В ад только перед тобой

Вместе с тобой что можно, Вместо тебя всё то, что нельзя В рай только после тебя, В ад только перед тобой Но пока рано, дорогой, нам на покой...

      У Нила Джостена никогда не было брата. Да у Нила, честно говоря, и семьи-то не было.       Зато семья была у Натаниэля Веснински. У Натаниэля были братья.       Сигарета дотлела до фильтра, Нил к ней даже не притронулся. Что не помешало поджечь ещё полпачки, прежде чем, наконец, затянуться хоть одной из них.       Запах сигарет напоминал ему о диком пляже на cевере Калифорнии. Месте, в котором навсегда зарыта какая-то часть его души. Другие части его души до сих пор бродят по свету — одной повезло чуть больше, другой чуть меньше — но обе они живы.       Нил вдыхает терпкий дым и жмурится.       [ — Эй, Ниэль, придурок, иди сюда! — Жан смеётся и достаёт из сумки фотоаппарат мгновенной печати, и где только умудрился достать? — Сегодня очень-очень важный, — тоном Моро нельзя было обмануться, в нём прятался весь сарказм, накопленный человечеством со времён изобретения пороха, — для тебя день! Сегодня ты, наконец, поймёшь, какая честь тебе оказана и примешь свою татуировку с достоинством и … — он явно косил под Рико, и Натаниэль чуть ли по полу не катался от попыток Жана со своим французским акцентом изобразить японский акцент Рико.       Кевин смотрел на них как на больных, но любимых детей. Он редко участвовал в их маленьких безумствах, да и в принципе не слишком часто шутил, но, тогда, видимо, действительно был очень-очень особенный день:       — Это никуда не годится, олух, как можно с одним кривым языком пародировать другой? Хвала небесам, я твою кашу-изо-рта вообще разобрал. Нат-то, скорее всего, чисто по инерции ржёт. Нет, надо вот так… — на полу они лежали уже втроём, между кроватями было тесно, но им не привыкать.       Моро тогда сквозь смех потянулся за камерой и быстро сделал три снимка. ]       Это был действительно очень-очень важный день, гораздо важнее, чем мог себе представить Моро. Это был последний день, когда он виделся с Жаном и Кевином, с двумя другими частичками своей души, с братьями.       Из глаз Нила должны бы по идее течь слёзы, но нет, он их не чувствует, как не чувствует жжения в пальцах от вновь сгоревшей сигареты. Он вспоминает табачный привкус губ Жана и сладкий, ликёрный — Кевина, в ночь перед тем самым днём. Вспоминает, какого это — касаться кого-то потому, что хочешь, не потому, что так нужно. Какого это — чувствовать себя целым.       Нил сидит на крыше убогого домишка в Милпорте и пытается похоронить Натаниэля. И его братьев. Он не смог сделать этого в Балтиморе, не смог в тот день в Эверморе, не смог на проклятом пляже, не сможет и здесь, в захолустье Аризоны. И всё равно каждый раз, когда берёт в руки пачку сигарет, пытается. Нил не склонен к суициду, Нил просто мазохист, который готов просадить на сигареты и ликёр хоть всё наследство матери.       Нил слышит в ушах и шёпот:       [ — Ниэль, иди сюда… — хрипловатый голос Жана, тянущего его за футболку на кровать, — Нат, какой же ты, блять, вкусный, — абсолютно блядский тон Кевина, слизывающего с его ключиц очередную порцию выпивки. ]       Нил думает о Жане, оставшемся один на один с Рико, и радуется, что тот до сих пор не совершил самоубийство. Нил не дурак и не страдает провалами в памяти, он помнит, что Морияма творил, когда им всем было по пятнадцать, и у него хватало воображения додумать то, что этот ублюдок может выкидывать сейчас. Ломать другим руки, например?       Сигарета в пальцах сминается.       Нил думает о Кевине, о мальчике, который с детства жил кортом, только им и дышал. О мальчике, которого предал практически близнец. Самолично перекрыл доступ кислорода, если бы не запасной “ИВЛ”, Кевин бы сейчас лежал в земле. Сколько раз его предали за последние пару лет? Нил и сам сделал это дважды, чего уж там.       Нил думает о Жане и о том, что с радостью бы влез в ад перед ним, если бы мог этим его спасти.       Нил думает о Кевине и о том, что толкал бы его в спину, по направлению к раю и его утерянным крыльям, если бы мог смотреть ему в глаза, после того что сделал.       Нил думает о Натаниэле и о том, что тому, пожалуй, рановато на покой.       Пора идти, пачка кончилась, а тренер Эрнандес что-то такое говорил о том, что ждёт Джостена у себя в кабинете после игры.       Удар от клюшки Эндрю в тот день был ничем, по сравнению с ощущением от встречи глазами с Кевином.

