Облака из стекловаты

      Мир вокруг преобразился под навесом чудесного сна. Энджел бежал по бесконечному хлопковому полю, расставив руки наподобие самолёта и вздымая за собой целые облака пуха. Белые пушинки вереницей кружились над головой, лезли в рот и в глаза, прилипали к коричневому комбинезону, но от этого на душе становилось так прекрасно. Руки и ноги Энджела были совсем маленькими и еще такими человеческими, а сам он едва доставал до верхних веточек хлопковых кустов. Это было время, когда солнце над головой стояло еще непозволительно долго, когда самым ужасным в жизни казалось пропустить серию любимого мультфильма или съесть за завтрак овсяную кашу, когда ты не забыл еще слово "мама" и собственное имя.       Было по-летнему жарко, но порой меж кустарниковых посадок проносился игривый северный ветер, надувая легкую одежду парусами. Тогда Энджел останавливался, разводя руки шире, поднимал лицо к безоблачному небу и прикрывал глаза, позволяя обволакивать себя прохладой и толкать в спину. Ветер был мощным — застань он мальчика врасплох, его худенькое тело тут же повалилось бы на землю. Но как быстро северный гость появлялся между стройных хлопковых рядов, так же быстро он и исчезал, оставляя безмятежное поле в своем знойном одиночестве.       Энджел бежал со всех ног и смеялся так громко, чтобы вся планета услышала, как ему сейчас весело. Когда он задирал голову вверх, голубое небо смотрело на него в ответ своими ослепительными голубыми глазами, такое далёкое и необъятное. А мириады белоснежных цветочков впереди превращались в снежную долину. Воздух пах свежестью и сладкой пудрой. Если бы его можно было съесть, Энджел обязательно бы это сделал. Он ещё не ел с утра, и желудок иногда напоминал об этом досадливым урчанием. Дома, как обычно, почти ничего не было, но Энджел уже давно обесценил еду. Ему казалось, он мог бы ничего не есть месяцами, если бы того позволял организм.       Сзади невдалеке раздался звонкий голос сестры, проносясь эхом над белыми кустиками:       — Тони, мистер Подгузник!       Энджел обернулся. Маленькая девочка в розовом клетчатом платьице стояла футах в двухстах от него, прижимая к макушке соломенную шляпу, чтобы ее не унес ветер. Подол юбки танцевал под его порывами. Лицо у нее было в точности такое же, как у Энджела, только девчачье. Крошечный вздернутый носик, круглые глаза, как у паука, розовые щеки, даже веснушки на щеках такие же. Светлая чёлка выбивалась из-под шляпы и падала на лоб. Девочка указывала себе за спину, и Энджел без труда смог различить вдалеке стремительно приближающуюся фигуру старого фермера. Он что-то злобно выкрикивал и размахивал палкой, какими обычно подвязывают кусты. "Мистером Подгузником" он был потому что носил потертые, растянутые джинсы, которые, несмотря на подтяжки, свисали между его ног. Но фермер, видимо, не считал нужным их сменить.       — Бежим! — воскликнул Энджел, чувствуя привычное волнение от погони и радостный азарт. Он пустился по полю еще быстрее, иногда оборачиваясь и проверяя, не отстала ли сестра, и насколько они оторвались от взбешенного старика. Это было одно из их любимых развлечений. Острые ветки били по щекам и ставили подножки, царапая кожу, но Энджел не сбавлял темп. Он почти не чувствовал их. Он смеялся и задыхался, слыша, как сзади точно так же смеётся Молли. Вдруг снова подул сильный ветер, но на этот раз Энджел был к нему не готов. Поток воздуха ударил его в спину, и мальчик не удержался, кубарем покатившись по горячей почве. Колени и руки саднило. Он поднял ладонь к лицу и увидел, что содрал их в кровь. В глазах защипало. Стало ужасно жаль себя, но Энджел зло моргал, не уступая слезам. Подбежала Молли и тут же села рядом, схватив его ладошку и приблизив к своему лицу.       — Не бойся, заживет! — со знанием дела уверила она и звонко чмокнула ранку. Было не очень приятно, но это помогло, и волнующая краснота мгновенно сошла с мальчишеских щёк.       — Побежали в кусты, — Энджел снова улыбнулся, взял сестру за локоть и поволок за собой в колючие тернии. В силу невысокого роста им было легко пригибаться под ветками. А вот мистер Подгузник не хотел ломать собственные саженцы, поэтому быстро потерял детей из виду, свирепо крича:       — Я вас поймаю, сволочи! Поймаю и уши надеру! Заставлю год на ферме работать! Бездельники! Маленькие крысы!       Тони и Молли смеялись, пробегая под хлопковыми кустами и выбираясь из поля. Угрозы фермера оставались далеко позади, а впереди на склоне расстилались низкие домики деревни. Молли первая закричала во все горло и побежала вниз, ловя руками ветер. За ней погнались стайки белого пуха. Энджел смотрел на нее, тяжело дыша после гонки, и сердце его желало выпрыгнуть из груди от счастья. Такого болезненного и большого, что оно, казалось, не умещалось в крохотном тельце мальчишки. Крик рвался наружу. И Энджел закричал. Закричал и засмеялся, падая на спину. Это было лето, когда солнце в зените стояло непозволительно долго. Лето, когда ничего не имело значения, кроме синего-синего неба перед глазами и запаха пудры.

