Если хочешь выжить — первым бей
9 апреля 2024 г., 07:10
Вернувшись тем утром обратно — днем идти было легче, хоть и с отяжелевшим Княжичем, который все цеплялся за него, засыпая на ходу — Горшок решил: надо уходить. И уходить срочно. Оставаться в такой опасной близости от леса после того, что с ними приключилось, было по меньшей мере неразумно. Это сейчас эта тварь затаилась то ли потому что день, то ли из-за ранения своего, которое ей причинили они с Княжичем. Но вскоре — в этом можно было не сомневаться — она оклемается. И что тогда будет, даже представить страшно. Горшок рисковать не хотел.
Однако как уйдешь срочно? Были бы они вдвоем… хотя даже и вдвоем далеко бы они не ушли. Княжич плохо себя чувствовал и был готов, кажется, вырубиться под первой же показавшейся удобной сосной, вис на нем, пока они тащились обратно, и еле-еле переставлял ноги. Да и сам Горшок, если уж быть с собой честным, был сильно вымотан. Вздремнуть-то ночью даже часок так и не довелось. Хотя себя-то уж с Княжичем сравнивать не стоило — у того вон, оказывается, какая причина была. Горшок ведь помнил, каким возвращался из леса Коготь и сколько после этого спал.
А все-таки новость о настоящей сущности новичка, чем больше он об этом думал, тем больше казалась ему поразительной. Чтобы такое совпадение: взамен Когтя Княжича забирал, а обмен, вишь ты, получился равноценным! Такого не бывает, если по уму рассуждать, тут невольно задумаешься о какой-то высшей силе, распоряжающейся судьбами, хоть Горшок уже давно и отвык думать, что таковой — если она вообще есть — есть какое-то дело до людей.
Он все поглядывал на Княжича по дороге, пытаясь усмотреть какие-то черты, по которым мог бы в теории понять, кто перед ним на самом деле — видел же он их в Когте! — но ничего разглядеть не мог. Княжич, кажется, замечал его взгляды, но ничего не говорил. Он вообще все больше отмалчивался, даже когда Горшок попробовал его подробнее расспросить, а что и почему. То ли говорить ему было больно, то ли просто устал, но отвечал он вяло, неохотно, негромко и заторможенно, и в конце концов Горшок отстал от него, рассудив, что времени на расспросы у него будет и потом предостаточно.
А все-таки это было поразительно. Во-первых, Горшок впервые видел оборотня в его волчьем обличье. Зрелище это было… впечатляющее. Он все прокручивал те несколько мгновений возле землянки у себя в голове и с каждым разом припоминал все больше деталей. И все вместе они казались ему такими же интересными и вдохновляющими, как когда-то давно при первом знакомстве с Когтем, когда он узнал, что так вообще бывает. Хотелось столько всего выспросить у Княжича, столько всего узнать, но приходилось себя сдерживать.
Во-вторых, сам факт того, что именно этот человек в итоге оказался тем, кого Горшок привык уважать, кем он и сам когда-то мечтал стать. Хрупкий на вид, тонкий и чересчур красивый для разбойника — но в самый раз для княжича — юноша и вдруг оборотень! В голове у Горшка оно плохо сочеталось. Но клыки и оскаленную пасть тогда на поляне он видел вполне отчетливо, а глазам своим он привык доверять.
Однако несмотря на всю удивительность этого открытия, он не стал сразу по возвращении в лагерь делиться им ни с кем. И хоть их вид у успевших проснуться товарищей — вернулись-то они, когда солнце уже поднялось достаточно высоко — вызвал вопросы, Горшок отмахнулся от всего и всех и, кое-как добравшись до одного из домиков, сбросил уже никакущего Княжича, сам завалился рядом и тут же отрубился крепким сном человека, натерпевшегося неприятностей и вот оказавшегося, наконец, в безопасном месте.
И потом все было как-то не до этого. Пробуждение случилось совсем не нежное, Балу растолкал его через несколько часов, когда некоторые парни с чего-то устроили серьезную драку, пришлось с ними разбираться, чего Горшок совсем не умел. Еще и спросонья, когда голова не соображала. Только проснувшись, он, не задумываясь, рассудил их по-своему, по-дружески мягко, а не так, как-то сделал бы Коготь. Привычная, казалось бы, за последнее время мысль «а как бы сделал Коготь?» не посетила его голову в этот момент, как, впрочем, и другие мысли, о чем он позднее пожалел. Он спустил парням все с рук, не став вникать в их проблемы, выслушав, из-за чего состоялась драка, и поняв, что они уже сами разобрались, он отмахнулся, решив, что они сами уже все выяснили.
Тем более его в этот момент куда больше беспокоил другой вопрос, поэтому, кое-как разобравшись с парнями, пока все — ну, или почти все, Княжича он не считал — не разбрелись снова кто куда, он озаботился совсем другим: озвучил наконец зревшее в нем и ранее, но теперь превратившееся в уверенность решение уходить. Парни в этом его единогласно поддержали, но, когда пришло время решать куда, тут уже появились разногласия. Некоторые считали, как и он, что уходить надо в крупные деревни, переждать возможные проблемы среди людей, на каких-никаких готовых харчах, а другие были против этого, полагая, что сейчас самое время вернуться к разбою. И эти парни были явно недовольны, когда он категорически им отказал. Но возмущаться, по крайней мере вслух, не стали.
О Княжиче он вспомнил после, когда пошел умываться в попытке проснуться после дневного сна. За ним увязался Балу и принялся ненавязчиво выспрашивать, почему это они пришли с новичком сегодня из леса вместе, почему в таком виде и что там делали. Горшок от его вопросов растерялся, пробурчал что-то невразумительное вроде «да там, это самое, долгая история» и поспешил от Балу отвязаться. Балу посмотрел на него внимательно и отстал.
Зато неожиданно огорошил неправильными выводами брат. Заикаясь сильнее обычного — он всегда заикался сильнее, когда испытывал какие-то сильные чувства, будь то злость или страх, или еще что-нибудь — он возмутил его своим хмуро брошенным:
— Т-ты вместо т-того, чтобы развлекаться н-ночь на пролет со своим зазнобой, лучше бы д-думал, как нам дальше быть.
Горшок даже на время дар речи потерял, а потом разразился на него долгим громким и путанным возмущением. Как только можно было подумать, что они с Княжичем?.. И разве должен уже о таком меньшой братишка думать? Сколько лет-то ему? Тут Горшок вспомнил, что брат, которого он все еще считал маленьким, вообще-то был уже здоровым парнем. Это его немного смутило, но возмущаться он не прекратил. То, что Княжич — ведомый, вовсе не значило, что Горшок обязательно должен был с ним развлекаться. Это все ерунда, и хоть тот, без сомнения, красивый и все такое, но нельзя же только одним местом, с ним общаясь, думать!
Горшок бы, наверное, тут же и вывалил настоящую причину, почему они оказались на целую ночь в лесу вдвоем, но брат поспешил ретироваться, скрываясь от его потока речи. И Горшок, заметив это, смолчал. Ему в этот момент пришла в голову мысль, что прежде чем рассказывать о случившемся другим, стоит обсудить это сначала с самим Княжичем. Что он и сделал, когда тот наконец проснулся.
Горшок вернулся туда, где они оба отрубились, и какое-то время сидел рядом, разглядывая. Растрепавшиеся светлые волосы, бледные, впавшие за последние недели щеки, поношенный, по сравнению с тем, что было в первую встречу, вид. Княжич спал, подложив ладонь под щеку, на боку, подтянув колени к груди. При желании Горшок мог бы сделать с ним сейчас все, что захочется: убить, избить, связать, любым другим способом обезвредить. Или чего похуже, что-то из того, о чем, наверное, думал брат. Но хотелось только прикрыть его чем-нибудь теплым и подождать, пока проснется.
Долго ждать не пришлось. Вскоре, видимо, как все звери почувствовав его взгляд, Княжич проснулся. Сначала сбилось его дыхание, перестав быть ровным, потом затрепетали ресницы, и вот он уставился мутным взглядом на сидевшего прямо перед ним Горшка. Вот взгляд сделался осознанным, и он вскинулся, кажется, чего-то испугавшись, ожидая подвоха. Горшок не пошевелился, и тот немного успокоился, глядя тем не менее на него напряженно.
Тогда-то он и заговорил с ним о том, что его беспокоило. И странное дело с ним, с почти незнакомым по сути парнем, которого он до вчерашнего дня подозревал во всевозможных плохих вещах, говорить оказалось значительно проще, чем со всеми товарищами-разбойниками, которых он знал не один год. С ним получалось будто… выражать мысли яснее? Передавать их ему прямо так, минуя слова? С ним рядом и голова начинала лучше работать, и язык.
— Не надо говорить. Пожалуйста, — сказал Княжич, выслушав его.
— Так это самое. Парни все равно всё поймут, если ты каждую луну уходить будешь. Коготь же так же делал.
— Ну поймут и поймут. Но обсуждать не надо, пожалуйста.
