Exelsior

Юджи знает, что не должен этого делать. Нужно развернуться, уйти от чужой двери вниз, до лифта, выйти из жилого комплекса и дойти до метро, обойдя весь квартал, сесть на поезд и уехать домой. Юджи помнит дорогу отсюда лучше, чем путь до своего собственного дома. Кроссовки мокрые от дождя, и так холодно, что пальцы на руках начинают неконтролируемо подрагивать. Кулак, который не получается сжать полностью, поднимается и стучит три раза по прохладному металлу; Юджи смотрит на свою руку так, будто она не его. Это кто-то другой пришел сюда, кто-то другой стоит под дверью, кто-то другой пытается попасть внутрь. Спустя двадцать мраморных плиток, которые он считает уже в тысячный раз, ему открывают; Сукуна стоит в проходе, загораживая собой то, что находится внутри, и выглядит так, будто ждал. Потому что, конечно, ждал. И Юджи ненавидит его за это еще сильнее. Хочется, чтобы прогнали; выкинули, как иногда хозяева выкидывают надоевших животных. Нужно, чтобы высмеяли, унизили и приказали выметаться, желательно навсегда. Юджи бы подчинился; он всегда, в принципе, подчиняется Сукуне. Но нет, его никогда не прогоняют и не прогонят. Он знает это так же, как и то, что небо голубое, а трава зеленая. Юджи приходит, Сукуна впускает. Легкая дрожь по линии позвоночника, когда горячие на фоне его собственных ладони тянут внутрь квартиры, в спасительное тепло, в котором Юджи задыхается. Мир сужается до длинных пальцев, гладящих и растирающих его костяшки, и он почти пропускает момент, когда дверь за ним закрывается, а щелчок замка простреливает тишину. Не то чтобы это имело значение; скоро все заполнится звуками того, как Юджи разваливается по частям, и переживать об этом сил нет. Юджи хочется сказать, что ароматы благовоний и сандалового дерева, пропитавшие каждый уголок — и его самого — противны, но это была бы неубедительная ложь даже для него самого. Юджи чувствует себя так, будто вернулся домой, и теперь ненависть к Сукуне заглушается ненавистью к себе. Он грязный и мерзкий. Сукуна любит все грязное и мерзкое. Носки оставляют мокрые разводы на полу, когда он разувается, но Юджи плевать; откидывает голову назад, подставляясь под поцелуи сухих губ, касающихся его шеи. Юджи не хочет разговаривать, и Сукуна понимает, без слов снимая тонкую куртку с чужих плеч и роняя ее на пол, прямо в лужу, оставшуюся от кроссовок. Возможно, стоит возмутиться. Возможно, стоит сказать, что он — мудак. Юджи смотрит, как темная ткань впитывает в себя влагу, и закрывает глаза; ему все равно на это так же, как Сукуне все равно на его вещи. Хотелось бы, чтобы и на него тоже было все равно, но так не работает — Юджи испытывал чужое терпение так часто, что сомнений не остается. Сукуне он не безразличен. Этот факт не греет так, чтобы растопить холод, сковавший тело. Зато руки, пролезшие под кофту — еще как, и Юджи прижимается ближе, прогибаясь в спине, своим животом ощущая чужой, напряженный. Юджи думает, что малиновые глаза должны сжечь его, чтобы он, наконец то, смог согреться; Сукуна целует его в губы, языком проникая внутрь, и смотрит, не отрываясь. Пальцы перемещаются, то поглаживая, то слегка царапая коротко стриженными ногтями бока, и опять не нужны слова, чтобы понять. Им они вообще когда-то были нужны? Юджи не помнит. Отстраниться только для того, чтобы пройти несколько метров внутрь коридора и быть заново притянутым к чужому телу, к знакомым губам — глупо, но он привык; Сукуна странно не любит целоваться на входе, в окружении уличной обуви и одежды. Считает это отвратным. Будто не он не так давно зажимал Юджи в туалете ресторана, где собирались две их семьи, а Юджи был просто приглашенным гостем. Трахаться в таком месте ему отвратным не показалось. Плевать. Юджи зарывается ладонью в черные волосы, сжимает сильно, наверняка до боли, и тянет на себя, желая глубже проникнуть в горячий и влажный рот. Языки сплетаются так же, как и петля на его шее; раз за разом, раз за разом. О, как же он его ненавидит. Ненавидит то, как Сукуна тащит его в спальню, раздевает и залезает рукой в штаны, пальцами устремляясь прямиком к заднице, словно уверен в том, что Юджи уже подготовлен. Юджи действительно подготовлен. Хочется перекрыть черные линии татуировок, покрывающих все тело, кроме лица, своими отметинами; кровавыми и как можно более глубокими, чтобы не успевали заживать. Юджи слишком любит их, и это раздражает. Сукуна знает, а поэтому ходит без верха так часто, как только может. Толчок, от которого Юджи падает на кровать, вырывает из горла жалобный стон, ведь рука, ласкающая его, пропала, а он не хочет расставаться с этим прекрасным ощущением ни на минуту. Пока что. Больше, чем Юджи любит пальцы Сукуны на своем члене или глубоко проникшие в его задницу, он любит его язык или член; Сукуна знает и это, а потому ухмыляется совершенно по-ублюдски, когда видит умоляющий взгляд янтарных глаз. Юджи тоже кое-что знает о Сукуне. Ему нравится разрушать так же, как Юджи разрушаться. И звуки этого словно мелодия для ушей Сукуны, когда они наполняют собой всю квартиру. Юджи знал, что не должен этого делать. Но ему плевать.