***

      Энджел почувствовал на щеках обжигающее тепло огня, а до слуха стал доноситься громкий треск поленьев, будто совсем рядом взрывали крошечные петарды. Увы, это вовсе не было июльское солнце и ломающиеся под детскими ногами хлопковые кустарники. Он понял, что проснулся. Кажется, еще недавно Энджел со всей ясностью видел перед собой и небо, и поле, и деревню, и сестру с фермером, а теперь он не мог разглядеть ничего. Не было даже темноты. Даже цветных пятен, когда давишь пальцами на яблоки глаз. Только большая пугающая пустота.       Сердце по-прежнему колотилось, как ненормальное. И радость не желала так сразу покидать разбуженный разум. Долгие мгновения Энджел все еще ощущал себя мальчишкой, которого забрали из детства и отобрали на него право. Он все еще помнил ослепительный свет того утра, и белизну расстелившегося на сотни гектар пушистого одеяла. И лицо близняшки — улыбчивое, румяное, усыпанное веснушками, как мамин пирог маковыми семенами. И сам Энджел тогда будто бы даже... Не был собой.       Но сердце постепенно успокаивалось. Голову пчелиным роем начали заполнять привычные мысли и воспоминания. И вот его чистые доселе тело и сознание словно окатили помоями. Он вспомнил, какого это — быть собой.       Первое время Энджел неподвижно лежал, прислушиваясь и заново привыкая к этому чувству. Звонкую тишину помещения разбавлял лишь стрекот костра, одинокая, отдаленная болтовня старенького радио и мерное тиканье винтажных маятниковых часов. Сон таял, превращаясь в неясную дымку, и все чётче прорисовывалась в голове картина настоящего. На руках, бедрах, спине, шее, животе и лице ожогами вспыхивали чужие касания. Дыхание перехватило. Мгновенно забылось чувство свободы и счастья, когда горло сдавила невидимая цепь. Стало так горько и мерзко, что в пору было бы заплакать, но паук лишь глубоко вздохнул, и на его грудь легла тяжесть прежних ошибок и пережитых ужасов.       В детстве все было проще.       Энджел нащупал края дивана, ухватился за них и приподнялся. По привычке повертел головой, но быстро понял, что в этом нет смысла и осторожно коснулся пальцами своего лица. Сначала шероховатой от остатков крови щеки, затем выше, ближе к глазнице. Когда кончики пальцев подобрались к провалу на месте глаза, Энджел торопливо отдернул руку. Что ж, на этот раз это точно был не кошмар.       Спина затекла, так как Энджел по привычке свернулся во сне калачиком, и он с удовольствием прогнулся, хрустя позвонками, и резко выпрямил длинные ноги. Но, к удивлению паука, на диване он оказался не один. Ноги случайно толкнули нечто большое и лохматое с краю и спихнули это. Послышался грохот — нежданный гость перевалился через подлокотник и рухнул на пол. Что еще более удивительно, за это время он не изрек ни одного мата и вообще ни единого звука. Не имея возможности разглядеть демона, Энджел на всякий случай отполз к противоположному краю дивана и опасливо прижал к себе конечности.       — Кто здесь? — набравшись храбрости, как можно увереннее спросил он в пустоту. Пустота ответила тихим сопением и скрежетом когтей о ткань. Незнакомец с трудом взбирался обратно на сидение. Наверное, он задел ногой бутылку на полу, так как стекло глухо звякнуло и покатилось прочь по паркету. Некто тяжело опустился недалеко от Энджела, и до паука донесся ядреный запах спирта. Демон все еще безобидно сопел, будто ребенок, которого разбудили среди ночи, но ничего не говорил. Опасности он не внушал от слова совсем, поэтому Энджел скрестил на груди руки и скептически предупредил:       — Если не ответишь, я сделаю это снова.       