Тон его звучал напряженно, он словно бы и не рад был всему этому. Горшок и раньше заметил это за ним, пока они шли по лесу, тот словно досадовал на себя за что-то, думал все о чем-то. И то, как тогда, сразу после превращения он отреагировал. Он явно не любил в себе свою природу, считал ее чем-то плохим. И хотя Горшок знал, что обычные люди так и реагируют на такие вещи, что поэтому-то Когтя так боялись на много верст окрест, сам не мог так же.
Однако Княжича теперь переубеждать не стал, пожал плечами, потому как не его это дело. Только напомнил ему, чтобы предупреждал в следующий раз, если что-то подобное опять будет, да сказал, что они уходят. Княжич выдохнул, как будто успокоившись, и кивнул.
Ушли они с заимки, к сожалению, не в тот же день. Оставаться в такой близости от леса после всего, что там случилось, было опасно, но собраться разом и уйти не получилось. Во-первых, пришлось решать, что делать со стариками. Те неожиданно заявили, что оставаться тут не хотят и попросили, чтобы они сопроводили их к другим людям. «Когтя ж нет, кто нас оберегать теперь будет?», — спросили они, и Горшок, заявивший возмущенно «а мы на что?», тем не менее был с ними согласен. Вчерашний опыт показал, что ему до Когтя, умевшего с лесом найти общий язык, было еще далеко.
Вместе со стариками собралась уходить и Машка. Точнее, не вместе с ними, но, узнав, что они покидают это место, она обрадовалась и первым же делом объявила Горшку, что тоже тут не останется. Все трое прожили тут не один день и даже не две недели и, чтобы собраться, им понадобилось куда больше времени. Их пришлось ждать.
Вот тут-то случилось во-вторых, существенно задержавшее их всех: пока они ждали, почти на неделю дорогу им перекрыла разразившаяся жуткая непогода. Начиналось все вполне мирно, просто небо заволокло тучами, пошел дождь — совсем не весенний, мелкий, этакая липкая холодная осенняя взвесь — но наутро резко похолодало, поднялся сильный ветер, тот принес с собой какой-то мусор, принялся хлестать усилившимся дождем. Высовывать носа из-за стен не хотелось совершенно, и хоть это все равно так или иначе приходилось делать, хотелось как можно быстрее оказаться хотя бы снова под крышей. Было слышно, как из-за ветра и непрекращающегося дождя где-то в лесу стали падать и ломаться деревья. Землю размывало, корни оголялись, под тяжестью влаги ветки и стволы гнулись и перевешивали сами себя, что и приводило к их падению. Пройти, наверное, там, где раньше были нахоженные тропы, теперь будет невозможно. В этом им пришлось вскоре убедиться, когда, все-таки собравшись, дождавшись, пока хоть немного распогодится, они отправились, наконец, в путь. Лес словно специально усложнял им дорогу. Приходилось искать обход через образовавшиеся завалы, через небольшие болотца, появившиеся там, где раскисла земля. Это занимало время.
Горшка это волновало. Его волновало то, что они сильно задержались, что та тварь, что напала на них с Княжичем в лесу, уже успела прийти в себя достаточно и поправиться после полученных ранений. Что ей те ранения? Он выстрелил в нее в упор, а она встала и… Нет, такая только разозлится. Ее каким-то другим способом надо. А пока придумается тот способ, пока они придумают, как его осуществить… Горшок переживал, что они не сумеют или не успеют. Но несмотря на то, что до Белого Ключа, куда они собирались, путь был неблизкий, а с учётом всего, что тормозило их, еще и жутко долгий, добрались они относительно без происшествий, и хотя бы на время теперь можно было расслабиться.
Белый Ключ, в отличие от той же Быстринки, был большим многолюдным местом, в котором было все, даже постоялый двор. Деревня эта расположилась в стороне от большака, на излучине реки, заглядывающей в эти края с севера и исчезающей на юго-востоке. По реке этой многие года уже ходили лодки, а иногда даже целые корабли, везущие совершенно различные вещи, новости и людей. Иногда даже очень небедных. Но Коготь давно уже сказал: «Мы на воде не хозяева, а в Белом Ключе гости», и поэтому они никогда не трогали тех, кто проходил на своих суднах мимо. От них все равно не убудет, ведь по реке невозможно было пройти из той в ту сторону, в которую в большинстве случаев было надо большей части людей. Не зря же многие десятилетия, а может, и столетия назад проложен был через лес большак.
В Белый Ключ они приходили редко. Он был слишком далеко от их обычных мест обитания, в нем было слишком много людей, с которыми у них могли бы возникнуть разногласия — или когда-то давно уже возникали — и в нем надо было платить. Платить им часто было нечем. И хотя им часто разрешалось оставаться и питаться где бы то ни было в долг, долги все равно надо было отдавать, а иначе веры их словам никакой в будущем не будет.
Сейчас им ничего другого не оставалось, кроме как задолжать. У многих парней это вызвало недовольство, они полагали, что гораздо разумнее было бы вернуться на дорогу, побить княжеских солдат, если те там еще остались, и вернуть все в привычное русло. Горшок и сам отчасти бы хотел этого, но, во-первых, понимал, что так просто они этого не сделают, а во-вторых, испытывал страх, оставаясь в лесу. Зря, что ли, он погнал ребят через мокрые холодные грязные буреломы? Белый Ключ по крайней мере был окружен распаханными полями, рядом протекала река, и если угроза из леса действительно существовала, здесь она их достать бы не смогла. А долги что? Их отдать можно. Сколь бы неприятным делом это ни было, это было по крайней мере лучше, чем лишиться своих жизней.
Оказываясь здесь, останавливались они всегда в одном и том же месте: на постоялом дворе. У здешнего хозяина было к ним что-то вроде доверия, он всегда готов был выделить им комнаты или, если таковых было немного, хоть какое-то место, всегда готов был угостить. Хотя, конечно, поступал он так вовсе не из большой к ним любви, а скорее из-за страха. Как бы то ни было, теперь это им было на руку. Тем более что, как быстро выяснилось, проезжего народу в деревне нынче было немного, места, напротив, предостаточно на всех, а значит, и не принять их причины не было. То же, конечно, понял и хозяин двора. Не сразу он сообразил только то, что платить ему тут же никто не собирается, да было уже поздно. Они уже плотно обосновались и уходить никуда не думали.
Дни, когда они оказывались в местах, где все можно было купить, всегда превращались в дни беспросветного пьянства. Каждый был не дурак приложиться к чему-нибудь хмельному. В этот раз, например, Горшку это было необходимо практически жизненно, чтобы забыть, чтобы изгнать из головы и из памяти ту ночь. Он и в обычные дни был горазд выпить, если было что. Так повелось уже давно, с тех самых пор, когда он впервые попробовал это чудо-снадобье, делающее голову пустой, а жизнь легкой. Но теперь напиться хотелось во много раз сильнее. Возможно поэтому он и выбрал пойти сюда. Как бы то ни было, пить они все начали, как только оказались на постоялом дворе и разрешили вопрос со своим проживанием. Чтобы дни слились в один, лишились четких границ, голова сделалась мутной, а проблемы — надуманные или нет — растаяли и исчезли.
