицо напротив.       Шастун лишь отмахивается: — Как можно испытывать счастье, когда сейчас начнется самый конечный и бесполезный урок в моей жизни?       Попов верит или по крайней мере делает вид. В любом случае — отстает от Шастуна с бесполезными расспросами, рассказывая недавние события из жизни.       Арсений привык, что Антону легче об стенку убиться, чем заикнуться о том, что его беспокоит. Тактично не лезет туда, куда не просят, дожидаясь, пока друг сам не позволит вмешаться. Однако Попову, как желающему быть хорошим лучшим другом, от такого расклада ничуть не легче. Он, будучи далеко не глупым, замечает многие неприятные привычки друга, и это совсем не радует. Замечает, как Антон разрушает себя, ни капли об этом не жалея.       Громкая трель звонка будто оглушает на пару секунд, заставляя дернуться и выпасть из собственных мыслей. Начинается аттракцион, цель которого — выжить, а главный приз — отсутствие пиздюлей от мамки за плохие оценки.       Лениво встав, компания расходится по кабинетам, молясь увидиться на следующей перемене, или хотя бы выжить.       Антон хочет лишь одного — чтобы его не спросили ни разу за ближайшие семь часов. Хотя бы сорок минут. Потому что биологию, как жизненно-необходимый предмет он не признает, а все его знания заканчиваются на принятии того факта, что он обезьяна.       Удача оказывается на его стороне — кажется биологичка совсем позабыла, как читается его имя. Ну, или по «заинтересованной» физиономии ученика поняла, что спрашивать бесполезно.       Поэтому счастливый Антон сейчас гордо направлялся на следующий, не менее важный предмет — ОБЖ. И кто составлял им расписание?       Антон успокаивает себя мыслью, что нетрудно пережить этот день — все-таки на соседнем стуле сидит Арсений и дарит тепло своим присутствием. И если он рядом, то никакая беда не страшна. Тем более Владимир Александрович, — учитель ОБЖ, — даже когда в сотый раз угрожает объяснительными за опоздание.       Задержавшийся у биологички Попов, — как один из самых прилежных учеников, — быстро нагнал друга и звонко хлопнул его по плечу. Шастун не дернулся, лишь прошипел тихое «блять» от слабой и неожиданной боли. — Опять за оценки подлизывался? Лицемер и терпила, — в шутку начал «унижать» Антон. — Троечник и прогульщик, — передразнил Арсений.       Попов учился хорошо, скорее даже отлично, лишь за счет умения выкручиваться из всяких задниц и способности вылезать сухим из воды, ни дня не проводя за учебниками. Антону же, в свою очередь, было в некотором роде насрать, что на знания, что на оценки, и было слишком впадлу даже списывать и делать домашку непосредственно перед нужным уроком, как это делал Арсений. Поэтому учился Шастун на грани, в основном на три.       Не желая проигрывать в очередной маленькой битве, Антон все продолжал накидывать шутки и оскорбления. — Я хотя бы не вылизываю задницу руссички, единственный получая нормальные оценки, — зло улыбнулся Шастун. — Я хотя бы не таскаю на руках килограммы колец, получая пиздов от завуча за неформальный внешний вид, — съязвил Попов. — Я хотя бы не считаю, что становлюсь тупорылым и ненужным мусором, если получаю оценку ниже четверки.       И только через мгновение Антон осознал, что наговорил лишнего.       Шастун никак не мог выделить ни одну эмоцию на лице Арсения, совсем не понимая, на сколько обидел Попова. Он использовал грязный трюк, применив в шутливом споре не очень смешные аргументы.       Антон почувствовал, как его обволакивает чувство вины. — Прости, — Шастун опустил голову как можно ниже, будто показывая свое поражение. Он уже мысленно кинулся в ноги другу, готовясь вымаливать прощение и былое расположение на коленях, — Я долбоеб, перестарался.       Попов глубоко вздохнул. — Ты чего? Это меня не так уж и задело, — ответил Арсений, давно смирившись, что Антон бывает чересчур заносчив, порой совсем себя не контролирует, а иногда слишком драматизирует, однако совсем не способен кого-то обидеть. Скорее уж этот кто-то обидет его, — Но хоть иногда следи за языком, так можно и по морде получить, — скорее как напоминание добавил Попов, вновь подчеркнув, что Шастуну следовало бы сначала думать, а только потом делать.        Виновато опустив глаза, Антон чувствовал, как совесть пожирает его изнутри, и будто растягивая удовольствие, очень медленно съедает душу, манерно отрезая кусочек за кусочком. Как он мог сказать что-то такое про переживания своего друга?       Арсений продолжил как ни в чем не бывало рассказывать какие-то истории, приключившиеся за вчерашний вечер, — пока Антона не было рядом, — но Шасту так и не давала покоя тревога, что он полнейший кретин и может сделать больно Арсению.