***

      Нил не знает, смеяться ему или плакать от того, что Кевин его не узнаёт. Годы в бегах и побои матери научили его сдержанности, отнюдь не являющейся его наследственной чертой. Поэтому Нил не лишается чувств, когда Кевин накрывает его глаза рукой и шепчет на ухо:       — Пойдём со мной наверх.       В тот момент Нил был уверен, что Дэй его узнал и мстит, или наоборот, жертвует своими обидами во имя благополучия команды. Ни то, ни другое не было типично для Кевина, но Нил столько лет его не видел, откуда ж ему знать, что тому действительно свойственно?       В конце концов Нил решает, что ни то, ни другое не имеет смысла. Дэй его не узнаёт, он рядом, он тренирует его практически как раньше и до него иногда даже можно дотронуться. Ему ужасно стыдно с одной стороны, и он абсолютно наслаждается происходящим с другой. Несмотря на чувство вины, Нил отлично понимает, что ему не просто повезло, на него снизошло благословение Божье — он не надеялся увидеть Кевина ещё хоть раз вот так близко, поговорить с ним, тем более поиграть. Сейчас же Кевин настолько близко, что Нил чувствует привкус ликёра в водке (потому что продолжает покупать и сигареты, и ликёр, и добавляет к ним водку). Хорошо, что Кевин его не узнаёт, решает Нил, ему не хочется видеть в его глазах презрение и слышать те самые слова.       И Нил радуется каждой минуте, пока…       … пока на осеннем банкете команд юго-восточного округа не встречает Жана Моро. Ирония, бессердечная ты сука.       Нил снова был готов расплакаться, только вот он уже давно не плачет. На экранах видно ввалившиеся щёки, но не видно почти мёртвого взгляда, который прежде смотрел с такой теплотой. Тонкие пальцы судорожно вертят в руках столовый нож, зубы непроизвольно закусывают нижнюю губу, взгляд то и дело съезжает на Рико. И этот дрожащий, но ядовитый голос:       — Как там, говоришь, тебя зовут? Алекс? Стефан? Крис? А как поживает твоя мать?       В тот момент Нил Джостен почти перестал существовать. На его место вернулся Натаниэль Веснински, слишком долго позволявший задвигать себя на периферию сознания. Натаниэль смотрит на бледного, бледнее всякой смерти, Кевина, на болезненную гримасу Моро, и обещает себе, что вернёт своих братьев даже ценой своей жизни. В конце концов, если бы он их не бросил, всего этого бы не было, правда? Ведь правда же?