***
Андрею, раньше не выходившему почти за пределы крома, теперь было чем заняться. Он с большим интересом разглядывал места, мимо которых они пробирались — и где он хотел, но не сумел пройти волком — с нетерпением ожидал, когда они наконец смогут добраться к людям. Деревня, в которую Горшок уговорил своих товарищей отправиться, была первым достаточно большим местом обитания людей, в котором Андрею предстояло в своей жизни побывать. Но, к его большому сожалению, ничего такого уж интересного в ней не оказалось. Они вышли к ней с тына, потому что подходили со стороны леса, и эти задворки, окруженные двухаршинными заборами, сразу не показались ему дружелюбными. Затем налетели собаки. Никого словно не беспокоило, что те с диким лаем и злобой сопровождали их, стоило им чуть приблизиться к жилищам, но Андрея это очень нервировало. Для него это было лишним напоминанием о том, кто он есть. Ведь собаки так реагировали, в первую очередь, на него. Не будь его рядом, они бы побрехали немного, но после пары раз, когда их попытались бы отогнать, отстали и шумели издалека. А так… Андрей уже встречался с таким отношением к себе со стороны животных. Те боялись его и ненавидели, что его очень расстраивало, ведь он-то животных любил. Затем, так и сопровождаемые собаками, они всей ватагой добрались до большого двухэтажного дома почти на самом берегу реки, и Андрей понял: это и была единственная причина, почему они вообще сюда пошли. Ведь кроме этого дома, в деревне не оказалось совершенно ничего любопытного. Все деревенские улочки, которые, кстати, так же размыло дождем, как и тропы в лесу, превратив их в грязное болото, вели вниз по склону, к берегу реки. Все остальные дома были посеревшими от солнца и времени избами, с кое-где виднеющимися натянутыми рыболовными сетями или лодками, которые местные, опасаясь за их сохранность, с началом непогоды сочли за лучшее убрать себе во дворы. А дом этот большой с криво выведенной надписью «Голодная щука» на подвешенной возле входа вывеске — ей явно не хватало изображения непосредственно щуки, которая бы могла наглядно объяснить неграмотным, что здесь к чему — единственный и привлекал к себе внимание, и вызывал желание поотираться в нем подольше. Казалось, он был настоящим сосредоточием жизни в этом унылом поселении. В частности для Андрея постой здесь означал возможность снова ощутить нормальную человеческую жизнь, так что все-таки оказаться здесь было хорошо. Здесь по крайней мере была еда. После полнолуния, когда просыпается в нутре нечеловеческий жуткий голод, нормально поесть ему так и не довелось, потому что было нечего, и все прошедшие дни он ощущал отголоски того голода. И вот, наконец, появилась возможность его заглушить. Другие, впрочем, принялись заглушать совсем не голод. К вечеру того дня, когда они пришли сюда, почти все успели хорошенько надраться щедро предоставленными хозяином двора хмельными напитками. Андрей после того случая с побегом, опьянением и собственным обращением к напиткам такого рода относился с большой опаской и недоверием, поэтому старательно избегал их снова пробовать. Но долго избегать не получилось, конечно же. Вечером того же дня один из парней все-таки до него докопался, а почему это он не пьет, замышляет что-то или что, и чуть не силой влил ему в рот пойло из своей кружки. Андрею пришлось его проглотить, чтобы потом со страхом ждать, чем это для него может обернуться в этот раз. Но ничего не случилось. Его никто никуда не потащил, никто не стал обижать, не произошло никаких непредвиденных нападений, он даже почти не ощутил крепость выпитого. Оно отдалось лишь появившейся в голове легкостью, а в остальном все было в порядке. Совсем не как в тот раз. Кажется, новая жизнь действительно была новой во всем. Он даже рискнул попробовать еще, и ему понравилось. Наконец-то он мог быть таким как все, веселиться вместе со всеми, пить вместе. Пора было наверстывать то, что он в своей жизни упустил. Ночью, после того, как он, наверстав-таки, пытался закидать тем, что подворачивалось под руку, пытавшегося согнать его с насиженного места Рябчика, естественно, при этом безбожно промахиваясь, ему напомнили, что, как бы он ни старался, влиться так уж просто и быстро у него не получится. Чья-то сильная рука выдернула его все-таки со столь старательно оберегаемого местечка, скрутила его, когда он стал вырываться, что впрочем не помешало ему извернуться и вцепиться в нее зубами. Обладатель руки при этом охнул и под громкий смех товарищей разразился витиеватой бранью, но не выпустил, лишь злее подтолкнул к выходу. Скрюченному Андрею не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Они вывалились на улицу вместе. Ночной воздух показался очень холодным после натопленного и надышанного помещения. Пахло сыростью и рыбой, гниющими на берегу водорослями. В них и толкнул его тот, кто его вытащил, заставляя склониться к самой воде. — Ты если пить не умеешь, блин, не берись, е-мое, — ругался этот человек, пока плескал ему холодной водой в лицо. Андрей отфыркивался и пытался увернуться, чувствуя, как стремительно выветривается из головы поселившийся там туман. Освободиться получилось только тогда, когда человек сам его отпустил. Он тут же откинулся назад, пытаясь стереть лишнюю воду с лица. Мокрые волосы липли ко лбу и вискам, с них тоже текла вода. Горшок — а это были именно он — присел рядом, сосредоточенно разглядывая укушенную руку. Затем сунул ее в реку с крайне озабоченным видом. Андрею стало одновременно смешно и обидно. — Ну все, — сказал он с как можно большей серьезностью, зачесывая пальцами мокрые волосы назад, — теперь ты точно умрешь. Горшок кинул на него странный взгляд и продолжил полоскать ранку в реке. Андрей понаблюдал за ним без особого интереса и откинул голову назад, вдыхая ночной прохладный воздух. Все-таки выбраться из четырех стен, в которых с десяток вонючих парней напивались как проклятые, было хорошим решением, несмотря на то, что пришло оно не в его голову. Было тихо. За исключением веселящихся в доме за спиной товарищей, да бормочущего что-то о распускающих зубы недоумках Горшка, не было слышно ничего, кроме легко плеска воды, неспешно движущейся куда-то дальше, мимо. Небо над головой было высоким и чистым, ярко горели звезды да молодой, недавно народившийся месяц. — Когда месяц только-только появляется на свет, — проговорил Андрей негромко, неожиданно для себя решив озвучить пришедшую в голову мысль, — он очень, очень голоден. Он выползает из своей норы, в которой родился, оглядывается кругом и начинает охотиться. Выбор у него небогатый, только звезды, а они маленькие и жесткие и жуть какие невкусные. Но он их поедает одну за другой и с каждой ночью становится все толще, пока совсем не лопается. В завершении внезапной истории луны, Андрей сделал губами «чпок!», должный показать, как именно погибает луна, и кинул быстрый взгляд на замолчавшего, когда он заговорил, Горшка. Тот отвлекся от своей руки и тоже теперь смотрел на небо. Он хмурил свои выдающиеся брови, и отчего-то Андрей залюбовался им в этот момент. — А новые луны берутся из ошметков старой лопнувшей? — спросил Горшок так, что Андрей едва удержался от того, чтобы глупо хихикнуть. — Совершенно верно, — кивнул он вместо этого как знаток. — Ошметки разлетаются в разные стороны, и некоторые из них падают на благоприятную почву. Там они приживаются, и из них получается новый месяц. Он отпочковывается от корешка, на котором получился, и отправляется в небо, а затем все повторяется. С последним сказанным словом повисло глубокомысленное молчание. Горшок, посапывая и придерживая больную руку, смотрел в небо, Андрей смотрел на него. Ему сделалось немного совестно, что он укусил его совсем как дикое животное какое-то. Захотелось чем-то помочь. Неожиданно Горшок усмехнулся, и Андрей сморгнул, прогоняя непрошенное желание податься ближе и подуть ему на ранку. — Здорово ты брешешь, заслушаться можно, — улыбнулся атаман вполне искренне, демонстрируя прореху между зубами. — Не знал бы, как оно на самом деле, может даже поверил бы. Это оборотничьи сказки какие-то или что? — Обижаешь. В этой истории все моя выдумка от первого до последнего слова. Горшок рассмеялся и легонько стукнул его кулаком в плечо. Андрей улыбнулся ему несмело в ответ. Помолчали немного. Сам не зная зачем, Андрей добавил уже другим, серьезным тоном: — А вот что мне на самом деле умные люди рассказывали, так это то, что если поранишься до крови, надо прози… прода… профи… обработать, короче. То есть залить ранку вином, например. Саша действительно что-то такое говорил, но Андрей не очень внимательно слушал, думая, что ему это в жизни никогда не пригодится. Теперь вот вспоминалось, хотя он не мог сказать, правильно или нет, и потому слегка досадовал. Горшок фыркнул. — Я вино лучше внутрь залью. А царапина твоя сама заживет. Зачем зря переводить хорошее? — И это меня-то ты ещё отчитываешь, чтоб не пил? В реке вон полоскал, — Андрей