***

      Антон лениво зашел в свою комнату. Все как обычно: день высосал его силы полностью, не оставив ни капли надежды на что-то хорошее.       Он скинул рюзак куда-то на пол, лениво снимая уличную одежду. Его взгляд упал на зеркало и задержался на отражении лица. Антон вглядывался в свои глаза, стараясь что-то там рассмотреть и понять. Узнать ответы на все вопросы ебаного мира. Но бледная зелень глаз так ничего и не ответила. Практически полностью сняв с себя одежду, он мимолетно оглядел свое тело, цепляясь взглядом за каждую белую блеклую полоску. Бесконечные светлые, уже зажившие шрамы, покрывали всю поверхность левой руки и часть ног. Он давно перестал калечить себя таким способом, приоритеты сменились, а лезвие, — выброшенное в помойку за ненадобностью, — заменили сигареты и килограммы сахара.       Сейчас, из-за отвратительного настроения и усталости, а может просто потому что Антон заебался расхлебывать дерьмо всю сознательную, и не только, жизнь, шрамы спровоцировали новый приступ ненависти к себе. Заставили вспомнить старый добрый метод решения всех проблем.       Как по щелчку, Шастун стал судорожно рыться по ящикам комода в поисках хоть чего-то острого. Завалившееся за старые блокноты лезвие, так и манило к себе, и Антон поддался этому искушению. Он ловко развернул лезвие из бумажной упаковки и уже поднес к руке, но остановился, задумавшись.       Точно ли оно того стоит?       Однако новая волна истерики не заставила себя долго ждать: ком, больно давящий на горло, испарился, а слезы начали прочерчивать мокрые дорожки, стекая то на шею, то куда-то вниз. В груди сдавило, будто кто-то пытался реанимировать Антона, ритмично выполняя непрямой массаж сердца и надавливая на середину между ребрами. Мысли безостановочно хлынули гигантским потоком, а у Шаста не осталось сил анализировать и понимать каждую.       Он осознал, какой же он еблан.       Да даже если бы Арсений и прирял чувства Антона, он его точно недостоин.       Он еще недостаточно....       Недостаточно хорош для Арсения.       Он ведет себя на столько омерзительно, что наверняка Попов скорее будет считать его больным ублюдком, не умеющим справляться с трудностями.       Красная нить обвивала предплечье Антона. Он завороженно смотрел на то, как ручейком бежит кровь, огибаясь вокруг руки и капая на пол. Все мысли резко затихли, оставив после себя звенящую давящую тишину. Шаст вдруг почувствовал, на сколько он одинок в этом мире и это неизменный факт — где бы он не был и в какой бы толпе не находился, пустота прожигала его грудь, заставляя прочувствовать всю нереальность мира вокруг.       Может быть, это была не пустота. А слишком большой спектр эмоций, смешавшийся воедино.

