влечение

Аластор никогда не испытывал какого-либо влечения вообще. Это было чем-то недоступным для его извращенного мозга. Но, касаясь бледной кожи то аккуратно, то резко, оставляя следы от острых когтей, обязательно позже поглаживая это место самыми кончиками пальцев, там, где кожа особо чувствительна, хорошо становилось даже ему. И вечная улыбка не сползала с искривленного в удовольствии лица, когда демон, тяжело дыша, двигался навстречу выгибающемуся под ним телу. Острыми зубами царапая такую нежную кожу тонкой шеи, вслушиваться в тяжёлые выдохи и вдохи, упиваться почти садистким наслаждением от чужого скулежа и сдерживаемых стонов. То мягко проводить ладонью по худой талии, то впиваться до красных отметин, почти таких же, что сейчас розами расцветали чуть выше, на ключицах. И растрепанные белые волосы выглядят намного прекраснее без этой официальной укладки. И на утро улыбаться по-обычному, так же, как и всем остальным, слегка склоняя голову, одним лишь этим движением заставляя самого Люцифера отвести взгляд в сторону, кажется, почти смущённо. Наивный и невинный — Аластор знает, что это чистой воды ложь, но позволяет себе в этот натянутый на чистую злобу и ненависть образ поверить, с головой проваливаясь в эту глупую игру. Им обоим весело. Весело играться, изображать то нежную любовь, которая бывает только у юнцов, ещё верящих текстам романов, то жестокую ненависть, и, продолжая встречаться в спальне, то ли улыбаться друг другу, то ли скалиться. Аластор был единственным, кто смог понять Люцифера на уровне, которого обычные грешники даже представить не могли; больше, чем ментально, эмоционально или физически, демон понимал его на уровне, который был выше Ада, выше Рая, выше всего, что существует на свете. Им обоим хотелось просто развлекаться, но в течение этой странной, до ужаса извращенной игры между ними образовалась связь, ощущаемая лишь на кончиках пальцев, которыми Самиэль сжимал белые простыни, которыми Аластор мягко поглаживал чужое тело, такое обманчиво хрупкое на вид. Казалось, тронешь — рассыпется, хотя на деле рассыпется тот, кто тронул. И радио-демон ничего не мог с собой поделать, когда чувствовал себя особенным. Далеко не каждому дано вот так нежно-грубо прикасаться к самому Королю Ада, а его, Аластора, прикосновений Магне ждал сам, так торопливо завлекая его в постель. Тишина обычно пустой спальни разрывалась от стонов, что, смешиваясь с хрипами, создавали какую-то особенно красивую мелодию, красивую по-своему, дарящую ушам демона бесконечное наслаждение. Ушам, которые Люцифер любил поглаживать пальцами, когда хватался за красные волосы, продолжая трястись в возбуждении. И Аластор, удивительно, даже не был против, тяжело выдыхая в чужие приоткрытые губы, что через секунду уже захлопывались, позволяя Самиэлю сглотнуть скопившуюся слюну. Комната заполнялась тяжёлыми вздохами и жаром, звуками движущихся тел, крепко прижимающихся друг к другу, словно желая друг друга поглотить. И вновь, и по кругу. Утром — натягивать официальную улыбку, вечером — встречаться в спальне. Всё, чтобы продолжить эту сумасшедшую игру, что зашла, возможно, слишком далеко. Может, Аластор все-таки испытывал кое-какое влечение, но старательно это отрицал.