постарался вложить всю укоризну, на которую был способен, в брошенный на Горшка взгляд. — Так я-то пить умею, — хмыкнул тот. А потом почему-то погрустнел и тут же озвучил причину своей грусти: — Нихрена это, правда, не помогает. Хотел вот напиться — не вышло! А я забыть хотел… то. Понимаешь, да? Он заглянул Андрею в глаза, словно силясь мысленно передать, что имел в виду, не называя это. Называть, впрочем, было и не нужно — Андрей понял. Они не разговаривали с Горшком по поводу этой твари из леса, будто если они будут делать вид, что ее не было и все это лишь плод их воображения, то ее на самом деле не было. Но дело-то в том, что она была, и они оба ее видели. И оба запомнили. — Вот как у тебя это получилось, а? — продолжил Горшок, по-щенячьи глядя на него. Андрей одним движением брови спросил «что?», и тот поспешил пояснить: — Забыть. Ты, блин, ведешь себя так… — он на мгновение замолчал, кажется, пытаясь подобрать слова, — мне из-за тебя кажется, что я правда все придумал, и ничего на самом деле не было. Андрей помолчал, не зная, как объяснить, что человек не может вечно удивляться чему-то неизвестному и страшному, особенно если с недавных пор вообще все, что его окружало, было именно таким — неизвестным и страшным. Для него встреча с не-дедом в лесу встала в один ряд с нападением разбойников. Станешь тут о нечисти лесной беспокоиться, когда вся жизнь шиворот-навыворот повернулась? — Да че ты паришься, — улыбнулся он Горшку, решив не пытаться это объяснять. — Даже если выдумал — ну и что? Все мы, — Андрей покрутил ладонью у виска в характерном жесте, — не в своем уме. Горшок снова фыркнул и отвернулся. Андрей пожалел на мгновение, что не попытался даже сказать что-то такое, от чего бы тому перестало быть так тягостно. Но потом вспомнил, что никто из разбойников не очень-то стремился его жалеть, и промолчал. Горшок проявил, конечно, какие-то чудеса понимания относительно его ситуации, напомнив ему на какое-то время даже оставленного Сашу, однако в остальном так и остался Горшком. — Слушай, — нарушил повисшую между ними на какое-то время тишину тот, когда Андрей стал подумывать о том, чтобы вернуться уже обратно в помещение и, может быть, пойти спать. После спокойных посиделок на берегу, рядом с тепло пахнущим Горшком он ощутил, как на него навалилась усталость. — Я тут подумал, знаешь, что… Он замялся, то ли подбирая слова, то ли решая, каким тоном сказать, что хотел. Андрей подтолкнул его вопросом: — Что? — Я, наверное, сам тебя учить буду. Я имею в виду… у Балу ты чего-то… ну сам понимаешь… успехов не делаешь. Я сам хочу посмотреть, чтоб ты это самое. Стал лучше, понимаешь, да? Строго говоря, Андрею было все равно, кто будет его колотить, пока он будет безуспешно пытаться запомнить то, что ему неинтересно. Уходя с разбойниками он ведь не особо хотел учиться сражаться или что-то вроде этого. Он хотел избавиться от оков, наложенных на его жизнь его семьей и происхождением. А учиться… учиться он не любил. Но из опыта при этом знал, что с учителем можно и подружиться. Горшок… был ему отчасти интересен, хоть он и не был уверен интересен он ему в ответ или нет. Хотелось верить, что да. Поэтому он пожал плечом. — Как скажешь, атаман, — кинул быстрый взгляд на него и счел за нужное добавить: — А ранку все-таки обработай. Горшок снова заулыбался. Приятная у него улыбка, отметил Андрей про себя, несмотря на недостающие зубы. С человеком с такой улыбкой, может, и время приятно будет провести тоже. Даже если ничем хорошим или интересным они заниматься не будут. Тот хлопнул его по плечу и подвел итог: — Договорились. Сегодня потрачу доброе вино на всякую ерунду, а завтра начнем делать из тебя человека.***
Назавтра, конечно, начали они не с утра. Проснулись-то оба хорошо что к обеду, куда там тренироваться! Но стоило им расходиться, опохмелиться — Андрей тоже попробовал, несмотря на то, что по-прежнему ожидал подвоха от хмельных напитков — прийти в себя и заняться, наконец, делом, как оно, это самое дело пошло хорошо. — Вот тебе первый урок, — с важным видом говорил ему Горшок, расхаживая туда-сюда, пока Андрей сидел на колоде для колки дров, все еще не до конца вернувшись к обычному бойкому состоянию ума, — это самое важное правило любого боя: если хочешь выжить, ты должен бить первым. — Если я хочу выжить, — скептически приподнял бровь Андрей, — я буду учиться быстро бегать, чтобы ни одна собака меня не догнала. Горшок слегка раздраженно мотнул головой. — Это второе важное правило, но первое в нашем деле важней! Мы же нападаем, нам же главное задеть. Ты же не будешь ждать, пока твой противник сообразит, что к чему? Не будешь! Напал, ударил, забрал, что тебе надо и только потом сбежал, понимаешь, да? — Ну, понимаю. — Вот, — Горшок поднял указательный палец вверх, — поэтому удар должен быть что надо! От него зависит получится или нет у тебя твое дело, зависит вообще все. Поэтому самое главное научиться бить, понимаешь? Андрей кивнул. Это, наверное, даже и ослу понятно. Горшка его кивок не устроил. — Давай, — подтолкнул он его к действию, неожиданно ухватив за локоть и рывком поднимая с колоды. — Напади на меня. Покажи, как ты с этим справляешься! Он быстро отскочил назад от поднявшегося Андрея, изготовившись защищаться. Андрей, глядя на него прекрасно понимал, что любой удар, который он попытается нанести, будет тут же не просто отражен — сметен этим человеком. Тот слишком большой и слишком сильный и ловкий, что он, Андрей может с ним сделать? Однако в душе все равно проснулся азарт: захотелось удивить это длинное чучело. Захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы тот сказал что-то вроде: «Вот это ты даешь! Молодец!» А Андрей бы улыбнулся так, мол, конечно, молодец, а ты как думал? Но стоило ему кинуться на атамана — без каких-либо ухищрений, прямо, просто занеся кулак — он, конечно же, скоро оказался на земле лицом. Горшок ловко перехватил его руку и сделал ему подсечку, опрокидывая без лишних затей. — Херово у тебя получается, — даже с каким-то сочувствием оценил он, отступая, чтобы Андрей мог подняться. Андрея обжег тон, которым он это сказал. Будто… будто это единственное, что вообще от Андрея можно было ожидать. Будто Горшок заранее был уверен, что он ни на что не способен. И так сильно ему захотелось доказать, что он не прав, что не долго думая, не тратя время на то, чтобы встать как нормальный человек, Андрей с четверенек взвился в прыжке, обхватил не ожидавшего этого Горшка за пояс руками и вместе с ним снова рухнул на землю. — Вот! — радостно закричал тот, оправившись от неожиданности и пытаясь выпутаться из обхвативших его рук. — Вот это было отлично! Есть же с чем работать, ну! И Андрей почувствовал как удовлетворение затопило все его существо. Отлично! Он сказал, это было отлично! А то все херово да херово. Он, Андрей, им еще покажет, на что он способен! И никто не будет говорить о нем со снисхождением и сочувствием, особенно Горшок. — Давай я тебе сейчас пару приемчиков еще покажу, да? — затараторил тот поднявшись. Он говорил еще что-то, говорил быстро, путанно и много, из-за чего Андрей с трудом улавливал его мысль — но все же улавливал — но самое главное, приводившее Андрея в восторг, было уже понятно: Андрей в его глазах больше не был таким уж безнадежным. — Ну так что, давай начнем уже, а?.. Заниматься они стали постоянно и подолгу. Но, к большому Андрееву сожалению, далеко не всегда ему удавалось все так легко и просто, как хотелось бы. По большей части, как Андрей и предполагал, занятия с Горшком мало чем отличались от занятий с Балу. Его все так же валяли по земле, оставляли ему синяки и больно били палкой, гордо именуемой тренировочным мечом. Однако теперь у этого словно появилась цель. Сам Андрей стал видеть во всем этом какой-то смысл. Пусть этот смысл заключался в том, что Андрею хотелось показать Горшку, что чему-то ему да удалось научиться и на что-то он все-таки способен, хотелось произвести впечатление, но он, смысл, все-таки был. Не то чтобы даже с наличием рвения к учению Андрей делал какие-то успехи. Похвалиться-то ему пока было особо нечем. Это неприятно кололо душу. Но Андрей утешал себя тем, что и вода камень точит, дай только время. И у него со временем все получится, зря, что ли, он такой способный и талантливый? У их занятий однако все же был один результат, правда, совсем не такой, на какой был расчет. Андрей не обманывался насчет того, как разбойники к нему относятся. Он не тешил себя глупыми надеждами, что они стали друзьями или вроде того. Часть из них под предводительством Косого с удовольствием пустила бы его на колбасу или использовала его как средство вымогательства денег у его отца, если бы только могли. Андрей постоянно замечал косые взгляды и слышал, как смолкали в его присутствии разговоры. Он принимал это как должное, потому что никому не дано в один момент из добычи сделаться добрым другом, для этого нужно сделать нечто такое, что бы доказало, что с ним