***

Секс с Сукуной похож на побег от реальности. Потому что то, что с ним делают, кажется чем-то большим, больше, чем способно вынести его тело. Юджи благодарен, когда единственное, что может сорваться с его губ — это хрипы и скулеж; объяснить себе даже в здравом уме то, что они означают, не получалось никогда. Может, мольба о большем. Может, просьба прекратить. Сукуна, возможно, и понимает, но все равно продолжает делать то, что делал. Всегда выворачивает Юджи наизнанку так, как нравится ему.

***

— И в чем причина сегодня? Юджи смотрит на чужую спину, пока Сукуна сидит на краю кровати, и кончики пальцев начинает жалить от желания коснуться черных линий, провести по ним вниз, до конца, ощутить влажность теплой кожи. Всегда такой неуместно нежный после того, как его разобрали на части. Может, Нобара была права в тот раз, когда говорила о его мазохистких наклонностях? — Какая причина? Юджи знает, что он тянет время. Сукуна тоже знает. Какого черта он вообще всегда все знает? Раздражает. — Засранец, я знаю, конечно, что ты любишь мой член, — Юджи почти не слушает, зачарованно наблюдая за вытянутыми вверх руками Сукуны, когда он потягивается. — Но обычно ты не приходишь, выглядя как труп. И правда. Юджи вообще предпочел бы не приходить, но это уже как привычка — врываться в пространство Рёмена, когда плохо. И физически, и морально. Случается это чаще, чем хотелось бы. — Какая разница? — бормочет, отводя взгляд, боясь наткнуться на всезнающие малиновые глаза. Юджи хочет, чтобы Сукуна разбивал вдребезги его внутренности и выворачивал кишки, а не пытался копаться в том дерьме, в которое не хочет лезть даже он сам. Потому что эй, приятель, мы свернули с курса, и теперь ты тоже в нем. Но Юджи не скажет ему этого. Объяснений заслуживают хорошие люди, а Сукуна таким не является, поэтому он не получит ничего. Хотя, ему это фактически уже и не нужно. Юджи потому и ненавидит, что оказался весь во власти ублюдка. — Опять из-за того пацана? — простыни шуршат, но Юджи продолжает делать вид, что интерьер комнаты ему интересен; будто не знает тут каждый угол. — И что опять твой драгоценный Мегуми сделал? Ничего. Дело, наконец-то, не в нем. — Трахался с какой-то с девкой и ты их застукал? Нет. Но даже если бы так и случилось, его бы не вывернуло от этого так, как думает Рёмен. Юджи продолжает молчать. — Что, он трахался с кем-то зная о том, что ты дома? Нет. Дело вообще не в Фушигуро и в том, что он делал или не делал. В этом часть проблемы, но не основная. Суть «проблемы» сейчас сидит рядом с ним на кровати, но Юджи не признается в этом ни при каких обстоятельствах. — Боже, нет, — морщится, потому что тема разговора не нравится от слова совсем. — Он не сделал ничего из того, о чем ты подумал или подумаешь. — Тогда что? Ты. Ты, блять, это все ты. И это в разы хуже, чем было с Мегуми; Юджи привык к той боли, знает её так же, как младенец узнает объятия матери, может сосуществовать с ней спокойно и топить себя так, как считает нужным. Сейчас Юджи не знает ничего. Точнее, знает, и от этого хочется удавиться лишь сильнее. Или