Начало лета

Утро прорывалось в незашторенную комнату яркими теплыми лучами, ползая по лицам и заставляя щуриться, пробуждаясь от долгого сна. Салли порывался накрыться одеялом с головой, но тяжелая рука поперек его туловища не давала этого сделать, зажевывая ткань между тел и переплетенных ног. Будильник ещё не прозвенел, либо они его просто не поставили, засыпая среди пачек чипсов, начоса и колы без сахара. Одна из упаковок была рассыпана по полу, и несколько кукурузных треугольников расположились в противоположных углах комнаты. Гизмо. Фишер зажмурился, позволяя разойтись огонькам под веками разноцветными полосами бензина и почувствовал слабое шевеление рядом. Голова лениво наклонилась и наткнулась на один не прикрытый глаз, изучающий профиль его лица. На скуле саднила ссадина. — Доброе утро, — голос низкий и хриплый, такой, что по предплечьям прошли мурашки и Салли тепло улыбнулся, позволяя рассматривать себя. Холодный палец с крашенными в черный цвет ногтями с содранным в нескольких местах лаком дотронулся до нижнего подобия губы. Теперь Салли действительно вздрогнул. Глаза Джонсона снова закрыты, но руки вырисовывают на изуродованной части лица одному ему понятные рисунки и символы. Салли вздыхает и морщится. Убирает его руку и отворачивается обратно к потолку, потягиваясь. — Чел, перестань. — Что-то не так? Клянусь, вытер руки об одеяло ещё вчера вечером, — показательно вытягивает, крошек не выявлено. — Сам знаешь. В ответ тишина, но Салли готов поклясться, что между густых бровей у Ларри залегла глубокая впадина. Он наощупь тычет между его глаз, проскальзывая выше, и разглаживает ее. —Не хмурься, морщины будут и так подбитый у меня. Со стороны слышится шумное копошение, рука перескальзывает с туловища и упирается в твердый матрас, заставляя кровать противно проскрипеть. Вторая располагается с другой стороны, и Салли видит недовольное лицо Джонсона напротив своего, волосы растрепались и пошли замятыми колтунами, а на щеке следы от наволочки подушки. Фишер моргает пару раз, а потом чувствует слабые прикосновения к скуле, впалой зашрамированной щеке, разрезу на искусственном глазу с иссиня поблескивающей радужкой, разорванному носу. Тонкая полоса остатка губ покрывается медленными поцелуями, переходящими на отсутствующую часть подбородка. Голова Ларри плавно сползает на его плечо, утыкаясь в обнаженную футболкой шею носом, и тот слабо выдыхает, прикрывая глаза. Салли оказывается зажатым между двух крепких рук и тяжелого тела сверху. Пальцы зарываются в немного засаленные каштановые волосы, но его это ничуть не смущает. — Ты красивый для всех нас, знаешь? — промямливает куда-то в ключицу, заглушая звук. — Кто бы мог подумать, что ты такой слащавый, будучи влюбленным, — Салли улыбается, пока Ларри этого не видит и смотрит пустым взглядом куда-то перед собой. Недовольный хмык последовал сразу после. — Кто бы говорил, на себя посмотри. — К сожалению, имею честь лицезреть себя только в твоих глазах. Вставай тяжеловес, — Салли оттягивает того за волосы и выковыривает себя из-под тела, мягко отталкивая в сторону, — я курить хочу. Босые ноги касаются прохладного пола, раздавливая на ходу, раскиданные Гизмо снеки. Живой глаз закатывается и Салли спешно выходит из комнаты, оставляя дверь открытой. Протез остался лежать на тумбе рядом с кроватью, позвенивая металлическими креплениями, бьющимися об струны гитары под дуновением порыва ветра из-за сквозняка. — И правда… кто бы мог подумать.

***

На кухне молчание. Тихо свистит чайник, а птицы за окном посвистывают, перекликаясь о чем-то своем. Так звучит начало лета. Пахнет табаком и слегка пригоревшей яичницей, которую Салли старательно отшкребывает от старой сковороды в позе «цапли», уперевшись одной ступней в коленку. Ларри наблюдает за этим, и пепел от сигареты неряшливо опадает прямо на стол. — Хэй, когда мама с Генри обещали вернуться? Сал разворачивается с двумя тарелками в руках, поглядывая на настенные часы. 8:39. А затем переводит взгляд на несчастье на столе. Джонсон вытирает его с поверхности на пол и протягивает руку, чтобы забрать у парня тарелку. — Дня через три? Не помню какой сегодня день недели, — посуда звенит. — Да, наверное, да. Садится напротив, опираясь одной ногой на стул и начинает ковыряться в яйцах, выбирая помидор, чтобы положить его к себе в рот. Ларри тушит сигарету и повторят движения. — Чувак, ты же знаешь, что я люблю тебя, — в полуживых глазах, сейчас жизни больше, чем когда либо было, есть и будет. Такое бывает редко. — Это просто яичница, Ларри, — опирается подбородком на согнутую в локте руку и забрасывает кусок хлеба в рот, — и я тебя. У того улыбка до ушей и шкурка от помидора, застрявшая между ряда неровных резцов. — Доедай и иди мойся, несет, как от мусоровоза. И все сейчас хорошо. Тихо. Чайник щелкает, напоминая о том, что стоит залить водой растворимый кофе в кружке. Гизмо трется об ногу, требуя насыпать корма в миску. Скоро они переедут из апартаментов, и жизнь закрутится по новой. В скетчбуке, в который Ларри ни за что не разрешит заглянуть своему парню, появятся новые наброски его умиротворенного счастья. С улыбкой, слезами, гневом, у дерева и в домике на нем. Они вместе продолжат смотреть сериал по старенькому ноутбуку, который отживает свои последние дни, засыпая в неудобной позе под пледом. Никто не знал, что не только ноутбуку отведены последние дни. Счет пошел, а свет уходит обратно за горизонт, поглощая их с головой и без нее. Скоро прибудет тьма. — Поднимай задницу, буду распутывать твои волосы, — Салли убирает со стола под чутким взором, — посуду, кстати, моешь ты. — Чувак, такими темпами готовить в этой квартире начну я. — Ты сожжешь здесь все вместе с фундаментом, давай, поднимайся, — дергает за неряшливую прядь и уходит в сторону ванной. — Справедливо, — что-то точно сгорает, но это не здание. Протез остался в комнате, с Ларри он ему ни к чему.