можно иметь дело. Тот же Горшок, например, стал совсем иначе относиться к нему только тогда, когда они столкнулись с одной опасностью и справились с ней почти сообща. Но когда они с Горшком стали проводить много времени вместе, валяя друг друга — в основном Андрея, конечно — по земле в тренировочных драках, косых взглядов, неодобрения и недружелюбия со стороны все тех же парней сделалось в разы больше. Иногда Андрею даже казалось, что в его сторону вот-вот готовы плюнуть, но когда он поворачивался, ничего такого вроде как не было и в помине. Его это все жутко злило: он тут искренне старается, стал даже больше стараться, чем до этого, не желает им зла и всеми силами пытается быть им другом — хотя, если уж честно, они этого не заслуживали — а в ответ получает это? Да что он сделал-то им такого?! Конечно, вели себя так с ним далеко не все. Только несколько изначально враждебно настроенных дураков. Но это было неприятно. Самое неприятное, что в числе тех, кому он не нравился, почему-то был даже брат Горшка, Ягода. Когда Андрей понял это, был очень удивлен. Тот не держался в компании тех, кто невзлюбил его с первого взгляда, но и явной симпатии к нему не выказывал. Было больше похоже, что тот злится на него за что-то, только за что — непонятно. Гадать о причинах Андрей не стремился: копаться в чужих душах ему было неинтересно, захочет — скажет сам. А не скажет… ну что ж. В остальном же жизнь вроде начала налаживаться. И по большей части Андрей чувствовал себя по-настоящему… счастливым? Да, кажется, это действительно было счастье. И это чувство не могли омрачить никакие бандиты, недовольные его тренировками с их атаманом. Кто они такие, чтобы лишать его возможности радоваться каждому дню и всему происходящему? Их нелюбовь не стоила ничего, и Андрей не собирался на ней зацикливаться.***
Жизнь только начала налаживаться, когда это случилось. И ведь совсем ничего, что называется, не предвещало. Был самый обычный день из череды всех последних дней. Горшок поздно проснулся и выполз после завтрака погреться на солнышке. Погода была, конечно, не располагающая, чтобы греться — быстро бегущие по небу облака, то и дело скрывающие солнце, ветер, забирающийся под одежду — но все равно было что-то в том, чтобы сидеть на крыльце, мешая людям ходить, и щуриться на пробивающиеся периодически сквозь облака яркие солнечные лучи. Вместе с ветром откуда-то наносило цветущей черемухой. Горшок был не из тех людей, кто восхищается природой и ее красотой, но, когда благодаря ей становилось так хорошо на душе и спокойно, он не мог этого не оценить. Рядом, возле самого Горшковского плеча, стоял хозяин двора и встревоженно следил за расположившемся на стремянке Княжичем. Тому взбрело зачем-то в голову выпросить ее у него, а заодно и краски, чтобы что-то там сделать с вывеской. Горшок лениво поглядывал на его возню над головой, отмечая, каким довольным и сосредоточенным тот сделался. Стремянка опасно покачивалась периодически, норовя опрокинуться вместе с Княжичем и всеми его красками, но того это словно совсем не пугало. Все мозги, наверное, уже отбил на тренировках, чего ему еще бояться. Из дома показалась Маша. Она вытирала руки о передник, щека ее была измазана в муке. Она тоже жила тут, на постоялом дворе, помогала стряпухам на кухне в качестве оплаты своего проживания, почти не расставалась с Балу, воркуя и шушукаясь с ним по углам. Когда они добрались до Белого Ключа, притащив с собой двух стариков и одну девушку, не захотевших оставаться на прошлом месте и ищущих новое жилище, тем указали на один слегка покосившийся и просевший пустующий дом, прошлый хозяин которого скончался этой зимой в самые холода. Местные не стали его тогда хоронить, так и оставили в доме до весны, дожидаясь пока оттает земля, никому ведь не хотелось долбить лед ради одинокого деда. Ему ведь что? Полежит, подождет, в нетопленном доме в морозы что ему сделается. Ну, он-то дождался и закопали его даже раньше, чем тело, поддавшись теплу, начало разлагаться. Но мнительные соседи уже успели счесть дом проклятым, стали опасаться, что вовремя неупокоенный дед будет ходить по их души. А незваных гостей им было не жаль. Предложили им то, что самим было не надо, те и обрадовались. Про деда согласившимся на все старикам, конечно, никто рассказывать не стал. Эту историю позднее довелось услышать ребятам из банды на постоялом дворе. Но Маша, помогавшая тем, к кому успела привязаться, в доме том оставаться сразу не захотела, странно ей там было, если не сказать, страшно, она и вернулась быстренько к ним на постоялый двор, с тех пор так вместе с ними и оставалась рядом. Маша тоже посмотрела на балансирующего на качающейся стремянке Княжича и встревоженно нахмурилась. — Будь осторожней, Пуш! Пуш — это Пушистик, значит. Машка прозвала так Княжича совсем недавно, когда они вроде как сдружились. Пушистик, потому что волосы мягкие. Горшок понял это, когда застал их нечаянно в странной позе: сидевших рядышком, плечико к плечику, шушукающихся о чем-то, а Машка Княжичу еще рукой так шурх-шурх по голове, зарываясь пальцами в волосах. Он наорал тогда на них и разогнал по разным углам. Княжич не понял ничего, хмуро спрашивал потом, чего это он взбесился, и Горшок наплел ему что-то про то, что Маша с Балу, и нечего Княжичу с ней заигрывать, а сам не понимал: и правда, чего это он? Не его же Машка девушка, не ему и беситься. А сам все думал, слыша от Маши ее «Пушистик»: правда такие мягкие? — Не боись, — оторвавшись от малевания чего-то на вывеске, поиграл Княжич бровями, глядя на нее, — я парень опытный, не первый раз падать. — Слышь, опытный! Испортишь мне все, тебя вместо вывески повешу, — пригрозил ему хозяин. — Дядь Вань, — скорчил обиженную мордашку Княжич, — я ж знаю, что делаю. — Знает он. Горшок, давно он с вами ходит? Успели вы к нему привязаться, или я его могу, — он ударил кулаком в ладонь, показывая, что именно хотел бы сделать с таким помощником, — коли он мне все испортит? Горшок повел плечом и, не отвечая, приподнялся. Внимание его привлек новый гость, подошедший из-за угла по той же тропинке, по которой они сами здесь появились, и замерший, во все глаза глядя на стремянку и Княжича на ней. Человек был заросший и грязный, явно не один день блуждавший там, где люди бывают ох как нечасто. У него были черные волосы до плеч и такая же черная щетина, превращающаяся уже в самую настоящую бороду. За плечами был мешок, набитый чем-то тяжелым, а на поясе нож, не очень-то смахивающий на боевой. — Он не испортит, — хрипло ответил человек на вопрос Ивана, все также не в силах отвести взгляд. — Это же Андрюха. Андрюх!.. Княжич, при звуках его голоса вздрогнувший и чуть на самом деле не навернувшийся, стремительно развернулся всем телом, что было почти невозможно на вершине шаткой конструкции, на которой он сидел. Уставился на пару мгновений на окликнувшего его человека, а затем радостно заорал: — Сашка!***
— Нахрен он нам нужен? Толку нам от этого книгочея? Рысь поворошил вываленные из сумки на стол общего зала книги и поднял на Горшка глаза. Горшок кусал губы и думал. Человек, которого они обсуждали, стоял тут же и встревоженно наблюдал за небрежными движениями Рыся. Казалось, он был готов кинуться вперед, чтобы защитить свои книжки, отнять их и спрятать у себя на груди, как детей. Грудь у него была широкая, так просто не обхватить. И роста он был выдающегося. Горшок, будучи совсем не малорослым человеком, смотрел на него снизу вверх. Княжич, стоявший подле этого человека, казался на его фоне даже маленьким. Когда Княжич завопил и спрыгнул со стремянки навстречу тому, кого назвал «Сашкой», Горшок едва успел схватить его за предплечье, останавливая. Он и сам не знал, зачем это сделал, просто рефлексы сработали быстрее: незнакомец был чужаком, а от чужаков ничего хорошего он ждать не привык, в то время как Княжич… Княжич уже чужаком ему не казался, и его от незнакомца он неосознанно попытался уберечь. Княжич оглянулся на него, ничего не понимая, и руку попытался освободить, а Горшок, уже успевший сообразить, что ведет себя как-то странно, решил объяснить свое поведение немного иначе, рыкнув: «куда вперед атамана своего лезешь?», сам при этом внутренне сжимаясь от мысли, какой же он дурак, лучше бы вообще молчал. Но Княжич не обратил на его странное поведение вообще никакого внимания. Он повернулся, глянул на Горшка как-то отчаянно и воскликнул, словно совсем дураку пытался объяснить: — Это же друг мой, Сашка! Названный Сашкой шагнул вперед, кажется, желая что-то сказать или сделать, но замер, поймав Горшковский взгляд на него. — Я искал Андрея, — проговорил он медленно, подбирая слова, глядя Горшку в глаза. — Я его друг. И вот он стоял перед ними всеми, переживал за свои вещи, но разворачиваться и, поджав хвост, убегать не спешил. Княжич — Андрей? Горшок, не озаботившийся узнать раньше его имя и так и кликавший его все время Княжичем, прокатывал его на языке, пробуя — стоял рядом с