Никому не скажешь

      У Валеры взгляд хитрый, с подоплекой, смотрит в корень, выцепить пытается, морщинками в уголке глаз улыбается, что-то точно знает. У Марата от его взгляда неприятный мороз по коже и желание смыться, перепрыгнуть через хлипкие стенки коробки и бежать-бежать-бежать, пока сердце не зайдётся от усталости и изо рта пар теплый не повалит.       И вообще это все неправильно. У Туркина прикосновения неправильные, ладони грубые на плече всегда чуть дольше положенного задерживаются, хвалит редко, но емко, да так, что возгордиться можно. Только предъявить нельзя — не так поймёт, заклеймит, Вове доложит, мало ли что еще натворит.       Почти животный страх перед Валерой Марату совсем неясен. Так обычно девки морозятся, когда лишний раз к ним лезешь, жвачки суешь, да до дома проводить просишься. Но Марат же не девчонка, Турбо за ним не вяжется, что это тогда? Это другое. От девочек в груди трепет, руки трясутся и внизу живота тянет приятно. Как от Айгуль. Чистая, нежная, похожа на мамину фарфоровую куклу с глазами-пуговками и выразительными губами.       Суворов предпочитает об этом не думать, заколотить на задворках сознания неправильные мысли о неправильном Валере и жить так, будто этого нет, будто это все ему только кажется. Знает — если Туркин дальше полезет, отхватит по первое число.       Сердце снова пропускает пару ударов и щемит так неприятно, когда Марат видит курчавую Валерину макушку в вязких сгустках крови и ту же хитрую улыбку на тонких губах.       И переживает сейчас совсем не за видак, Айгуль или потерянные деньги на пару с достоинством, а за Валеру.       Стыд и тревога где-то внутри загребущими лапами ворочат мысли и давят, снова заставляют усомниться в ясности собственного рассудка.       Ты должен переживать за Айгуль. Не думай. Не смотри на него.       Все происходит слишком быстро — суетящийся отец, непробиваемое Вовино самообладание и короткий телефонный разговор, за которым следуют поспешные сборы. — Развлекай родню, — Вова похлопывает Марата по плечу и скрывается в темноте подъезда наперевес с Туркиным на плече, кровь у последнего стекает тонкой струёй и пачкает ворот кожаной куртки. Это последнее, что Суворов успевает заметить, прежде чем перед его носом звонко захлопывается входная дверь.       Он ждёт. Нервно постукивает босой ногой по паркету, разглядывает окантовку белоснежной скатерти, считает минуты до того, как мама услужливо начнёт собирать посуду со стола, а поддатый отец лениво уйдет в спальню.       Накидывает только олимпийку и мчится через слабо освещенные жёлтым светом редких фонарей дворы и серые панельки к подвалу, вниз по лестнице чуть ли не летит, перепрыгивая через ступеньку. — Я думал ты не придёшь уже, Ма-ра-тик, — Валера всё ещё прижимает к загривку холодную банку и лыбится во все тридцать два, похлопывает по дряхлому дивану рядом, приглашает. — Что все это значит? — Суворов пятится назад, брови — домиком к переносице, взгляд животный.       Страшно. — Я же вижу как ты смотришь. Чуть ли не в рот. Выслужиться пытаешься, скорлупа,— Туркин плюёт куда-то на пол, — а сам боишься подойти. Боишься. Что я тебе сделаю? — Чёрта с два я тебя стремаюсь. Ты чего выдумал, как я ещё на тебя смотрю? — в голове набатом «неправильно». Это всё неправильно. Так только пидоры делают, опущенные на зоне, кто угодно, но не Марат. — Так подойди, раз не боишься, — смех у Турбо хриплый, довольный.       Марат неуверенно присаживается рядом, диван под ними обоими протяжно скрипит, а Валера всё ещё глядит, рассматривает. Угловатый, несуразный, смешной до невозможного в своей щенячьей преданности и юношеском максимализме. Хочется пригреть, прижать посильнее, так, чтобы изворачивался и звонко возмущаться начал.       Туркин тянет ладонь к чужой щеке, гладит ласково, а Марат словно завороженный, изваяние, сидит, почти не дышит, только грудь неровно вздымается. — Ты чего творишь? — рычит Суворов недовольно, а у самого кожа в мурашках и желание сдаться своему главному страху.       Туркин ближе за шею к себе тянет, слишком быстро оказывается рядом, в непосредственной близости к ушной раковине, согревает бархатным гулом своего голоса, а Марату остается трястись то ли от холода в сыром подвале, то ли от трепета и приятного волнения в теле.       Валера короткой дорожкой поцелуев пробует тонкую кожу на шее, прикусывает линию челюсти, ловит недовольные короткие вздохи.       Когда ладони тянутся к резинке спортивных штанов, Суворова как током прошибает, он отскакивает точно ошпаренный, потеряно озирается в поисках пути отступления. — Ну и чего это ещё такое, — Туркин ловит чужое запястье и на себя тянет, впечатывает тесно, за талию держит. — Пусти! Пусти, пидор! — Марат выбивается как может, визжит обиженно, кулаками по груди стучит, да только тело вопреки рассудку поддается ласкам. — За такое можно и в фанеру получить, Маратка, — Туркин чужие выпады игнорирует, юрко скользит к паху, выуживая из-под ткани постепенно твердеющий ствол, большим пальцем головку розовую обводит, ловит стоны-вздохи губами сухими.       Марат позорно быстро выгибается в спине, забывая о недовольстве, о том, что всё происходящее — неестественно и странно.       Туркин в ответ надрывно дышит, хрипит, притираясь ближе пахом, сам возбуждён уже, стягивает с бёдер худощавых спортивки и пальцами притирается ко входу — туго, сухо. — Будь умницей, — к губам подносит подушечки, толкает глубже, — не хочешь же, чтобы больно было.       И Суворов послушно языком обводит мозолистые пальцы, зубами не нарочно задевает и с характерным звуком выпускает их изо рта, чтобы Валера резким движением ввёл их внутрь.       Марат несвязно мычит, отрицание и едкие словечки застревают в горле.       Валеру заводят чужие жалобные стоны, заводит чуткая реакция, и Туркин не может не упиваться тем, что Суворов ему одному отдаётся.       Марат оставляет красные полумесяцы-полосы от коротких ногтей, рвано дышит в изгиб шеи, ёрзает на пальцах чужих, от ощущений болезненных и новых тело крупно трясет в крепких руках. — Только не визжи, — Валера головкой ведёт у сжимающегося входа и резко толкается внутрь, морщась от того, как член саднит от того, насколько узко и сухо внутри. Марат безвольно ахает, стоны граничат с криками и плачем. — Просил же не визжать, — ладонь звонко бьёт по ягодице и Туркин стонет сам от чужой узости, подмахивает бёдрами, не давая Марату свыкнуться с распирающим чувством наполненности. Суворов измождён. Он, измождён варварскими толчками, болезненным возбуждением, упирающимся во впалый живот и в целом Валерой, только скулит в крепкое плечо, убеждая себя в том, что боль пройдёт.       Валера берет его за подбородок, всматривается в разомлевшее покрытое испариной лицо и под очередной грубый толчок до упора ловит крик жадным поцелуем, кусает обветренные губы, наращивает темп, а разрядка все ближе. Туркин чувствует, как член почти болезненно пульсирует внутри, и изливается с протяжным рыком, кусая Марата за шею до солоноватого привкуса крови, и накрывает чужой член, ощущая как вязкая сперма почти сразу заполняет ладонь. — Ты больной. — А ты никому не скажешь.