Поцеловать дементора

Уходит день,

Горят огни.

На самой людной из площадей

Мы с тобой одни.

Трубят отбой,

Окончен парад.

Я, так сильно хочу быть с тобой —

Но тебе пора*

Иногда Барти боится, что он все это придумал. Поцелуи везде, где можно и нельзя. Особенно там, где нельзя. Секс на каждой пригодной и непригодной поверхности. Собственную самоуверенную ухмылку, с которой он, поддерживая Эвана за задницу, сажает его на подоконник. Хождение по всему Хогу вместе — едва ли не в обнимку! Договаривание друг за другом ехидных фраз. Заботу на грани флирта и флирт на грани заботы. Любовь. Попытки найти друг дружку взглядом — каждую секунду! Удостоверится, что да, рядом. Да, тоже ищет глазами. Ночевки в чужих кроватях и взгляды соседей под утро. На которые им обоим плевать! Они даже не задергивают шторки, соскучившись по контакту, пытаясь ощутить друг друга каждой клеточкой кожи. Не маются с заглушающими — пусть ставит тот, кому мешают звуки и пошлый шепот. Не стесняются раздеваться при соседях. Пусть те, кому неприятно, отворачиваются! Им плевать. Они — одни, даже когда вокруг куча народу. Ведь такое можно только придумать, правда? Такую глубину чувств друг к другу, такое искреннее доверие. Вообще саму возможность того, что это правда! Может, Барти давно валяется в маггловской психушке… А Эв ненавидит его за такие фантазии. За его безумие. Но Барти плевать. Даже если это всего лишь фантазия, она лучше той реальности, где Розье никогда не будет его. Никогда не будет с ним.

***

Барти сидел на роскошной кровати Малфой-менора и пялился в пустоту. Он не мог поверить в то, что случилось. Не успев поверить в счастье, лишится его — разве это возможно? Разве возможен мрачный Долохов, который подходит и говорит: «Уилкис и Розье погибли вчера. Засада»?! Разве может этот дьявол боя, не знавший поражения, погибнуть?! Разве может он погибнуть вот просто так? В обычном рейде, каких на их счету сотни! Разве может вот так…? Далеко от него… Барти хочет умереть следом. — Не смей! — хлесткий, как пощечина, возглас, не может быть правдой. Эван стоит перед ним и его глаза блестят бешенством. Бешенством и слезами. Это не правда… — Да, это сон! — кричит Эван в истерике. Он подбегает, судорожно вырывает из его рук петлю. Они не разрывают зрительный контакт. Розье вышибает из-под его ног табуретку и Барти падает на ледяной пол, путаясь в ногах. — Ты не имеешь права так быстро умирать! Не смей! — кричит Эван. По его идеальному лицу катятся слезы. Барти вспомнил, что никогда не видел Эва плачущим… — Я хочу быть с тобой… — это беспомощное признание вырывается из горла само по себе. Эван вытирает мокрую щеку кулаком, но бесполезно — следующая слеза катится следом, расплываясь по следу предыдущей. Он качает головой. Этого хватает Барти, чтобы поверить. Поверить в жизнь. И очнутся на полу комнаты в Малфой-меноре, выпутываясь из одеяла. Нащупать флакончик успокаивающего, выпить двойную дозу и завалится на кровать.