ним, переживая за него, кажется, больше, чем когда-то переживал за себя. В душе при взгляде на него поднималось что-то нехорошее, обиженное. — На кой он нам? — повторил Рысь. — Ну, — дернул Горшок головой, — что ты смотришь? Отвечай. Видишь, люди интересуются. На кой нам еще одного бесполезного неумеху, княжеского прислужника с собой брать? Человек — Саша? очень не хотелось его так звать, даже мысленно, «Саша» это ведь о чем-то хорошем — едва заметно нахмурился, впрочем, кажется, стараясь делать это так, чтобы сильно не выдавать свое недовольство. — Я не неумеха. Я много чего могу. И князю я не прислужник. — В самом деле? — выступил вперед Косой, сложив руки на груди. Окружающие расступались перед ним, излучающим очевидную угрозу. Хозяин дома Иван, вернувшийся на всякий случай себе за стойку, с тревогой взглянул на него, очевидно, опасаясь за сохранность своего имущества, если вдруг вспыхнет драка. — Или, может быть, ты врешь? Я почему-то начинаю думать, что все это на самом деле связано. И ты, и вот он, — небрежный кивок в сторону Княжича. — Неспроста вы к нам прибились. Работаете вместе, хотите нас изничтожить изнутри. — Эй, погоди, — попробовал остановить его Горшок. Слышать из чужих уст свои собственные прошлые мысли отчего-то было неприятно. Хоть он и сам еще совсем недавно подозревал Княжича в чем-то похожем, теперь, после пережитого вместе в лесу, после начала каждодневных совместных занятий, ему совсем не хотелось, чтобы это было правдой. — А что? — только больше распалялся Косой. — Может, этот ему вправду помогает. Как вот он нас нашёл? Ушли мы далеко, найти нас не так просто должно быть. Не иначе как кто-то подсказывал ему, следы оставлял. И пока мы тут лясы точим, нас уже, может, окружили и скоро всех до одного перебьют! Среди парней пронесся ропот. Кое-кто принялся озираться, словно прямо сейчас из окон снаружи на них посыпятся стрелы. — Ты что совсем дурак, — сжал Княжич кулаки. Его оттопыренные уши, как отметил Горшок, при этом покраснели. — Во-первых, никто мне не помогал, я просто заблудился и сам сюда случайно вышел, — поспешно перебил готовую начаться ссору чужак. — Я и не к вам вовсе шел, а просто к людям, а что к вам вышел, так совпало. А во-вторых, что выходит из во-первых, никто вас не окружает, никто даже не знает, что вы здесь. — Ври больше! Как же мы тебе можем верить? — Доказать свои слова мне нечем, кроме того, что бы кто-то из вас огляделся кругом или прошел по тому пути, по которому я сам сюда пришел, и убедился, что за мной на самом деле никто не следовал. Но никто из вас скорее всего так делать не будет, поэтому я могу только дать вам честное слово, хотя сомневаюсь, что для вас мое слово что-то значит. — Еще бы! Ты нам честное слово, а потом раз — и князь, твой хозяин, нам свое правосудие. На слова воинственно настроенного Рыся одобрительно закивали. — Если бы отец был тут, — начал было Княжич угрюмо, но тот, кого он называл своим другом, снова не дал ему договорить. — Князя давно уже в этих краях нет. После трех дней безуспешного прочесывания округи он решил, что надо уходить. Он отправился дальше по пути своего следования к герцогу Визенбергскому, но не затем, зачем шел туда ранее, а за подмогой. Он собирался взять как можно большей людей и вернуться, чтобы найти своего сына и отомстить тем, кто вздумал его украсть. Я же отстал от них, потому что хотел найти Андрея сам. Я не верил, что он мог так просто позволить себя украсть. Он посмотрел на Княжича, и его взгляд поднял в душе Горшка что-то мутное, темное. Но новости, которые он принес, все же были важнее. Они, если они только были правдой, означали, что все их родные хлебные места сейчас свободны. Не было бы там еще той твари… Парни тоже уловили это в словах княжеского прислужника. Но для них княжеские воины на дороге были единственным препятствием, стоявшим между ними и возвращением обратно. Поэтому в то, что эти слова — правда, им хотелось верить, но было боязно. Поднялся гвалт, в котором ясно угадывалась мысль: если это правда, им пора возвращаться домой. Человек, принесший им эту весть, вертел головой, глядя то на одного, то на другого, и вид имел растерянный. — Зачем тебе говорить нам об этом, если это правда? — подал голос Балу, стоявший по правую руку от Горшка. Каким-то образом ему удалось спросить это хоть и негромко, но так, что слышно его было очень хорошо. Все время ранее он смотрел на пришедшего с неодобрительным подозрением, и Горшок, то и дело косившийся на друга, мнению которого привык доверять, все ждал, когда тот что-нибудь скажет. — Разве хозяин твой тебя по голове погладит, если ты нас предупредишь о его планах? — Князь мне не хозяин, — ответил человек несколько угрюмо. — Я работал на него, это правда, но потому что он платил мне деньги, а не потому что я поклялся ему служить, или что вы там думаете. И теперь я ушел от него. И нашел вас. И если я здесь… Я бы хотел быть с вами. После последних его слов снова поднялся такой шум, что различить, кто и что говорит, сделалось совершенно невозможно. Даже Иван, испугавшись, поспешил вставить свое слово, предупреждая их, чтобы они не устраивали здесь драк и если им надо дрались на заднем дворе. — То есть ты предаешь его, чтобы быть теперь с нами? — еще более презрительно, спросил у него Балу. — Я никого не предаю! — воскликнул он. — Я вообще только Андрея и искал, а раз он теперь с вами… — Понятно все, — буркнул Горшок. Буркнул себе под нос, слегка раздраженно, но словно по волшебству все стихли, прислушиваясь, ожидая, что он еще что-нибудь скажет. А что говорить он и сам хотел бы знать. По какой-то непонятной причине парень этот ему очень не нравился. Ситуация, случившаяся в свое время с Княжичем, повторялась. Но если тогда неприязнь к новичку была вызвана эмоциями от недавней потери, виной за смерть Когтя, которой невольной наградил Княжича Горшок, и по прошествии времени она, в момент встречи бывшая очень яркой, поблекла, растворилась, то в этом случае Горшку вроде даже не за что было парня не любить. Наоборот, парень молодец, к ним просился вместо того, чтобы хозяину своему — ведь что бы он там ни говорил, тот действительно был ему хозяином — пятки лизать. А вот поди ж ты. Не нравится и все тут. И не ему одному, похоже. — Горшок! — появился совсем рядом Косой. Заглянул в глаза и лицо его озарилось какой-то неприятной надеждой. — Может, раз они вместе хотят, того… давай их вместе и отправим в дальний путь? — В смысле? — Ну как. От Княжича все равно толку чуть, а этот… предателю доверять? Себе дороже. Он сначала одного, потом и нас тоже… Давай их, слушай, — он немного понизил голос, стараясь, кажется звучать убедительно, — свяжем и в реку? Пусть поплавают. Это же против всего, из-за чего мы вообще, ну… Нельзя таким, как они, с нами позволять быть. — Ты че дурак, что ли, совсем? — резко рыкнул на него Горшок так, что Косой даже отшатнулся. Но у Горшка в голове не укладывалось, как такое вообще можно было предложить, а потому все в душе восставало против такого. Как бы сильно не нравился ему этот Саша, поступать с ним так? И зачем? За что? Горшок этого не принимал. Он вообще не принимал такие методы. В этот момент он снова забыл о Когте и его методах, потому что был слишком возмущен поступившим предложением. — Никого мы связывать не будем! — Но не собираешься же ты и его к нам принимать? Если этот ренегат один раз переметнулся, кто поручится, что и второй, и третий раз он этого не сделает? Горшок увидел, как кто-то из парней кивнул, очевидно соглашаясь с таким доводом. Горшок и сам понимал, что доверять такому человеку — не лучшая идея, но это же не повод поступать с ним так! Да и кто сказал вообще, что он ему доверять собирался? Он такого точно не говорил. Хотя вот, например, взять того же Княжича. Тоже ведь казался так себе человеком, а на деле совсем даже ничего. — Строго говоря, — снова вставил свое слово обсуждаемый тоном, каким учителя поправляют нерадивых учеников, — если вам так угодно все-таки считать меня предателем, хотя объективно это не так, ренегат — не совсем подходящее ситуации слово. Это… — Саш, — неожиданно резковато перебил его Княжич, — помолчи, а? Тебя вообще никто не спрашивал. Его тон и его слова, а главное вид Саши — совсем растерянный, явно не ожидавший от Княжича чего-то такого — немного приободрили Горшка. Почему-то видеть и слышать это было приятно, и даже решение вставшей перед ними проблемы «что же делать с нежданным чужаком» начало маячить где-то вдали. Оставалось только выцепить его и озвучить. А Княжич тем временем продолжил, хотя его никто не спрашивал тоже: — Горшок, — сказал он, с полной серьезностью глядя на него. От тона его и взгляда, Горшок действительно подобрался, прислушался, — я ручаюсь за Сашу. Он надежный и совершенно точно не предаст. Ему можно доверять так же, как и мне. — О да, это о многом говорит! — не преминул заметить Косой. Горшок пропустил его замечание мимо ушей. Еще пару недель назад он бы сам первый посмеялся