***

       Снова злоебучее утро, однако этот день дарит радость теплом весеннего солнца. Настроение как никогда хорошее и Антон счастливо идет в школу, расстегнув легкую куртку, под которой лишь тонкий свитшот. Ветер продувает его будто бы насквозь, но Шастуну не холодно — он проветривается, впуская почти что в душу весеннюю свежесть и избавляясь от тяжелого зимнего и снежного воздуха.       Антон встречается с Поповым уже у порога школы. У Арсения, видимо, тоже хорошее настроение, и будто бы, под стать разливающейся вокруг весне, он цветет и пахнет.       Шастун смотрит на него: как всегда красивый и изящный. Смотрит, и будто тает.       Кто-то снова оборачивается на их нескромное приветствие и они, смеясь над этим, заходят вместе в здание, уже что-то бурно обсуждая. Но Антон прорускает мимо ушей большую часть информации, просто наслаждается голосом друга, смотрит на то, на сколько он прекрасен, не свойственно расслабляясь рядом с ним.       И все бы хорошо, но предплечье, чертово предплечье, что адски зудит, заставляет Антона постоянно чесать руку.        Уроки, на удивление, проходят легко и беззаботно, будто все учителя разом решили пощадить детей, не нагружать их мозг всякой ненужной информацией. На последнем уроке, — обществознании, — преподаватель просто дает написать конспект по параграфу. Для Антона это равноценно ничемунеделанию, поэтому они с Арсением просто сидят, переговариваясь.       Рука все еще сильно чешется, поэтому Антон, не сдерживая себя, растирает ее как может. На светлом свитоште проступают капли чего-то красного и незажившего, а Арсений это замечает. — Че за пятна? — ненавязчиво спрашивает Попов, разглядывая и совсем не понимая, что это и откуда.       Антон, только заметив кровь на одежде, судорожно пытается выдумать, что это такое. Он уже вот-вот готов сказать что-то на подобии «может маркером испачкал», но встречается с глазами напротив, в которых четко отображается все, о чем думает Арсений. Догадался. — Закати рукав, — твердо требует Попов, крайне надеясь, что это не то, что он подозревал за другом так давно. И нервы его не выдержтвают: скопленая за время общения с Антоном агрессия и желание помочь, рвутся наружу. Это не тот случай, когда он снова готов отступить и дальше ждать, когда его друг соизволит попросить помощи. Его так раздражает, что он остается в неведении. Будто Шастун не считает его близким, тем, кому можно доверить тайны. — Зачем? Это просто пятно, ничего страшного, — Антон пытается улыбнуться и очень старается беззаботно ответить, однако заплетающиеся сбивчивые слова выдают его с потрохами.        Арсений тупит еще секунд десять, а потом его будто срывает с тормозов, и он, забыв о любом приличии, личных границах и тому подобном, хватает Антона за руку, — услышав при этом слабое шипение, — и делает все сам.       Ожидания подтверждаются. — Можно нам выйти? — громко спрашивает Попов, ни секунды не сомневаясь в своих действиях. Немного необдуманных, но для рассудительного Арсения сейчас все это на втором плане, — Тут у Антона кровь из носа, он сам не справится.       Учитель даже не смотрит в их сторону, то ли доверяет, то ли ему насрать, но, не теряясь, Арсений встает со стула и тянет за собой Антона. Во всем классе на них тоже не обращают внимания: все слишком увлечены собственными беседами и свежими сплетнями.       Они заходят в уборную и Арсений заставляет Антона подставить руку с все еще текущей кровью под холодную воду. Попов пристально следит за действиями Шаста, пока второй старается пялиться только на льющуюся воду, совершенно не желая заглядывать в, по ощущениям, ледяные глаза и хоть как-то объясняться. Оба молчат, то ли не зная, что сказать, то ли страшась разговора. — Зачем, Антон? — прерывает тишину Арсений, — Почему не сказал мне?       Шастун все еще молчит, не в силах произнести и слова в свое оправдание. — Блять, Антон, — выдыхает Попов, — ебанат ты редкостный, но я же волнуюсь.        Шаст все же набирается смелости поднять взгляд на друга и видит в его глазах не ожидаемый холод, а действительно волнение. У Антона сознание плывет. За него? Волноваться?       Он ожидал любой реакции: презрения, негодования, ненависти, но никак не думал, что за него будут когда-то беспокоиться. Разве такое возможно? — Я не знаю, что тебе ответить, — тихо, но уверенно произнес Шастун. Действительно не знает, и говорить ничего не хочет — Попов слишком дорог, чтобы раскрывать все темные тайны своей жизни. — Что такого могло произойти, что единственный выход — это? — он опустил взгляд на руку Антона, рассматривая свежие раны. А приглядевшись он увидел, что помимо красных полос, кое-где выделялись белые, старые шрамы. Увидел и понял, что зря не донимал его расспросами. Может это как-нибудь и помогло?       