Закрытые

Видимо, спасённая жизнь стоит больше собственных принципов — отчего Антон наконец-то ответил на письмо. Заниматься особо было нечем в четырёх обшарпанных стенах коммуналки: его ведь временно отстранили от работы из-за отставки Долгих. Антон кратко ответил — с благодарностью за помощь — и больше ничего. Арсений снова выждал, когда Валентина уйдёт на очередное дежурство вместе с новой соседкой Наденькой (та тоже работала медсестрой в той же больнице), и сам поспешил с визитом. Он не церемонясь и не постучав в комнату, где Шастун мог делать что угодно — хоть голым разгуливать, — вошёл внутрь. К огорчению, Антон оказался одет: как обычно, тёмно-коричневые штаны свободного кроя и майка-«алкашка», обнажающая линию плеч, выпирающие ключицы и худые руки. На столе стояла кружка с остывшим чаем, на подоконнике — потрёпанная Библия, прикрытая свежей газетой. — Арсений, — он подскочил с кровати, заметив незваного гостя. Голос сорвался на шёпот, в глазах мелькнула паника. — Что вы… что ты здесь делаешь? — Надя и Валя ушли на работу, — Арсений прикрыл за собой дверь, щёлкнув язычком замка. — Не беспокойся, мы тут одни. — Именно это меня и беспокоит, — признался Антон, отступая на шаг. Пальцы его нервно теребили край майки. — Я тебя пугаю? — Арсений чуть склонил голову набок, в голосе проскользнула ирония, но глаза оставались серьёзными. Антон молчал несколько долгих секунд. Потом выдохнул — шумно, с каким-то надломом. — Меня пугает то, как я быстро забиваю на свои принципы рядом с тобой. — Он отвернулся к окну, будто ища поддержки у серого, затянутого пеленой неба. — Я не этого хотел. — А чего ты хотел? — Арсений не двигался с места, но всем телом подался вперёд, ловя каждое слово. — Не знаю… — Антон пожал плечами — резко, будто стряхивая невидимую тяжесть. — Быть полезным. Нести истину. Помогать другим. Служить Богу, — добавил после долгой паузы, и голос его дрогнул. Он прикусил нижнюю губу, опустив взгляд на пол, принялся рассматривать носки лакированных туфель Арсения. Словно это было единственное, на что он сейчас мог смотреть без боли. — Ты жалеешь о нашей встрече? — спросил Арсений тихо. — А ты? — Антон поднял глаза. Встречный вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как натянутая струна. — Нет, — ответил Арсений легко. Слишком легко. Он не мог усомниться ни на секунду — иначе всё, что он делал все это время, теряло смысл. — Я бы… — Антон облизнул пересохшие губы, пытаясь подобрать слова. Кончик языка скользнул по потрескавшейся коже. — Я бы хотел, чтобы всё было иначе. Чтобы это происходило в другое время, в другом месте. Чтобы ты пытался понять меня. Узнать. — О чём ты? — Арсений нахмурился, но в груди уже что-то ёкнуло. — Арсений, — Антон взглянул своими зелёными глазами так пронзительно, прямо в душу, будто заглядывал в самые тёмные углы, куда сам Арсений боялся смотреть. — Ты руководствуешься лишь похотью. Желанием трахаться со мной. Неужели это всё? Ты не хочешь узнать меня? Поговорить? Обсудить прошлое? Арсений молчал. Потому что внутри всё кипело от брошенных слов. — Я не люблю говорить о личном, — выдавил он наконец. — И к тому же, разве я не пытаюсь узнать тебя? — Нет, — Антон сжал губы в ниточку, и в этом движении было столько боли, сколько не вместила бы ни одна исповедь. — Я пришёл к тебе в отчаянии. А ты воспользовался моей слабостью. Уже второй раз. Лишь удовлетворил свои плотские потребности. Он замолчал, и тишина в комнате стала почти осязаемой — тягучей, как старая патока. Где-то за стеной глухо капала вода из крана. — А что ты хочешь? — Арсений почувствовал, как внутри начинает закипать глухое, незнакомое раздражение. Не на Антона — на себя. — Чтобы мы взялись за руки, пошли на свидание в ресторан, а после поженились, взяв детей из приюта? — спросил чуть громче, чем следовало. — Этого ты хочешь? — Да нет же! — Антон выплюнул воздух из лёгких, будто после долгого ныряния. — Я ведь понимаю, где и кто мы. Я прошу лишь одного: услышь меня. — Он заправил выбившуюся прядь волос за ухо, пальцы дрожали. — Я не смогу себя простить, если брошу все принципы ради тебя. Но… — голос его упал до шёпота, — но любовь ведь всё покрывает. И может быть… я бы мог полюбить тебя. Если бы ты только позволил. Эти слова ударили Арсения под дых. Неожиданно. Тяжело. Кольнуло в области груди, где он сам себе не признавался даже в существовании каких-то чувств. Он и подумать не мог о таком. Чувства? Отношения в тайне? Раньше он ни с кем не имел интимной связи больше одного раза. Раньше он ни о ком не хотел заботиться. Раньше он не слушал — лишь подчинял и отбирал, как делал всегда. Может, Антон и прав. — Да, — ответил Арсений после долгой, липкой, затянувшейся паузы. Голос его сел, прозвучал хрипло, будто он сам себя не узнавал. — Ты прав. Антон замер. В зелёных глазах мелькнуло что-то — надежда? недоверие? — и он медленно, словно боясь спугнуть, выдохнул: — И этого я хочу. И пусть это казалось таким нереальным, невозможным в мире, где они жили — с доносами, лагерями, секретными папками и статьёй 58-й, — этого хотелось. Иметь в этом тёмном, промозглом мире человека, который будет любить тебя со всеми минусами и внутренними демонами. Человека, с которым не надо будет притворяться. И если шанс был мизерным — одна миллионная, одна на сотню тысяч, — Арсений хотел его испытать. Попробовать поменять себя. Подпустить кого-то, кто и так уже слишком глубоко проник — под рёбра, в самый уязвимый угол, куда он никого никогда не пускал. Он сделал шаг вперёд. Не к телу — к человеку. — Я попробую, — сказал тихо, почти неслышно. — Слышать. Узнавать. Но Антон, кажется, понял. И впервые за всё время их знакомства не отшатнулся, не закрылся — а просто стоял и смотрел. Ждал.