над Княжеской серьезностью таким же образом, но с тех пор что-то изменилось. Что-то хрупкое зародилось между ними после того происшествия в лесу, что-то, напоминающее… дружбу? И в основе его как ни странно лежало самое настоящее доверие, и, кажется, Княжич чувствовал то же самое, поэтому и сказал так. И оставить это без внимания?.. Горшок посмотрел на каждого участника спора. На хмурящегося Сашу, лицо которого ему совершенно не нравилось, на кривящего губы Косого и его розовеющий то ли от злости, то ли еще от чего шрамик на щеке, оставленный самим Горшком в их недавнем поединке. И, конечно, на Княжича. Тот смотрел на него в ответ прямо, открыто, ожидая ответа. И что-то было такое в его голубых глазах, что-то такое смелое, что становилось понятно: если Горшок будет неосторожен в своих словах, то потеряет его как своего товарища. И с большим удивлением он вдруг понял, что очень бы этого не хотел. Еще совсем-совсем недавно он бы только фыркнул, не раздумывая ни секунды, но теперь… — Зачем мы вообще, — начал он медленно, подбирая слова, — говорим о доверии и всем вот этом. Совсем же не обязательно сразу, ну, кидаться в пекло или че там, ну, вы понимаете, в общем, да? Он, — Горшок кивнул в сторону со всем вниманием его слушающего чужака, — человек вольный, куда хочет, туда и идет, что мы ему запрещать, что ли, будем? Он не с нами, мы не с ним, и кто мы ему такие, чтобы запрещать куда-то там идти и что-то там делать? Вот пусть что хочет, то и делает. Мы же, это самое. Ну за это и боремся, да? Чтоб каждый что хотел, то и делал, чтобы у каждого была своего рода своя собственная власть, да? И чтобы все были вроде как равны и никто ровнее, чтобы можно было разделить, ну, это самое, между всеми. Горшок перехватил побольше воздуха, потому что выпалил предыдущую речь на одном дыхании. Начав говорить медленно, вдумчиво, чтобы только не обидеть ни Княжича, которого очень не хотелось пока терять, ни парней, явно не испытывающих особого желания брататься с тем, кто работал не на кого-нибудь, а на самого князя, он в итоге подхватил волну и на самом деле увлекся вытекающими из собственного рта мыслями. Когда-то давно он действительно вдохновился этими или подобными идеями, услышав их от Когтя, подхватил их и принялся помогать ему в построении того идеального мира, который вырисовывался, если на самом деле им следовать. Периодически он забывал про них, озабочиваясь насущным, но затем что-то происходило, и он вспоминал вновь. И уж тогда он мог говорить и думать об этом часами. Но никто, к сожалению, его в этом не поддерживал. — Ой, ясно, — многозначительно сказал, как сплюнул Косой. Горшок, уже мысленно разогнавшийся очень-очень далеко, моргнул, с трудом возвращаясь к делу. — Можешь не продолжать. Стараясь принять решение, которое бы устроило всех, он все-таки, кажется, сделал неправильный выбор. На лице Косого — и не только на его лице — явственно проступало разочарование. Но почему? Что им не так? — Так что в итоге? — попытался обобщить Балу, возвращая его на землю. — Он не с нами? Но мы его не трогаем, так? — Да, — чуть заторможенно отозвался Горшок. Затем наткнулся взгляд друга и решил все-таки пояснить: — Не с нами и не трогаем. — Вот и славненько, — заключил он. — Значит, просто гость. Дядь Вань, — обернулся он назад, обращаясь к хозяину за стойкой, — твой. Тот кивнул, но как-то испуганно. — Ладно. Допустим, — медленно согласился Косой. — Но, если он не соврал, выходит, мы возвращаемся? — Нет! — поспешно и громко отрезал Горшок. — Почему это? Путь открыт. Или ты все же ему не веришь? — Не в этом дело. Но мы остаемся здесь. Никуда не идем. — Это просто смешно, — недовольно пробормотал себе под нос Косой. — Что? — Горшок не хотел оставаться в непонимании, а почему это то, что он посчитал хорошим решением, кому-то таким не казалось. Но объяснять ему никто ничего не хотел. — Что? Я ничего не говорил. Говорю, хорошо атаман, как скажешь. Косой улыбнулся ненатурально и хлопнул его о плечу. И все: и его слова, и его поведение — оставляли Горшка со странным чувством неправильности. Будто что-то слишком сильно пошло не так, но это настолько громадное «не так», что охватить его одним взглядом невозможно. Но как понять почему? Он же сделал все правильно? Горшок невольно кинул взгляд на чужака-Сашу, участь которого так и осталась сегодня его собственной заботой, и вместе с ним его взгляд упал и на Княжича. И вопросы о правильности принятого решения мигом вылетели из головы. Потому что Княжич был доволен. Он улыбался совершенно искренне, и от его улыбки делалось тепло. Нет, решил Горшок, что бы Косой там себе не думал, нельзя было поступить иначе.***
Однако с последствиям выбора все равно пришлось считаться. Косой, Рысь и еще несколько ребят, бывших несогласными с его решением, не думали молча принимать то, что им было сказано. Очень скоро он заметил, что что-то с ними было не так. Они держались отстраненно, они обсуждали что-то постоянно между собой, и обрывки их разговоров ему очень-очень не нравились. Но что с ними делать? Этого он не знал. Он надеялся только, что они перебесятся и это пройдет само собой. Однако неприятные настроения, зародившиеся среди нескольких человек, очень скоро, словно та непогода, что царила над лесом пару недель назад, охватили всю группу, и сделалось ясно, что ничто само собой не решится. Но как начать? И кто должен начинать? И что при этом надо делать? Горшку очень не хотелось причинять какой бы то ни было вред своим товарищам. А проблема все зрела, как большой и очень болезненный прыщ. И вот в один из дней у него случился неожиданный для него разговор с Пором. Тот был человеком непредсказуемым, несмотря на весь свой внешне спокойный и твердый нрав, и, как Горшок всегда считал, поддающимся чужому влиянию. Пор раньше жил в той же деревне, что и Балу в детстве, но взгляды на жизнь в то время имел такие же, как и у своего отца, а до него у его деда. Свою жизнь он видел спокойной, семейной, хозяйственной и никакого разбоя, никакой борьбы с единоличным богатством в ней быть не должно было. Но когда-то он послушал своих друзей, поддался, как это видел Горшок, их разговорам и их идеям, и жизнь его изменилась кардинальным образом. В нынешней ситуации Горшок ожидал от него чего-то похожего, но только в обратную сторону. Что Пор поддержит недовольных парней. Что вольется в их компанию и встанет против него, бывшего ему когда-то другом. Но Пор его удивил. — Тебя хотят убить, знаешь? — спросил он однажды таким тоном, словно говорил о погоде. И спросил еще так между делом, как о ни о чем не стоящей ерунде. Колол дрова до этого, чтобы хоть чем-то отплатить за гостеприимство раз денег не имелось, и присел отдохнуть рядом с уже расположившемся тут же с травинкой в руках Горшком. Тот даже и не понял поэтому сначала, о чем это он говорит. Решил, что это шутка. — Я серьезно, если что, — добавил Пор, словно подслушав его мысли. — Косой недавно разговаривал со мной. Спрашивал, с ними я или нет. Сказал, тебя кончать надо, а то ты нас до добра не доведешь. Тебя, голубка твоего и дружка его. Горшок от его слов дернулся, нечаянно порвал травинку и сел прямее, сжав кулаки. — Чего? — не веря своим ушам, протянул он. — Ну-ка повтори, что сказал! — А что повторять? — Пор был спокоен. — Убить тебя хотят. Парней собирают, кто с ними. Косой этим занимается, друзей своих уже подбил, он же у них главным будет, когда они все провернут. Они теперь себе товарищей ищут, среди остальных. Ко мне подходили вот. Знаю, что Шуру не спрашивали, потому что его опасно заранее предупреждать, и брата твоего. Насчет остальных не знаю. — И что же ты, согласился? — выплюнул Горшок, чувствуя, что не хватает воздуха. — Сказал, что подумаю. Да ты успокойся, ну че ты. Я ведь правда подумаю. Мне не особо нравится, что главенство Косого означает. Он жестокий, а это хлопотно. Ты проще. И мне с тобой проще. Конечно, если ты не станешь глупостей делать. — Каких таких глупостей? Почему они вообще?.. Что им не так-то? — Косой считает, что ты трус и слабак, — охотно объяснил Пор. — Что ты не подходишь, чтобы быть атаманом. Что ты жалеешь тех, кого жалеть не стоит, и что рано или поздно твоя жалость сыграет с нами злую шутку. Еще что ты тени своей боишься, вместо того, чтобы действовать, и с тобой поэтому, мы никогда, ничего не добьемся. Ну, и отношения ему твои с княжичем этим поперек горла. Говорит, увидел Горшок смазливую мордашку и… — Пор чуть нахмурился, впервые перестав быть таким ужасно беспечным. — Лично мне кажется, это на тебя не похоже. — Конечно, не похоже, е-мое! — Горшок решительно не мог усидеть на месте. Руки чесались пойти и разобраться с обидчиками прямо сейчас, но требовалось еще кое-что выяснить. — Косой, ясно. Кто еще с ним? — Ты не дуркуй, — предупредил его Пор. — Подумай сначала… — Кто? — схватив Пора за ворот рубашки и слегка встряхнув, взревел Горшок. Голова Пора мотнулась, и он обалдело уставился на своего пока что атамана. Что он там