Шастун хочет истерически рассмеяться и начать кататься по полу как сумасшедший. Сам факт его рождения уже становится неприятностью из-за которой и оставлять шрамы — самое гуманное наказание. Вместо своих конченых припадков клоунизма, Антон стал сдержанно и молча вытирать мокрую руку салфетками, на которых проступала влага и бледные капли крови. Он не понимал, что именно ему стоит рассказать, а что — умолчать, поэтому выбрал тактику «скукурузить безразличное ебало и вести себя будто бы все нормально, а мясо на его руке — это несуществующий соседский кот», но когда он вновь посмотрел на Арсения, отчетливо увидел злость, — все еще с нотками беспокойства,— и впал в ступор. — Блять, просто расскажи мне все. — Не могу, — уже растеряно ответил Антон.       Тяжело вздохнув, Попов смягчился. — Правильнее сказать «не хочу». Ладно, стой тут, я сейчас приду.       И растворившись за дверью туалета, Арсений исчез, оставив Шастуна в тихом недоумении.       Проанализировав ситуацию, Антон лишь пришел к выводу, что столько мата за один разговор он от Попова еще не слышал. Значит действительно серьезно.       Предприняв попытку вновь погрузиться в отчаяние, готового уже выпрыгнуть в окно Антона отвлек вернувшийся Арсений с какой-то то ли косметичкой, то ли пеналом в руках. — К классухе сходил, попросил, — объяснился Попов, — давай сюда.       Не успев засомневаться, рука Шаста уже была во владениях Арсения. Тот стал рыться внутри «аптечки» и единственное, что нашел — антисептик и пару мотков бинта. — Потерпи, — сказал Попов, финальный раз протирая руку друга салфеткой, после чего сбрызнул антисептик на поверхность кожи, услышав в ответ подавляемое шипение.       Продезинфицировав всю поверхность предплечья, он аккуратно стал наматывать бинт на руку, стараясь затянуть, но не слишком. Антон слушал неприятную тишину, стараясь смотреть куда-то в сторону, но в итоге его взгляд сконцентрировался на волосах Арсения, и разглядывая их блеск, Антону очень захотелось растрепать прическу Попова. По крайней мере подавление желания испортить укладку друга отвлекало от всей абсурдности ситуации и от того, что сейчас самый дорогой человек в жизни Антона — стоит и обрабатывает его руку. Немыслимо.       Оторвав остаток бинта руками и завязав аккуратный узелок, Арсений поднял взгляд на Антона. — Готово.       Шастун лишь промолчал, пытаясь прочитать эмоции в лице напротив. Ничего, конечно, не понял, однако почему-то ощущение земли под ногами исчезло, а мысли совсем утихли, и будто под гипнозом, заторможенно, Антон сделал шаг вперед, почти вплотную встав к другу, все так же заглядывая в голубые глаза и все так же не понимая эмоции. Его красота завораживала, как звездные ночи, прохладный летний ветер или теплое мартовское солнце. Антону теперь терять нечего и он не смог подавить желание податься вперед, — хотя, куда ближе? – и не мешкаясь ни секунды коснулся губ Арсения своими. Быстро опомнился и только успел оставить невесомый легкий поцелуй, как эмоции на лице Попова стали абсолютно читаемы.       Что это было — Шастун не понимал и сам. И в жизни бы на такое осознанно не решился. Но будучи будто в трансе последние несколько секунд, поглащаемый осознанием, что ничего, после таких то откровений, не страшно, он все-таки сделал то, что сделал. И нет ему оправдания.       И пока вихрь мыслей был внутри Антона, Арсения тоже накрывала волна абсолютного непонимания происходящего. На его лице четко отобразился вопрос «что это, мать вашу, такое», но он быстро взял себя в руки, уже трезво анализируя ситуацию, и посчитав, что это происшествие — возможно просто нестабильное состояние Антона, возможно он в глубоком отчаянии, и таким образом выражает привязанность к другу.       «Да Господи, что за бред?»       Действительно бред, и сам Антон это, — будто читая мысли, — подтвердил. — Прости. Я, ну, — давясь окончанием предложения, Шастун затих, — лблю тбя, — в конце концов промямлил он. Ведь если не сейчас — возможно и никогда. — Что? — действительно не расслышавший Арсений стоял в недоумении. — Нрвшся не. — Чего? — уже смутившись от своего плохого слуха и неловкости происходящего, вновь переспросил Попов. — Люблю тебя в общем, — громко, даже слишком, сказал Антон, не выдержав нелепости ситуации, — Нравишься мне, по уши втрескался.       