***

      И Натаниэль возвращает. Сначала Кевина, запуганного сильнее, чем когда-либо был Нил Джостен. С Кевином они ругаются каждый день, не сдерживаясь орут друг на друга на тренировках, высказывают всё, что думают. Когда правдивые и не очень слова подходят к концу, Натаниэль, открывая дверь Кевину в один из вечеров, вместо того чтобы пойти за ним — приглашает внутрь.       На столе стоит ликёр, рядом пачка сигарет. Кевин не может не понимать, что это значит, но не обязан этого показывать. Натаниэль даёт ему выбор.       И выбор сделан — Дэй залпом допивает всё, что осталось в бутылке (она, между прочим, была почти полной) и смотрит на Натаниэля взглядом зверя, загнанного в угол.       Он не двигается, стоит, прислонившись спиной к стене и ждёт. Дэй идёт медленно, давая им обоим шанс передумать. Им никто не пользуется. Зато Натаниэль пользуется тем, что на Кевине толстовка с капюшоном — он хватается за шнурки и тянет Дэя на себя. Тому приходится упереться руками в стену по обе стороны от головы Ната, чтобы не упасть. Из них двоих почти литр алкоголя прикончил Кевин, а пьяным чувствует себя почему-то совсем не он.       — Ты уверен, Кевин? — Натаниэль замирает в миллиметрах от губ Дэя, это последний рубеж.       — Заткнись, Веснински, твой длинный язык мне за сегодня уже надоел, — Нат смеётся облегчённо, сегодня никаких мук совести.       — Ещё даже не начинал, — и утягивает Кевина в поцелуй.       Губы на вкус именно такие, какими их запомнил Натаниэль. Сладкие, пьянящие. И очень горячие. Кевин сам по себе горячий, от него действительно можно греться, как о печку, но сейчас Натаниэль об него обжигается. Кевин это знает и Кевин ухмыляется ему в шею, прикусывая.       Вечерние тренировки, поездки в Колумбию, просмотры игр буквально приобрели другой вкус с того вечера. Им уже не пятнадцать, гормонов и дурости в венах гораздо больше, желаний тоже больше. Они не торопятся, с наслаждением растягивая каждый малюсенький этап своих взаимоотношений, играя друг с другом.       А потом Натаниэль уезжает в Эвермор и привозит с собой письмо от матери Кевина. И Жана.

***

      С Жаном было совсем не так, как с Кевином. Не нужно было слов, не нужен был выбор. Рико, петушара японский, не понял, насколько облегчил Натаниэлю жизнь, поставив его в пару с Жаном. Морияме казалось, что они оба должны будут невыразимо душевно страдать от такого соседства. Моро и Веснински же вместо этого получили тот единственный шанс снова стать теми, кем когда-то были друг для друга. Поцелуи с Жаном — мокрые, короткие, нежные. Жан успокаивал его своими губами, пока зашивал очередной порез, нежно чмокал болевшие после ударов клюшкой пальцы. Натаниэль целовал его каждый вечер, когда тот возвращался из комнаты Рико. Глубоко, искренне, настолько чувственно, насколько только был способен, и говорил что-нибудь глупое и обнадёживающее:       — Через две недели я куплю тебе сигареты и снова почувствую твой тот самый вкус, — шепчет он Жану на ухо.       — Заткнись, Ниэль, просто заткнись, — Моро трясёт, он качает головой, Жан не верил, что сможет выбраться из Гнезда.       Натаниэль ничего не отвечает, Натаниэль возвращается из Эвермора с лучшим рождественским подарком.

***

      Голова Натаниэля лежит на коленях Кевина, на его бедре — рука Жана. Сами Жан и Кевин самозабвенно и очень горячо целуются, оставляя Натаниэля наблюдателем. Тот с таким положением дел, очевидно, не согласен и мириться не собирается. Нат хватается за их плечи и подтягивается, чтобы оказаться над одном уровне с их глазами.       — Mon cher, я же говорил, я хочу попробовать тот самый вкус, — Ниэль растягивает гласные и тянется в карман джинс, за пачкой.       Моро ухмыляется, когда к его губам подносят сигарету, не давая при этом прикурить самому. И Жан устраивает из этого абсолютно блядское шоу, глядя поочередно то на одного, то на второго. А потом целует Ниэля, и он глухо стонет в губы, когда понимает, что Жан не выдохнул дым, перед тем как поцеловать его. Жан тем временем тянется к рубашке Кевина и неуклюже пытается расстегнуть её, на что Дэй смеётся:       — Какие вы нетерпеливые, надо же, на поле бы столько энергии, а то… — договорить Кевину никто не даёт.       Во-первых, ни Жан, ни Нат не подписывались на нравоучения по экси когда они практически трахаются, а во-вторых, Кевин всё-таки снял рубашку. Натаниэль отстраняется от его шеи и вытирает рот тыльной стороной ладони, облизывается. На языке — привкус сигарет и сладкого ликёра.       А за дверью, в их спальне, у каждого над кроватью висел тот самый снимок, сделанный в день, когда появился Нил Джостен.       У Нила Джостена никогда не было брата. Зато у Натаниэля Веснински их двое.