Чужое алкогольное дыхание приблизилось и теперь щекотало мех на лице. Энджелу стало вдруг совершенно некомфортно, он попытался отодвинуться подальше, но упёрся поясницей в подлокотник. Однако когда плеча коснулась большая мягкая лапа с длинными когтями, паук почувствовал вселенское облегчение. Он даже хохотнул, расслабляя напряженные мышцы.       — Фух, это ты, Хаск. Извини. Зачем так пугать?       Кот по-прежнему молчал. Почему-то Энджелу не хотелось задавать больше вопросов. Он и сам бы с удовольствием сейчас помолчал. Ситуация располагала к безмолвию. Энджел тихонько улыбнулся, осознавая, что ему просто радостно от того, что сейчас он сидел в этой гостиной не один. Бог знает, чем бы он занялся по пробуждении, если бы не компания. Возможно, это были бы самокопания, или Энджел добрался бы до барной стойки и вылакал все найденное пойло. Или и то и другое. А рядом с Хаском хотелось всего лишь сидеть на этом пыльном диване, вслушиваясь в тишину и восстанавливая в памяти прекрасный сон. Хотелось думать только о хорошем. Это было странно и непривычно. В другой день Энджел бы прогнал Хаска или сам сбежал бы, чтобы бармен не видел его страшное безглазое лицо. К тому же, их отношения стали совсем непонятными и натянутыми после того случая, когда паука окунули в кипящую ванну. Энджелу было настолько стыдно, что хотелось умереть. Или убрать свидетеля его слабости. Он всячески избегал Хаска, старался не смотреть ему в глаза, забыть, и надеялся, что тот в скором времени забудет тоже.       Все было бы не так плохо, если бы Энджел не нашёл что-то в этом коте. Согласитесь, когда ты хочешь быть лучшей версией себя рядом с кем-то особенным, а потом терпишь полный крах на его же глазах, это, мягко говоря... Напрочь убивает желание ему понравится. О дьявол, Хаск смотрел, как с лица Энджела слазит кожа и растет новая! Что после этого прикажете делать? Энджел просто хотел, чтобы его лицо хотя бы БЫЛО, по крайней мере, пока рядом находится Хаск. А ещё эти мучения, унизительные мольбы дать дозу... Паук долго боролся с желанием съебать на другой круг ада, подальше от бармена. Но сейчас, сидя напротив него, ему было так плевать на все это. Хаск был все ещё здесь. По своей воле. После всего того, что он увидел и узнал. А значит, и Энджелу не стоит переживать.       Он больше и не переживал. Он только помнил тот усталый взгляд и привычное немногословие. Хаск говорил редко, лишь утешал в тяжелые моменты, шептал что-то неразборчивое. Как-будто ему никогда раньше и не приходилось постоянно вести с кем-то непринужденных разговоров. Может, так оно и было.       Хаск казался глубоко несчастным и одиноким человеком. Еще более одиноким, чем сам Энджел. Даже его рабочее место находилось в стороне ото всех, в самом углу холла, а посетителей он просто выслушивал, вставляя редкие замечания. По-философски. Энджел совершенно точно не вспомнит ни единого раза, когда Хаск делился с ним чем-то личным, кроме того дня, когда он поведал о своей сделке с Аластором. Грудную клетку защемило. Энджел почувствовал себя несправедливо. Сначала он разозлился — неужели Хаск не может доверять ему так же после всего того, что они пережили вместе? Но затем гнев растворился во всеобъемлющем сострадании. Если бы Хаск позволил, паук тут же уложил бы его голову себе на колени и долго гладил, забирая все его тяжкие мысли себе. От бармена за километр несло отчаянием. Словно он нес на своих плечах все грехи и тайны этого мира.       