Арсений стоял с открытым ртом и в любой другой момент Антон бы начал громко смеяться от глупого выражения лица Попова, однако сейчас было как-то не весело. Напряжение сжирало Шастуна изнутри, потому что единственное, что он ждал сейчас в ответ — звонкую оплеуху. Ну, говорил же Арсений, сначала думать, а потом делать. Никогда не слушает.       Тут уж Попов совсем не знал, что ответить, перебирая свои чувства к Антону и пытаясь найти истину. Прервал их молчание громкий звонок с урока и как по команде, туалет начал наполняться подростками. Воспользовавшись моментом, Антон, — со стыдом и позором, — быстро покинул уборную, скрываясь в толпе. Арсений не успел вовремя среагировать и совсем потерял Шаста из виду, вспомнил о недо-аптечке, и собрав все обратно внутрь, побежал вслед за другом.       Или уже не совсем.       Разговоры о чувствах и отношениях ушли на второй план, когда Попов понял, что нигде не может найти Антона, будто тот сквозь землю провалился. Не было его ни в туалетах, ни у классной руководительницы, ни около кабинета последнего урока. Оббежав все здание школы раза два и поспрашивав младшеклассников не видели ли они высокого парня в светлом свитшоте и спортивках, Арсений смирился с поражением и пошел на последний урок. Правда нисколько не учиться, а думать, где искать потеряшку и что ответить на чувства. Правда вторая проблема как-то не особо волновала Попова, так как он еще стоя в уборной решил, что если и строить отношения — то только с Антоном, да и их дружба уже давно вышла за рамки обычной, а постоянно приобретала скорее оттенки отношений, и каждому человеку их компании казалось, что они действительно встречаются. Так что хотелось просто найти своего ненаглядного, желательно не вскрывшегося, и крепко-крепко обнять, легко расцеловать и отчитать за свое поведение.       Последние пять минут урока — самые тяжелые. Будто с шилом в заднице, Арсений еле-еле отсидел эти проклятые минуты и сразу же после звонка стартанул на улицу, на ходу натягивая куртку. Была мысль, что Антон где-то за зданием школы, сидит за забором и губит себя дымом сигарет, и Попов не прогадал. — Нашелся.       Подбежав к Шастуну, он убедился в том, что он действительно травит себя, и первой мыслью было хорошенько зарядить Антону по лицу. Второй — крепко обнять, забрать сигарету, потушить о забор и стереть влажные дорожки пальцами. Ни того, ни другого Арсений делать не стал: пошел сразу с козырей, накрывая губы Антона своими и услышав удивлённое мычание.       Только слегка коснувшись губ Шаста на пару секунд, Арсений отстранился, сам удивляясь своим действиям. Уже начал спихивать все на переизбыток эмоций, слишком большое количество событий за один день, но остановился. — Арс? — как-то удивленно-тревожно смотрел Антон, то в глаза друга, то на его губы. Перевел взгляд в никуда и робко коснулся своих пальцами. — Эм, прости, наверное, — неловко выдавил из себя Попов.       Он вглядывался в глаза Шастуна, пытаясь выявить его эмоции, и был очень рад, потому что у Антона лицо с субтитрами. И все стало понятно. И в голове картинка сложилась, что действия его — не от тяжелого дня, не из-за избытка чувств, а потому что Антоша совсем не друг, а нечто большее.       Возможно на столько, что и просто любимым и родным не назвать. Возможно глубже, оттого и непонятнее.       Возможно это глубокое и непонятное люди называют любовью. — Пойдем домой.       Арсений просто взял за руку все еще пребывающего в мыслях Антона и потянул в сторону своего дома. Они молча шли вдоль пустых улиц и совсем скоро, — возможно оттого, что много думалт по дороге, — оказались около квартиры Попова. Он открыл дверь, пропуская Шаста вперед, и как в трансе, тот начал разуваться и снимать курточку, смущаясь, поглядывая на Арсения.       Не успел ничего сказать, как его снова куда-то потянули, как оказалось — в комнату Попова. Повалили на кровать и легли сверху, крепко обнимая, будто он сейчас растворится в воздухе, оставив после себя только теплые воспоминания. — Просто давай полежим так чуть-чуть, — промычал Арсений, утыкаясь в волосы Антона и вдыхая легкий аромат какого-то шампуня, или, может быть, геля для душа.       Шастун ничего не ответил, только в ответ прижался к Попову, отчетливо прослушивая его сердцебиение и каждый вздох.       Выдался тяжелый день.