разглядел, было неясно, но что-то видимо было, потому что, мигом растеряв все свое спокойствие, он тут же назвал их всех. Всего-то четыре человека! Хотя это надо было еще в голове держать, что они, может, так же, как и Пора, других с собой подбивали, о тех просто Пор не знал. Горшка это, впрочем, не волновало. Внутри все полыхало, мыслей опять не стало. Сейчас он пойдет и покажет им, кто здесь трус и слабак. — Стой! Горшок, стой! — кричал ему Пор, когда он уже летел на крыльях злости разбираться с заговорщиками. Ничто не могло его остановить. Он совсем не хотел быть атаманом. Он бы с радостью переложил эту ответственность на кого-то другого, хоть бы даже на того же Косого. Ему не нравилось думать обо всем и за всех, не нравилось решать какие-то вопросы, беспокоиться о чужой безопасности. И злость в нем поднялась совсем не из-за того, что его хотели лишить этого. Куда больше его разозлило то, что парни стали проворачивать это все за его спиной, что они, так рьяно выступавшие против человека, которого дружно окрестили предателем Ренегатом, что ему, кстати, очень не нравилось, сами решили пойти на предательство. Горшка это взбесило. А еще ему совсем не понравилось, что они там напридумывали про него и — подумать только! — Княжича. — Ну? — зычно крикнул он, влетев в общий зал, где все заговорщики так кстати пили вместе за одним столом. — Кто кого хотел убить? Все присутствующие уставились на него, резко замолчав, кто бы о чем ни говорил. Но его интересовали только несколько человек. — Я ему ничего не говорил, — торопливо сообщил влетевший следом Пор. Косой, сидевший к Горшку спиной, неторопливо повернулся. Так же неторопливо перекинул одну ногу через скамью, затем другую. Не поднимаясь, сказал: — Ну я хотел. Тебя. И что ты мне сделаешь? Новый шрамик оставишь? Его дружки, очевидно напрягшиеся при появлении Горшка неуверенно посмеялись. Молча Горшок подошел к нему почти вплотную, остановился, глядя на него сверху вниз. Тому, кажется, не понравилось смотреть на него, задирая голову, и, вздохнув и чуть прихлопнув с досадой ладонью по столу, он все же поднялся. — Ну так что? Надумал что? А то у нас с ребятами вопросики накопились. — Да? — Да. Хотя тебе, должно быть, уже передали, — кивок в сторону испуганного Пора. — Есть что сказать? О, Горшку было, что сказать. И про Косого, и про его друзей-товарищей, и про атаманство, и про все-все. Вместо этого он с силой ударил Косого в челюсть так, что его голова дернулась, запрокинувшись назад, и сам он завалился на стол, за которым только что сидел. В голове почему-то всплыли свои же собственные слова, которые он говорил Княжичу на их первом уроке. Вот так-то, не соврал своему первому ученику, выходит. Он быстро окинул зал взглядом, пока Косой поднимался, чтобы убедиться, что Княжич тут и все видел, но того в зале не оказалось. — Неплохо, — хмыкнул Косой, дотрагиваясь до разбитых губ и сплевывая кровь. — Это все? — Убирайтесь, — процедил Горшок, возвращая все свое внимание ему. — Забирай своих дружков, кто там, с кем ты там, и проваливай. — С радостью, — чуть помедлив ответил тот. — Не поверишь, этим я и хотел заняться. Он повернулся к своим, но не полностью, не выпуская Горшка из виду. Хоть тот и стоял, опустив руки, не думая шевелиться. — Слышали, ребята, нам пора. Идем заниматься настоящим делом, пока он может побираться у кого хочет. Слышали, парни? — повысил он голос, обращаясь ко всем, кто находился в зале. — Мы возвращаемся! Кто со мной? Горшок напрягся, ожидая того, что должно было последовать. Как бы сильно он ни бесился с происходящего у себя за спиной, как бы ни осуждал парней за это, он понимал, откуда это пошло. Он ведь действительно был не самым лучшим головой, которого те могли себе пожелать. То ли дело воинственно настроенный Косой с его боевым духом. Однако из присутствовавших никто особо не спешил куда-то идти. Пор молча переминался где-то позади Горшка, кажется, жалея, что вообще открыл рот. Яша с Пашей, сидевшие за соседним от Косого столом, обменялись неуверенными взглядами. Ягода хмурился, Рябчик переводил взгляд с одного на другого. — Ну? — поторопил их Косой. — Или вы от него понабрались? Размякли, разнежились? В баб совсем превратились? Парни не спешили откликаться на его насмешки. — Серьезно, что ли? — усмехнулся он, приподняв брови, когда не получил той реакции, на которую рассчитывал. — Вы серьезно останетесь с ним? — Не скажу за других, — медленно проговорил Паша, — но я никуда не спешу. Куда спешить? Я даже рад, что мы задержались. Успеем еще на земле поспать, подкарауливая не знамо кого. Здесь хотя бы постель есть да пиво. — Да и че Горшок сделал-то? — нервно улыбаясь, поддержал его Яша. — Ну подумаешь, задержались… — Ясно, — не стал слушать его Косой. Он стоял, кривя разбитые губы. — Смотрите, как бы не пришлось потом жалеть. Он вас до добра не доведет. Что может человек, который даже предателей наказать должным образом не в состоянии? Что ты должен был сделать со мной, — повернулся он снова к Горшку, — как только он тебе все рассказал? То-то и оно — убить! А что делаешь ты? Ты трус последний, боишься замараться, крови боишься, и не только моей. Рано или поздно тебе это аукнется. — Заткнись, — рыкнул на него Горшок, которому надоело это слушать. — Заткнись и убирайся! Косой постоял, не торопясь следовать этому приказу, и ясно было — сейчас будет какой-то подвох. Горшок напрягся, ожидая его. И хорошо, что напрягся — успел среагировать. Когда Косой резко напал, метя выхваченным ножом ему в горло, он только потому и успел перехватить его руку. Вывернул ее, чуть не вывихнув запястье, заставив выпустить нож. Тот звонко стукнулся о пол уже тогда, когда Горшок тащил своего скрюченного недруга наружу. В дверях они чуть не столкнулись с возвращавшимся откуда-то Балу. Тот попятился, удивленно глядя на представшую ему картину, но Горшок его почти не заметил. Он швырнул Косого на землю и в третий раз повторил: — Убирайся! Больше я повторять тебе не буду! Ты был другом мне, и я не хочу тебя убивать. Не заставляй меня делать это. Все внутри Горшка клокотало от злости. И еще от чего-то, что больно кололо по самолюбию. От страха, что Косой прав. На улицу следом выбежали приятели Косого. Судя по их виду, они ожидали увидеть тут жестокую расправу. Но несмотря на численное превосходство, они как будто не торопились на помощь своему предводителю и показались скорее, чтобы посмотреть, что случилось. Замерли, не зная, что им предпринять. Косой тем временем хмыкнул, поднимаясь на четвереньки. — Не беспокойся, тебе не придется. Я уйду. Да только ты смотри не пожалей потом, что не сделал этого. И он действительно ушел. Его друзья пошли с ним, Рысь только неуверенно оглядывался, словно сомневался правильный ли выбор сделал. Балу, которого Горшок попросил проследить, чтобы те не задерживались нигде рядом, напомнил ему, что правильный или нет, а он уже сделан. А Горшок остался в полном раздрае. Теперь, когда первая злость утихла, он задумался. Задумался о том, с чего вообще парни, верно и преданно служившие Когтю, решили провернуть такое с ним. О том, стоит ли ему на самом деле быть атаманом, подходит ли он для этого? Наверное, Косой все-таки был прав, как иначе-то. И надо было поговорить с теми, кто остался. Может, они, не ушедшие вместе с предателем, просто испугались, а мысли, подтолкнувшие его к заговору, точили и их. Однако не сразу. Сразу Горшок был на это не способен. Ему надо было все произошедшее пережить еще раз, с собой один на один. Помимо всего прочего ему было больно. Ребята ведь на самом деле были ему друзьями. Как с этим справиться? Почему они были настроены причинить ему вред, убить, а он в ответ, не мог поступить так же, хотя, справедливости ради, стоило? Наверное, он в самом деле трус и слабак. Из этих мыслей он вынырнул неожиданно, под вечер уже, когда вдруг понял, что весь день не видел ни Княжича, ни дружка его. Что если парни успели с ними что-то сделать, прежде чем уйти? Что если тех уже и в живых нет? Отчего-то от этого стало так страшно, что Горшок не выдержал и отправился на поиски. Потеряться особо было негде тут, обойти деревню ничего не стоило, поэтому он надеялся управиться быстро, наткнуться хотя бы на следы, чтобы иметь хоть какое-то представление о случившемся. На следы он не наткнулся, зато наткнулся на запах. Тот встретился ему внезапно посреди дороги и вел к тому самому дому, в котором поселили Быстринских стариков. Горшок, уставший, весь день бесившийся с произошедшего, загнавшийся по самое не могу, ощутив его, ощутил и как мысли, наконец, покидают тело. Это было приятно, и он не заметил, как проследовал за ним, словно телок на веревочке, до самого стариковского порога. Дверь была закрыта. И запах за этой дверью… Запах за ней был сильнее, чем где-либо. Он манил. Он обещал, что с ним Горшок сможет пережить все, что тревожит, все, что заставляет беспокоиться. С ним можно было забыться. С трепетом предвкушая это, он взялся за дверную ручку.