Из старенького радио потекла по стенам красивая мелодия. Тихая и непринужденная, она медленно оплетала сидящих друг напротив друга демонов со всех сторон и становилась с каждым разом все громче. Хаск находился все еще очень близко, и Энджел мог различить запах портвейна. Должно быть, бармен напился в одиночку после того, как принес паука в отель. Ему явно давалось непросто каждый раз спасать неудачливого порноактера из передряг. И зачем только он это делал? Энджел вновь почувствовал укол укоризны. Ему тоже хотелось хотя бы раз помочь Хаску в ответ.       — Потанцуем? — на одном дыхании выпалил он. Кот помедлил, а потом аккуратно взял чужую голую ладонь, освобожденную от перчатки, и приложил к своей щеке. У Энджела остановилось сердце. Он обескураженно замер, ничего не видя и ожидая, что оппонент сделает дальше. Все еще прижимая его руку, Хаск покачал головой. Было похоже, будто он попытался ласково о нее потереться, но Энджел быстро смекнул — таким образом бармен просто общался с ним, пока он слеп.       — Почему? — паук даже не успел расстроиться, взбудораженный таким жестом, — Не умеешь?       Хаск снова какое-то время не отвечал, а затем несмело кивнул. Энджел не смог сдержать глупую улыбку. Его чертовски умиляло то, что бармен, по всей видимости, стеснялся такого своего недостатка. Энджел позволил себе слегка провести по кошачьей шерсти и зарыться в нее пальцами. Мягкая, но не ухоженная. Совсем не такая, как у него.       — Я тебя научу. Это не сложно.       Энджел тут же поднялся с дивана, утягивая за собой Хаска. Тот пытался сопротивляться, но выходило у него это не убедительно. Паук положил одну его лапу себе на талию, а другую сжал в своей руке. Чужое дыхание стало прерывистым и нервным.       — Подстраивайся под ритм, — посоветовал Энджел, подбадривающе улыбаясь, — Шаг назад, поворот, шаг вперёд.       Паук проделал все то, что сказал, и Хаск неумело топтался ему вслед. Несмотря на то, что Энджел совершенно ничего не мог видеть, это не мешало ему с потрясающей точностью исполнить вальс и даже научить ему. По правде сказать, наверное, это был его любимый стиль танца. От стриптиза стирались в кровь колени и оставались синяки, а после вальса Энджел чувствовал себя окрыленно и возвышенно. Обычно он кружился наедине с собой в спальне, обняв невидимого партнёра, Наггетса или игрушку. А сейчас ему предоставилась возможность сделать это с кем-то еще.       Когда зазвучали слова песни, Энджелу стало не по себе. Захотелось вдруг прекратить всю эту глупую затею, и паук даже на секунду задумался, прекращая вести танец. Однако когда он вынырнул из своих тревожных мыслей, то понял, что они не остановились. Просто теперь Хаск вел его, уверенно держа за талию и кружа по комнате. Иногда бармен наступал ему на ноги, но паук только слегка морщился, продолжая неловко улыбаться и стараться ничего не сбить. Музыка все отчетливее отдавалась в голове, наполняя собой все существо грешника.