***

Антон раскрывался перед ним постепенно, не просто как любовник, а как личность. Они могли часами обсуждать какую-нибудь книгу, лёжа в постели в одних трусах. Антон засыпал на полуслове, и его речь превращалась в тихое посапывание, но до секса так и не доходило. Арсений легкими толчками будил его, чтобы Шастун ушёл до того, как любопытные соседи высунут свои длинные носы из окон. Антон, теряя глаза, что-то бормотал, кутался в лоскут одеяла и поднимался с явной неохотой. Разбудить его было настоящим испытанием — особенно для такого раннего птенчика, как Арсений. Но он не жаловался. Встречи с Антоном становились всё реже: вместо двух раз в неделю — раз в две недели, потом раз в месяц, а затем и раз в несколько месяцев. Антон получил новую должность и уехал в Казахскую ССР, в Целиноград. Оттуда он лишь изредка отправлял письма, в которых особенно не разгуляешься. Именно поэтому каждая встреча стала желанной до боли: хотелось насладиться голосом, раскатистым смехом, золотистыми завитушками на подушке, приятным запахом кожи и просто теплом — а не только сексом, которого раньше было достаточно. Перед очередной командировкой Антон подарил ему Библию. Не просто синюю книжечку с Евангелием и Псалтырём, а настоящую, большую, чёрную, которая весила несколько килограммов. На некоторых страницах карандашом были сделаны пометки красивым каллиграфическим почерком — почерком Антона (Арсений, как ни старался, так и не научился так ловко выводить закорючки). Он начал читать сначала на спор, а потом вошёл в кураж. Уже сидел с книгой в одной руке на унитазе, а в другой держал тлеющую самокрутку, пепел с которой падал на страницы, оставляя после себя серые следы. Оказалось, что всё, что он знал от своей набожной бабушки, было не совсем верным. Во-первых, Бог оказался вовсе не добрым дядькой, который сидит на облаке в небе и исполняет мечты людей. Бог был временами жесток, упрям, ревнив и карающ. В этом, наверное, и был смысл, размышлял Арсений перед сном. Будь он сам богом, то тоже устанавливал бы свои правила и условия для тварей, которых создал, — он бы хотел абсолютной власти и полного подчинения. Во-вторых: ему раньше казалось, что это просто книжка, где у всех всё хорошо, но нет. Святые прошлого совершали ошибки, убивали, грешили — и Бог прощал их. Однажды Арсений даже написал в письме: «Иногда складывается впечатление, что в этом нет никакого смысла. Я могу всю жизнь пить, бить, убивать и грешить — и только перед смертью покаяться, а после попасть в рай. А какой-нибудь праведник, который жил по совести, но не знал Бога, попадёт в ад». И только отправив конверт, он понял, что совершил глупость, написав о таком прямо. Однако ничего страшного не случилось: по возвращении они с Антоном жарко дискутировали на эту тему. Это оказалось особенно приятным времяпрепровождением. Так понемногу Арсений раскрывался перед кем-то, делясь личным. К маю 1955 года, с трудом преодолев все Царства, Арсений дошёл до Псалтыря. Антон часто цитировал эту книгу, считая её самой лирической.

***

Никита Сергеевич ругал Нинку за то, что та пыталась утрамбовать всю квартиру в маленькие чемоданчики. — А кипятильник тебе зачем? — спросил он, забрав прибор из рук хозяйки. — Как зачем? — уперев руки в боки, ответила Нина. — А если чаю захочется в поезде? — Нальют. Не глупи. Там есть чайники, — положил он кипятильник на стол. — Мы всего на неделю. Нина поджала губы, но спорить не стала и вышла из кухни. Однако в голове уже держала фразу: «Я же тебе говорила», — на тот случай, когда Никита захочет чайку на сон грядущий, а вскипятить воду будет нечем. — Сумасшедший дом! — промассировав виски, сказал он вслед уходящей фигуре. — Арсений, пока меня не будет эту неделю, присмотри за всем. Он пожевал губу. — Ты же знаешь, я не могу никому доверять. Держи ухо востро. — Конечно. Это была необходимая поездка. Западная Германия вступила в НАТО в разгар Холодной войны — этого нельзя было допустить. Оттого и было принято решение ехать в Варшаву, чтобы выступить против капиталистической коалиции. Но если бы Арсений знал, что эта поездка станет началом конца, он ни за что не допустил бы, чтобы та розовощёкая Елена в ситцевом голубом платье отправилась в Польшу, что украдкой следила за их разговором.