удавить Сукуну. Потому что о таком они не договаривались; вообще ни о чем, если честно, не договаривались, но об этом особенно. Юджи хотел продолжать страдать по своей неразделенной любви, чтобы потом прийти к Сукуне и взять то, что ему дают. Юджи хотел продолжать желать тело Сукуны, не думая ни о чем остальном; ничего не просить, ни о чем не умолять, ничего не хотеть. Хотелось целовать, представляя вместо малиновых глаз зеленые. Хотелось перебирать пальцами черные, гладкие волосы, и представлять вместо них колючие и непослушные; ему всегда разрешалось приглаживать их, имитировать чужую прическу. Сукуна всегда потакал прихотям Юджи: жалким, отчаянным, смешным и глупым. Но Сукуна, думает Юджи, никогда не будет потакать этому. — Ничего, — все-таки смотрит, когда чужое присутствие рядом начинает давить практически физически. — Даже если что-то и произошло, то какая разница? Юджи хотел бы знать сам, на самом деле. Потому что от этой «разницы» выворачивает уже сейчас, и думать о том, что это только начало, не хочется. Страшно до жути. Трахаться с Сукуной потому что он похож на Мегуми — это пиздец. Трахаться с Сукуной по негласной договоренности о том, что каждый получает то, что хочет, чтобы потом все перевернулось с ног на голову — это кромешный ад. Потому что Сукуна ничего не нарушал; по-прежнему хочет лишь тело Юджи, с бонусом в виде добровольного подчинения. Юджи теперь хочет Сукуну. Просто его, без всех оправданий о том, что он просто как чертов близнец его самой большой любви, без лжи о том, что Юджи обычный мазохист, ищущий себе боли. Нет. Юджи хочет секса с Сукуной, не представляя никого другого на его месте, и это очень, очень плохо. Променять муляж пистолета на револьвер было откровенно плохой идеей, но кто знал? Всезнающий ублюдок, возможно, мог предполагать нечто подобное, но поделиться этим не поспешил, и это еще одна причина для ненависти. Сколько их уже? За миллиард? — Как скажешь, засранец, — Сукуна тянется рукой, властно обхватывает затылок Юджи и притягивает к себе. И Юджи кажется, что он тает, когда его целуют медленно и лениво, никуда не торопясь. Потому что, конечно, да, тает, ведь Сукуна всегда так восхитительно вылизывает его рот, что от этого сорвало голову с плеч еще до того, как появилась реальная опасность. Сейчас она есть, и от этого скольжение языков друг по другу ощущается ярче, интенсивнее. Юджи ненавидит это. Обожает и любит в той же степени, может, даже чуть сильнее. Но ненависть от этого никуда не девается, и стараться подпитывать её похоже на смысл того, что он может назвать своей жизнью. И Юджи делает то, что должен; не дает чужой, совершенно пустой не-нежности подгрести под себя, забирая то, что еще осталось от его гордости. Осталось там немного, а поэтому Юджи целует так, что это больше походит на укус; больше зубов, чем влажной плоти, и это похоже на то, что он хочет сожрать Сукуну целиком. Может, в этом есть смысл. Рёмен в любом случае позволяет; так же, как и всегда, потакая. Юджи любит и ненавидит его за это одновременно. Сукуна, должно быть, знает и об этом.