Ask me why my heart's inside my throat

I've never been in love, I've been alone

Feel like I've been living life asleep

Love so strong it makes me feel so weak

      Щеки Энджела внезапно обдало жаром. Глупое радио словно специально напевало самые странные слова, которые можно услышать, будучи вдвоем. Сердце застучало так сильно, что Хаск, наверное, с легкостью мог бы его услышать. Стало неловко и стыдно, как будто кто-то внезапно сорвал с него одежду, и это был далеко не обычный случай на съемке очередного ролика. Словно всю его подноготную разом раскрыли перед самым дорогим существом. Идея потанцевать под красивую мелодию уже не казалась такой хорошей, и Энджел даже попытался отстраниться от партнера. Хаск вдруг сделал резкий поворот, из-за чего паук потерял равновесие и едва не упал назад, если бы его не подхватили за поясницу. Мимолетно он почувствовал, как спину обожгло теплом и отчётливо услышал шорох огня. Кажется, он чуть не завел их прямо в камин, но Хаск быстро сориентировался, не прерывая танец.       На секунду они так и замерли в неудобной позе: Энджел, прогнувшись над полом, и Хаск, удерживая его на весу. Песня прервалась, глухо стукнули барабанные палочки в такт сердцу, и исполнитель пропел тягучим голосом:       «Are you lonely-y-y?       Our fingers dancing where they meet»       Кот притянул Энджела к себе, выпрямляясь, и, повинуясь радио, переплел их пальцы. Энджел не мог видеть его лица в этот момент, поэтому ему было до безумия страшно, что над ним сейчас просто смеются — таким жалким, побитым и все еще имеющим какие-то надежды.       Да, ему одиноко. Да, он боится иметь какие-то близкие связи. Он боится собственных чувств. Его столько раз обманывали, а он столько раз наступал на одни и те же грабли, что набитые шишки уже наровили превратиться в кровавые раны. И ему так не хотелось, чтобы история повторилась.       О нет, он доверял Хаску больше, чем кому-либо. Он знал, что кот никогда бы не поступил с ним жестоко. Но он так боялся. Так боялся. Чего? Трудно было сказать. Слишком много причин умещалось в этом всеобъемлющем страхе. Энджел чувствовал, что влюбился. Отрицать это было уже бесполезно, а громкое откровение било набатом в голове. Как после этого вновь приходить в порностудию? Как смотреть в глаза Валентино и послушно выполнять все его прихоти? Как ложиться под незнакомцев? Как проверять свой сайт, с ужасом обнаруживая падение рейтингов? Как? Как? Как?       Какой же он фальшивый.       Это разбивало весь его привычный уклад жизни. То, как он справлялся со всем. Если бы можно было так просто вырваться из этого болота, бросить все и посвятить себя одному человеку... К тому же, кто знает, нужно ли Хаску именно это. Нужен ли вообще ему Энджел. Возможно, он помогает пауку из жалости. Может, это его способ содействовать Чарли. А может, Хаск действительно что-то чувствует к Энджелу, и это усложняет все троекратно.       Даст чувствовал чужое дыхание на своих губах — горячее, обдающее резким алкогольным запахом, оно достигало паука на расстоянии пары дюймов.

«If you're lonely,»

      Энджел задыхался, чувствуя приближение чего-то неминуемого и страшного.

«come be»

      Что делать? Он слабо уперся ладонями в чужую голую грудь, с удивлением ощущая на ней неровный, рубцеватый и длинный шрам.

«lonely»

      Что делать?

«with me»

