Телу больно

Миша угрюмо сточил сникерс, припрятанный на дне спортивной сумки, с которой он ходил в зал. Как же он себя за это ненавидел, но устоять никогда не мог. Так тянет, особенно после тренировки. Это же пиздец. Вот Андрей попил воду, банан свой схавал и довольный до ужина. Ну почему он так не может? Тупые желания тупого тела. Он так никогда не похудеет и будет пузом трясти в зале. Андрей и без футболки занимается, и из душа в одном полотенце выходит. А Миха как кабан за ним таскается в утягивающих штанах и в огромной футболке. Самому от себя мерзко было. Ему ещё за этот сникерс расплачиваться: или на коленях над унитазом, или двумя днями голода. Миша ещё не решил. Чувство вины уже вязко расползалось по всему телу, а в уголках глаз скопились слёзы от отвращения к самому себе. Услышав открывающуюся дверь и шаги, он быстро скомкал фантик и засунул его в карман, делая вид, что полез за сигаретами. — Такси вызвал? — спросил Андрей, забирая сумку у Миши и закидывая её на плечо. Миша потянулся забрать обратно и раздражённо запыхтел: — Чё ты, блин? Я сам не донесу, что ли? — Да видел я, что у тебя спина опять. А ты молчишь. С этой штангой совсем ёбу дашь, я предупреждал. Андрюха сумку не отдал и отступил на несколько шагов. Миха только нахмурился, но спорить не стал. — Чё там с такси? Миха сперва поджёг сигарету, давя в себе беспочвенную обиду. Андрей ведь заботится и хочет как лучше. Но не понимает он нихрена. Похуй на спину. Если он опять сейчас перерыв возьмёт, это плюс килограмм пять точно. Миша и так вместо четырёх раз в неделю в зал всего три раза ходит. Из которых Андрей знает только про два. — Сейчас подъедет, — Миха выпустил колечком дым. — Чё ты возишься со мной как с бабой беременной? Тяжёлое не носи, много не ходи, сюда не садись, блять. Лучше б… — Что лучше б, Мих? Андрей не выглядел злым. Он изогнул бровь и с интересом ждал, что же вылетит из Мишиного рта. Что-то, за что Андрей потом даст ему пизды. Миха вздохнул и не стал договаривать, что «лучше б он жрать ему не давал вместо того, чтобы тяжести отбирать». Андрей всю эту тему не любит. Сам на здоровом сидит, но для него еда — пустышка. Похер, лишь бы сытый да с пивком. Миха за каждую шоколадку себя гнобит, а Андрей их в принципе не жрёт, он, блять, яблоки любит. Они сели в такси и в молчании доехали до дома. Миша сразу закрылся в ванной, потому что никогда не мылся в зале. Вот только в душ не сразу. Сначала привычный ритуал — колени, пальцы, полотенце, слив. Правда, нихуя не полегчало. Тяжёлый комок ненависти к себе не исчезал, а увеличивался в размерах из-за того, каким жалким Миша себя чувствовал. Из кухни просочился запах ужина, который Андрей уже поставил разогреваться. И Мишу скрутило ещё одним спазмом от осознания, что ему снова захочется есть, что он опять такой мерзкий, никчёмный, а его тело предательски сожрёт всё, что даст Андрей, ещё и добавки попросит, потому что, сука, вкусно. Потому что хочется. Зачем телу вообще надо жрать? Он прополоскал рот и залез под душ, стараясь унять дрожь. Если Андрей узнает, что он опять… Разочаруется. Будет снова его жалеть, лечить, бегать за ним и проверять. Ко врачу отправит. Сука, только не поможет ведь. Миха подставил лицо под струи воды и выдохнул — вроде бы начало отпускать. Хоть немного. — Миш, — Андрей постучал в дверь, — всё готово, вылезай. Он постоял ещё с минуту и выключил воду, убеждая себя в том, что для Андрея он будет лучше. И если ему надо, чтобы он поел, он поест. Он сможет. Ради Андрея. Зайдя на кухню с мокрыми взъерошенными волосами, Миха остановился. Запах котлет с гречкой ударил в нос, и он почувствовал, как его почти пустой желудок снова скрутило. Захотелось блевануть прямо сейчас от вида всей этой еды. От Андрея, румяного от кухонного тепла и замотанного в фартук, заботливо раскладывающего по тарелкам ужин. Блять, нет, пожалуйста, не надо. Он не может, нет. Руки опять задрожали, а голова налилась такой тяжестью, что захотелось стукнуться ею об пол и разбить нахер, чтобы не тянула на дно. Как же захотелось себя ударить, блять. Но не при Андрее, нет. При нём нельзя. — Садись, Мишань, — ласково позвал он, а Миха неблагодарно поморщился, закрывая рот ладонью и убегая обратно в уборную. Блять, какой же он мерзкий и гадкий. Для себя, для Андрея. Нахуй он ему такой нужен? Друг хуёвый, мужик ещё хуже. Он снова стоял на коленях, выблёвывая уже пустоту, но ощущение, что там ещё что-то осталось и от этого надо избавиться, не проходило. Из глаз текли горькие слёзы, смешиваясь со слюной, а тело обессилено тряслось от каждого спазма, пока колени больно упирались в холодную плитку. Миша чувствовал, что сейчас захлебнётся своим отчаянием, своей ненавистью.