***

Качели. Город. Огни. И с тихим, не царапающим уши скрипом, на одном из двух сидений, раскачивается парень. Он выглядит грустным, даже сломленным. Но Барти знает, это не так. Парень ждет. Ждет его. На глазах плывут тени от зданий в сторону от солнца. Оно заходит, а эти черные пятна разрастаются, настигают сознание. Прохожие на них не смотрели. Их вообще предпочитали не видеть, когда они не вписывались в привычную картину мира. Они почти одни. А качели продолжали скрипеть, медленно двигаясь туда-обратно. — Я много думал, — нарушает тишину Барти. — Если бы… ведь мы могли остаться живы! — Ты жив, — меланхолично возражает парень. И Барти поражается, как он глухо звучит. Этот яркий голос. Он помнил его хриплым, умоляющим, азартным. Страстным. Он помнит истеричные возгласы во время того сна, полгода назад. Он помнит его усталым и волнующимся — перед самой смертью, за пару часов. Помнил Эвана раздраженным, напуганным, истощенным. Но не таким — разломанным на части, потрескавшимся. — Бой окончен. А я хочу быть с тобой, — твердо сказал Барти. Эван не ответил. Не повернул голову, не отреагировал. Не поверил. Через несколько минут молчания у него в руках появилась сигарета. Тихое шипение огонька на конце палочки показалось вдруг очень громким. Как будто это тишина разбилась на мелкие стеклянные крошки и впивается сейчас в них обоих блестящим ядом. Как будто они снова на гребаном пятом курсе и не знают, как сказать друг другу три простых слова. Хотя…? Разве они когда-то произносили их? Не про себя, не касанием и жестами, не взглядами и сплетением языков? — Нет, — тихо выпалил Эван, выпуская изо рта комок пушистого дыма. Сколько сигарет ими было раскуплено вместе? А сейчас курит только он… — Никогда. — Я люблю тебя! И тишина в ответ. Зато через несколько минут молчания Эван поднимает потухший, как сигарета, взгляд на Барти. И по серым тонким губам ползет улыбка. Те губы, которые Барти не раз целовал. Которые все еще помнит на вкус. Которые до сих пор притягивают взгляд. — Я тоже, — наконец прошелестел Эван. Почти бесшумно, будто ветер лохматит крону высохшего дерева. — Но тебе пора. Их лица напротив друг друга, снова касаются чужих глаз своими и, не останавливаясь на знакомых до последней черточки радужках, видят лишь зрачок. А там — свое отражение. Там и не может быть ничего иного. Последние слова Розье вырывают из сна и перед ним оказывается черный провал балахона вместо знакомого лица. Вместо маггловской улочки и скрипящих качелей — сырая, ледяная камера и крики чаек за окном. И вместо слов изо рта вырывается крик боли. Боли и безумия.

***

— Бой окончен! — кричит Барти, не пытаясь быть спокойным. Качели оставлены, Эван сидит прямо на земле, под раскачивающимся от ветра сидением. — Зачем ты здесь? — тихо спрашивает Эван. Никогда Эван так не говорил. Спокойно, тихо, без интереса. Будто через силу. — Я хочу здесь быть, — говорит Барти. Он задыхается от этого желания — быть рядом. Снова погрузится в сон с нотками безумия и видеть Эвана. Даже таким — сломанным и безразличным. Вся их любовь была пропитана этим духом безнадеги, а они лишь притворялись веселыми. Но это притворство, эту невозможную, несбывшуюся любовь, Барти ни на что не променял бы. — Тебе пора. Это больно. Больнее хватки отца на плече, больнее взгляда матери, которая пьет оборотное и грустно улыбается его собственными губами, больнее взмаха палочки и грубо брошенного: — Империус! Безразлично-обезличенные слова этим голосом — в сто крат больнее!

***

В этот раз во сне они не одни. Около его ноги валяется связанный Грюм и на лице Розье наконец появляется знакомое выражение — жажда крови. Но, вопреки взгляду, брошенному на Грюма, Эв подходи к нему. — Я тебя жду. Но пообещай, что он умрет, — спокойно сказал Эв. Так, будто не было этих прошлых снов. Так, будто не было этих лет и тех слов. Будто они по-прежнему семикурсники, обжимающиеся по всем уголкам и целующиеся везде, где можно и нельзя. Особенно там, где нельзя. Барти кивает. На его лице улыбка. Слов не нужно, но Эван снова открывает рот: — Я тоже люблю тебя. И на этих словах Барти просыпается.

***

— Ты не должен умирать! Лицо Эвана двоится и плывет перед глазами. То и дело он меняется местами с подплывшим дементором. — Ты тоже. Не должен был, — уточняет Барти. Он не знает, вслух он это сказал, или нет. Ему плевать, как не было плевать уже очень давно. Наверное, с того самого седьмого курса. — Не смей! — Прости… На этих словах Барти шагает ближе к черному балахону и, на прощанье улыбнувшись опешившему Фаджу, целует дементора. Холодный… Это было безумно. Самое сумасшедшее, что он когда либо делал. Но ведь когда-то они оба любили безумие? Вся их любовь была безумной, они на нем держались и из него состояли. Разве можно так любить, чтобы ради новой встречи ни сделать все? Разве любовь — это ни яд, ни смерть? Разве можем мы жить не одни…?