***

      Хаск стоял напротив багровой деревянной двери, затаив дыхание и сведя брови к переносице. Гигантская пентаграмма за окнами проливала в коридор слабый свет. Тени гуляли вдоль стен, оглаживая своими холодными руками напряженную кошачью спину и острый металлический наконечник, словно подталкивая к действию. Хаск дернул ушами, прислушиваясь. В комнате было тихо. Весь отель покоился в тягучем молчании, ожидая рассвета. Время давно перевалило за три, и кот предполагал, что даже самое страшное чудовище этого места уже должно было заснуть. Все это напоминало тот день, когда Хаск только узнал о сделке Аластора.       Рука неосознанно потянулась к груди, едва касаясь красной бугорчатой кожи под шерстью. Сейчас было бы в пору испугаться, отступить, ощутив фантомную боль от раздирающих мышцы и кости когтей, но подернутый пьяной поволокой рассудок проигнорировал воспоминания.       Хаск схватился за ручку и надавил на нее, но дверь не поддалась. Неужели закрыто? Кот сильнее нахмурился, понимая, что такого глупого поворота он не ожидал. Он еще раз толкнул деревянную поверхность, но ничего не изменилось. Смешно, насколько сильно это было похоже на то, что сама судьба словно умоляла Хаска бросить рискованную затею. Но идти на попятную было уже поздно.       Он тяжело вздохнул, признавая, что придется прибегнуть к наименее желанному варианту. Припоминая все, что сам когда-то знал о магии, Хаск на пробу тихонько щелкнул пальцами около дверного замка. Оставалось надеяться, что Аластор не запечатал вход с помощью какого-то заклинания. Железный механизм звонко клацнул и дверь приоткрылась, скрипя и проливая внутрь комнаты дорожку пурпурного света.       Резко пахнуло зловонным запахом гниющей мертвечины и пыли. Хаск поморщился и на мгновение затаил дыхание, вглядываясь внутрь и крепче сжимая в руке копье. В номере было настолько темно, что с порога невозможно было разглядеть ничего, кроме скромного кусочка пола, освещенного пентаграммой. Кот вошёл внутрь и остановился, закрывая за собой дверь. Снова стало черно и убийственно тихо. Кошачьи глаза быстро привыкли к темноте, и скоро впереди на кровати прорисовался худой силуэт. Аластор лежал на спине, сцепив руки на животе и мерно дыша. На нем был надет черных халат, а нижняя часть туловища по пояс укрыта одеялом. Надо же, а Хаск думал, что такой монстр как радиодемон ночует в чьем-то гробу или что-то типа того.       Пьяные мысли едва не заставили его усмехнуться. Бармен подошел ближе, становясь вплотную к кровати и прожигая серое острое лицо взглядом. Даже во сне длинный рот жутко улыбался от уха до уха. Бесцветные уши лежали на подушке. Он ничего не слышал.       — Но это ведь не все?       — ...им было необходимо иметь надо мной контроль...       — Это… Твое…       — Сердце. Да. В карманных часах. Другая половина у них.       Хаск схватил край льняного халата и дернул в сторону. Чуть левее на груди демона показалась дыра и торчащие короткие кости. По покрытой тонкими шрамами коже тянулась золотая цепочка. Хаск прищурился, проводя по ней когтем. Цепь пряталась дальше под одеждой, и он все больше отодвигал ткань, следя, как изделие проваливалось в дыру и исчезало в ней. Наконец, показалось сердце. Вернее, то, что от него осталось. Уродливая оторванная часть словно в предсмертном импульсе рвано дергалась, имитируя биение и повисая на отончавших сосудах. Ребра в этом месте были отломлены, мясо по краям кривой раны как-будто засохло и почернело. Под главным органом медленно надувалось и опускалось серое легкое. Цепь, за которой следил Хаск, одним концом была неаккуратно пришита к какому-то клапану, а другим - к коже около дыры. Видимо, Аластор не был уверен, что рано или поздно оно не оторвется окончательно. К тому же, стало понятно, почему радиодемон сравнил свое сердце с карманными часами. Так глупо и отвратительно это выглядело, что Хаск бы помыл глаза с мылом. Ангелы явно не церемонились, когда присваивали себе часть жизни этого сумасшедшего маньяка. Кот наклонился, поднося острие копья к вздрагивающему куску органа. Убивать Аластора пока было нельзя. Хаск должен срезать вены и принести сердце Воксу, чтобы тот сам удовлетворил свои извращенные садистские желания. А радиодемон проживёт и без этого больного остатка внутри себя. Если он, конечно, все еще будет биться.       