***

Мариша сидела неподвижно, сжимая пальцами край стола. Её взгляд был устремлён в собственные колени, глаза на смеющихся ребят она не поднимала. Троица гогочущий одноклассников тыкала в неё пальцами, повторяя одни и те же шутки, а остальные за классным столом смеялись или тихонько хихикали в ладони. Миша обескураженно пытался понять, в чём дело и что смешного сделала Мариша. Почему все так веселятся, а он один не догоняет? Не смеялась и Мариша. Её губы задрожали, а по пухлой щеке потекла слеза, но смеющийся класс этого даже не заметил. — Ещё булочку возьми, Мариш, я свою отдам! — кинул в неё булку Слава, отчего пацаны опять разразились хохотом. Маришино лицо вдруг перестало быть жалобно-умоляющим, она схватила эту булку и остервенело вгрызлась в неё зубами, будто не ела несколько недель. Крошки сыпались изо рта на подбородок, на шею, на фартук и на стол. Она с силой затолкнула булку в рот, прожёвывая её с открытым ртом на потеху одноклассникам. От этого вида Миша поморщился, чувствуя отвращение. Как грязно, как некрасиво, так не должно быть! Не надо так есть, зачем так? Всё смеются, а она продолжает жевать, плюясь слюной. Мише стало противно от всего, что здесь происходило: от этого дебильного детского хохота, от пухлощёкой Мариши, всей в крошках, от этой проклятой булки, вкус которой Миша ещё ощущал во рту. Неужели он выглядел так же, когда ел её? Он тоже был похож на… это? Смех болью отдавался в ушах, всего стало слишком много, слишком громко. Мишу затошнило, он звонко кинул вилку и убежал в туалет, задыхаясь от непонятных эмоций. Слёзы текли по щекам, он рухнул на пол в туалетной кабинке и не знал, куда себя девать. По телу разливалась обида, страх, отвращение, странная горечь, которая подступала к горлу откуда-то снизу. Миша узнал это чувство и поспешил наклониться над унитазом, чтобы не испачкать пол собственной рвотой.

***

Сзади прижалось тёплое тело. Миша осознал, что забыл запереть дверь. Но дёрнуться сил всё равно не было. Он лишь подставился под руки, стискивающие бока и гладящие по груди. Андрей крепко прижался сзади, стараясь унять Мишину дрожь. Ткнулся губами в затылок, в висок, в шею, провёл за ухом, успокаивая так, как Миша понимал лучше всего — касаниями. Рыдания и всхлипы стали утихать. Миша становился мягче в руках Андрея, пусть его всё ещё и потряхивало. Андрей осторожно перехватил запястья, убрал их от лица, заправил мокрые пряди за уши и вытер Мишины ладони полотенцем. Сил сопротивляться всё равно не было. Андрей был так осторожен, ласков, Миха этого просто не заслужил. Он мерзкий и противный. Лучший друг ему слюни вытирает, пока он свою кукуху выблёвывает. От этого становилось ещё хуже. Но тошнить уже не тянуло. Ничего уже не тянуло. Апатия и желание раствориться в небытие накрывало до такой степени, что Андрей смог повернуть Мишу к себе, вытереть ему губы, подбородок и шею, погладить щёки и стереть с них дорожки слёз. Сквозь пелену от обречённого втыкания в пустоту, Миша увидел, как глаза Андрея заблестели. И это его отрезвило до боли в груди. — Прости. Андрей, блять… Андрей постарался улыбнуться дрожащими губами. Миша заметил, что его пальцы тоже трясутся. Пиздец, какой же беспросветный пиздец. Андрей давил паническую атаку, чтобы Миха пришёл в себя и не начала делать чего похуже. Миша был уверен, что они потом поругаются. Когда Андрей снова начнёт давить с лечением, не понимая, что от этого только хуже. И Миха будет злиться. Они снова сделают друг другу больно. Сука, лучше бы сдох, чтобы просто… Даже в мыслях договорить это он не смог. Плечи Андрей содрогнулись и тот сдавленно всхлипнул, сползая Мише на грудь. — Блять, Миш, почему ты мне ничего не говоришь? Давно ты опять? «Не прекращал?» — подумал Миха, но не озвучил. Всегда так было. Просто с разной интенсивностью. — Я себя таким ебланом чувствую, жрать тебе готовлю, а ты… Я же не знал, Мих. Блять, мы вчера в бар ходили, ты там… тоже? Андрей, кажется, сложил в голове пазл и, даже не поглядев на Мишу, понял всё и зарычал от злости, сжимая Мишино предплечье. — Какой я тупой, блять. Миш, не молчи, пожалуйста. Я же, блять, помочь хочу. — Я знаю. Это я тупой, — он опустил руку Андрею на затылок и медленно погладил. Андрей обмяк на нём и лежал так, пока оба не пришли в себя. Миша остался убрать за собой. Андрей, умывшись, вернулся на кухню, не понимая, что ему теперь со всем этим делать. Тупил взглядом в стол, на котором стояло две порции ужина. Куда теперь? Он же старается, как может старается. Здоровое питание, калории ебучие считает, чтобы и Михе спокойнее было, чтобы не загонялся, что один и что жрёт дрянь всякую. Не получается нихуя. Не получается уговорить, чтобы ел, что хочет, потому что прекрасный, красивый, любимый. Хотя бы так должно же было получиться? Выбираются они иногда вне дома поесть, но время от времени же можно? Ну выпили вчера по пиву, что такого серьёзного? Почему, блять. Он до конца так и не понимал, что это такое и откуда, но разобраться с этим Миха наотрез отказывался. Что Андрей сам почитал — так хуйня похоже, раз он не помогает, а только хуже делает. Единственное, что он понял, что Миха всю жизнь страдает. И вот это — его способ с этим справляться. Сначала Андрей думал, что хотя бы он себя больше не режет. А потом узнал, к чему такое приводит, и стало опять страшно. А потом Миха и резался, и блевал, и руки просто опускались. Вроде вместе стали жить, казалось, что и это прошло. Или Андрей хотел, чтобы ему так казалось? Он так и стоял, пока на кухню не вошёл Миша. — Андрюш, я поем, — сказал он, усаживаясь на свой стул, и Андрей почувствовал, как дохуя тяжело ему дались эти слова. Нет, нельзя так. Он что, изверг, заставлять его есть, чтобы ему потом ещё хуже было? Блять, что делать-то вообще. Андрей сел напротив и потянулся к остывшему чаю, чтобы хоть смочить пересохший рот. Миша тоже сделал глоток. — Мне тяжело из-за того, что я не знаю, как тебе помочь, — Андрей сказал сдавленным голосом и посмотрел на него. Сука, напасть какая-то бесконечная. — Лечиться не хочешь. Теперь не говоришь мне даже ничего. Мих… я не знаю уже. Правда. Его прорвало. Он закипал, чувствовал злость, разрастающуюся внутри. Злился на себя, на Мишу, на весь ёбаный свет, который заставляет его любимого человека страдать и не даёт им обоим спокойно жить. Миха оторвал взгляд от кружки, посмотрел на Андрея, но снова стыдливо отвёл глаза. — Я ж на самом деле… Не знаю я, Андрей. Это… во мне оно сидит. Я сникерс сегодня съел ебучий, — сказал Миша таким тоном, будто сознавался в преступлении. — И всё, от всего воротит. От еды, от себя, от всего, блять… — Мих, я тебя прошу… — Андрей звучал так, словно умолял его, но даже не знал, чего просил. Говорить с ним? А он и сам не знает, что делать. Ко врачу? Самому страшно, пиздец. Миха кивнул, мысленно соглашаясь с тем, что Андрей даже не попросил вслух, но всё-таки хотел. Он убедил себя, что Миша сам этого хочет. Не ради него, а ради себя. Пожалуйста, пусть будет так.

***

— Андрей. Андрюха! Сквозь шум в ушах Андрей слышал своё имя, но не мог пробраться к нему, дотянуться, вырваться из агонии, которая волнами заливала всё тело. Он не видел ничего, не различал цвета, людей, голоса. Всё слилось в комок страха и боли, который разрывал его изнутри. Он обхватил себя поперёк живота скорее инстинктивно. Хотелось сжаться до размера молекулы. Андрей задыхался, взрывался внутри, падая на колени, потому что был не в силах больше стоять на ногах. — Андрей! — он услышал голос, который показался ему отдалённо знакомым, и смог повернуться на него. На плечи опустились руки, крепко сжали, вытряхивая его из оцепенения. — Андрей, ты чего? Андрей, — это был Шура. Андрей смог различить знакомое лицо. Чужие глаза испуганно на него смотрели. Кто-то поднёс к его рту кружку с водой и он на автомате отпил. Он не знал, сколько времени прошло, но осознал себя снова уже сидя на диване в тишине. На него смотрели несколько пар взволнованных глаз. — Андрюх, ты как? Он не знал, как он. Попытался вспомнить, что случилось, как он оказался там, где он находился, что было после того, как… — Миха? — только спросил он, выдавливая из себя каждый звук через силу. — Откачали. Андрей закрыл глаза, слушая как быстро колотится сердце.