Руки как назло задрожали. Копье уткнулось в голое ребро и замерло. Осталось совсем чуть-чуть. Хаск усиленно думал, хотя для этого было явно не время. Он убьет его. Сейчас. Что потом? Они с Энджелом будут свободы. А потом? Потом битва. Выиграют ли они? Этого не ясно, даже если Аластор будет жить. Значит, нет смысла размышлять.       В голову полезли тысячи упущенных деталей.       Если они падут по его вине, отель будет уничтожен. Энджел никогда не получит даже призрачной возможности вознестись. О, он этого жаждет, как утопающий - глотка воздуха, Хаск точно знает. Одни только глаза паука с плохо скрываемой печалью выдают его, когда Чарли ненароком вновь сомневается в его намерии искупиться. Все эти вспышки агрессии на слова о его фальши, покорное выполнение любых заданий на тренингах принцессы (пусть не без вздохов и закатываний глаз). Почему же Энджелу так хочется в рай? Может, его там кто-то ждет?       И Чарли будет, безусловно, разбита. Может, они даже разойдутся с Вегги, если блондинка узнает о том, что ее девушка содействовала убийству Аластора.       Скорее всего кто-то умрет. Без потерь не обойтись. Хаск смотрел на безобразную рану в костлявой груди и понимал, что небожители чудовищны в своей жестокости.       А если умрет Энджел?       Хаск резко вдавил копье, и ребро под ним громко хрустнуло. Вырвавшись из раздумий, бармен отшатнулся от спящего тела.       Внезапная ярость вперемешку с ужасом застелила глаза. Этот оленеподобный урод жрал его сердце, убивал сотни людей, он готов подставить команду в любом удобном случае, преследуя свои странные цели. А Хаск еще гадает, прежде, чем замочить его на месте, чтобы спасти хорошего человека. Но он должен уберечь Энджела. В любом случае. При любых обстоятельствах.       Хаск срывается, вновь склоняясь над демоном и резкими режущими движениями отсекая кусок сердца от венозных трубок. Черная кровь ударяет фонтаном, затапливая дыру до предела и разливаясь на простыню и горло. Аластор хрипит и булькает, подскакивая и до боли впиваясь когтями в руку кота, сжавшую его сердце. В его глазах — удивление и ярость. Хаск силится найти в них страх, и удовлетворение горячим ожогом расползается по его органам, когда он замечает сузившиеся в ужасе зрачки. Удовлетворение. Но не злорадство.       Хаск дергает на себя стиснутый орган и отрывает его вместе с цепочкой и куском кожи. Другой рукой он прижимает Аластора к постели, надавив на грудь и угрожающе нависая сверху, словно мстительное божество. Длинные нечеловеческие когти впиваются в жалкий остаток сердца, сминая его и выжимая кровь прямо на живот радиодемона. Густые струи глухо стучат по одеялу, моментально в него впитываясь.       — Я знаю, что это не убьет тебя, ублюдок, — низко рычит Хаск, приближаясь к побледневшему лицу и едва не касаясь окровавленных губ, — А вот святая сталь — да. Слушай внимательно.       Бармен хватает Аластора за плечо и встряхивает.       — Ты защитишь Энджела. Жизнью, сука, пожертвуешь, но защитишь. Хвостиком за ним будешь бегать во время битвы, как чертова псина, понял? Я не сделку с тобой заключаю. И не условия ставлю. У тебя нет выбора, я убью тебя сразу, как только мне что-то не понравится. Потому что это, — Хаск поднес к лицу Аластора сплющенную мышцу, как когда-то это сделал с ним радиодемон, — всегда будет со мной.       Он задыхался от гнева. Желал прямо сейчас, обезумев, сожрать чужое сердце. Хаск посмотрел в кроваво-красные глаза и увидел в них страх и непонимание. Что, блять, сейчас можно было не понять из его слов?! Он поднял взгляд и заметил серые безжизненные оленьи уши.       Он. Ничего. Не слышал.

***

      Хаск моргнул. Еще раз. Копье все еще впивалось в раздробленное ребро. Наваждение медленно растворялось перед глазами, очищая комнату от красного. Бармен поспешно отдернул наконечник и отошел на шаг назад. Аластор, как и прежде, размеренно дышал, лёжа на спине. Кровь с простыней исчезла, искривленное ужасом лицо выражало безмятежность и кровожадность, по-прежнему украшенное широкой улыбкой. Кусок сердца продолжал нервно биться в останках груди. Тишина затапливала уши, медленно и настойчиво стирала воспоминания о странном видении.       Хаск коротко выдохнул через рот, удивленно уставившись на спящего демона и продолжая медленно отстраняться. Пора уходить отсюда.       Он поспешно развернулся и направился прочь из комнаты, будто сбегая с места преступления. На лице выступил холодный пот. Хаск схватился за ручку и собрался закрыть дверь, когда ему в спину прилетело негромкое замечание с читающейся явной улыбкой в голосе:       — Правильный выбор.