***

Андрей уснул на диване. Работал допоздна и сказал, что не хотел мешать Мише спать. Но Миха знал, что ему просто не хотелось сегодня с ним быть. Знал, что у него бывают эмоциональные перегрузы и желание изолироваться. И учился это уважать, потому что Андрей очень просил. Когда его самого мотыляет, у него совсем другая потребность — чтобы Андрей пришёл и был рядом. Андрей переживает свой стресс в одиночестве. Так он привык, говорит. Мише было грустно, что он предпочёл не быть с ним рядом. И обидно, что это из-за того, какой он никчёмный. Но винить Андрея сейчас тоже было стыдно. Он метался по постели, пытаясь уснуть, подминал под себя одеяло, подушки, и всё бестолку. В животе ныло от пустоты, голова гудела, а глаза жгло от вылитых сегодня слёз. Хотелось, чтобы тепло прижались сзади и крепко обняли. Но нельзя ведь, надо дать личное пространство. Говорят, что надо. Миха не всегда понимает, как это надо, если есть он, Миша, и есть Андрей, и они вместе. Зачем личное, когда можно вместе? Он зажмурился и постарался заткнуть шум в голове, но мысли снова загнали его в какую-то яму, из которой он вынырнул только от тихого скрипа двери. Распахнул глаза и устремился взглядом в потолок. Повернулся на звук, едва шевелясь, будто боялся спугнуть. Андрей тихо прошёл в комнату и лёг на свою сторону кровати. — Не спишь ещё? — Андрей повернулся к Мише лицом. — Неа, — хрипло отозвался он. — Миш. — Андрей, — сказали они одновременно и оба краешками губ улыбнулись. Андрей кивком уступил. — Андрюх, я же знаю, я такой… Тяжело со мной. Не дурак же. То одно, блять, то другое. Оно иногда голову захватывает, что я уже ничего не соображаю, — Миша заводился и комкал слова. — Нормально, а потом перемкнёт, и всё. Это как-то там называется… откат, короче. Во, я же… Я читал. От больной головы всё. Лечить надо, а у меня блок. Из-за герыча, — он сглотнул колючий комок, застрявший в горле. — Травма, ПТСР, хуй знает. Когда от этого лечили, сказали, что там типа… Дохуя всего лечить надо. Но мне стрёмно стало, понимаешь? Я тогда ещё боялся, что я, ну… к тебе это всё, понимаешь? Что люблю. Что выкопают это. И забил. А оно вон как… — Мишка, — Андрей прервал его, положив ладонь на лицо. У самого заболело в груди. Он погладил его по лицу, заправляя за ухо прядь волос. — Зачем я тебе такой ёбнутый? — горько спросил Миха, отчаянно стараясь не пустить слёзы течь по щекам. — Ну мой же, хоть и ёбнутый, — Андрей улыбнулся, стараясь не дрожать голосом. — А я не ёбнутый? Я тоже, Мих. Я тоже ходить ко врачу буду, если ты пойдёшь. Я тоже всё это… не люблю. Но если вместе, Мих. С пидорством заодно разберёмся. Чё думаешь, я легко всё это принимаю? Я только ради тебя держусь, потому что, Миш, люблю. Но мне и самому пиздец. Они смотрели друг на друга, словно впервые поговорили по-честному. Может, так и было. Признавать слабости и страхи никто из них не любил и не особо-то умел. — Реально пойдём? — Миша сморгнул влагу из уголка глаза, высматривая в лице Андрея его серьёзные намерения. Страшно и стыдно, но что ещё делать-то? — Да, Мих. Хорошо всё будет. Андрей, как Миша и мечтал последние пару часов, притянул его к себе и крепко обнял, вплетаясь своими ногами в его. Большой, тёплый и родной. — Спасибо, — шепнул Миша, благодаря за объятия. И за всё остальное. Они лежали и беспокойно бились сердцами, обдумывая свои решения. И в этот момент даже поверили, что всё хорошо будет. Что они и впрямь могут что-то там… И Андрей знал, что давно надо было. Только хуй самому себе упрямому в этом признаешься. Миха согласился, и ради него Андрей теперь не отступит. Он крепче сжал Мишу в руках, проваливаясь в сон и прислушиваясь к успокаивающемуся Мишиному сердцебиению.