После меня, хоть потоп.

      Горячий язык скользит по мокрой шее, собирая похоть, соль и горечь с девушки, которая дугой выгибается. В немом стоне открывает рот, сводит брови еще сильнее и резко вдохнув выливает мокрый стон в приоткрытый рот парня. Движения становятся размашистей, руки обоих цепляются друг за друга, сжимают одежду, кожу, волосы. Хаотично рассыпаются касания губ и движения языка по открытым участкам кожи.       Мужские руки до боли сжимают ягодицы под юбкой, прижимая влажную плоть к себе еще ближе, глубже, дальше. Гермиона смахивает ниточку слюны языком, тут же цепляя ртом мочку чужого уха и шепчет горячее: "еще раз". Руки вновь до боли сжимают кожу задницы и не сдерживаясь она скулит, кусает мочку сильнее, мстит, и издает тихий смешок в ответ на злобный шлепок. Ноги дрожат но сильнее обхватывают талию парня, который врезается в Грейнджер с такой жадностью и голодом, словно удовольствия ярче его тело не знало ранее. — Внутрь. - девушка тянет его за волосы назад, вьется вокруг крепкого тела как слабый росточек в поисках опоры. Падает на скользящий в ней член, глотает горячие поцелуи, терпит боль в затылке от той силы, с которой ее вжимают в гребаную стенку. Черные, короткие волосы щекочут лицо и она отодвигается, требует взглядом изменить позу, направляет кивком к столу и нехотя, слезает с пульсирующего члена, блестящего, горячего и красного. Задрав юбку она снова бросает требовательный взгляд на парня, который с надменным смешком пристраивается сзади, нагло давит на спину и размашисто наполняет ее вновь. - Кончай внутрь. - Гермиона давиться воздухом и собственными словами перемешанными мычанием.       В голове приятно пусто. Ветрено и прохладно. Она давно заметила эту противную закономерность: чтобы горячая пульсация от назойливых мыслей пропала, ее нужно перенести на свое тело. Послушное, мягкое и струящееся в руках Фреда. Который любезно предоставлял свой член отличнице Грейнджер каждый раз, когда та кидала ему невесомый намек тремя покашливаниями. Все три месяца эта сказка в Тайной комнате спасала ее от желания бросить в свою голову аваду. Или пойдя магловским путем, приставить к виску что-то умеющее стрелять. Громко и насмерть.       Гермиона не знает когда началось ее помутнение. Она правда пыталась откатить назад время в своей голове и поймать момент, где ее золотая дорожка правильности дала ответвление. Первое ответвление, и такое противно грязное, липкое, мрачное. Хуже самого безносого. И как воплощение рациональности, ума и умения принимать правильные решения, она свернула в эту чернь и мчит по ней не трусцой, а диким скачем. Все больше зарываясь в неправильность. До безумия приятную. До адски громких стонов невероятно притягательную. — Ударь - девушка кусает указательный палец и зажмуривает глаза. Горячая смазка стекает по бедрам неприятно остывая, вызывая мурашки и еще большую остроту между ног. - Ударь! - она вопит и захлебывается выкриком от сильного шлепка по ляжке. Кусает тыльную сторону ладони от следующего удара по заднице, поддается бедрами назад усиливая толчки и падает. Падает щекой на стол, дергается от холода обдавшего грудь прижатую к темному дереву и расплывается в улыбке. Последние плавные толчки неприятно отдаются внизу живота и ее тут же заполняет чужая, бьющая внутрь влага. — Перевернись, я хочу посмотреть. - Гермиона послушно приподнимается и дает теплым, сильным рукам повернуть ее к себе лицом и посадить на стол. Она хмуриться от холода обдавшего кожу, снова покрывается мурашками, но послушно откидывается на локти и задирает ноги разводя их в стороны. Фред скользит сверкающими глазами по ее лицу, торчащей груди испод растянутой, в спешке разорванной рубашки. Плавно задирает скомканную юбку еще немного выше, оголяя дергающийся после оргазма живот. Припадает голодными глазами к розовому лобку и вытекающей сперме из сокращающейся дырочки. Его лицо еще больше мрачнеет. Конченый извращенец.       Грейнджер приходилось платить за хороший секс. Платить участием в его гадких фетишах. Фред был проверенным и надежным мальчиком, который встретился ей по каверзному случаю. Она тогда читала в Тайной комнате сидя за тем же столом, на котором лежит с расставленными ногами сейчас. Он в тот вечер решил так же сбежать от лиц и голосов. Это отшельничество их сплотило, брешь в самоконтроле Гермионы позволила ей тогда впервые задрать юбку. И когда по прошествии очень дерганой, нервной недели их акт повторился, она убедилась, что происходящие шалости в этой комнате растворяются так же, как ее высокие, арочные двери на стене. Девушка ему доверяла и никак не имела в планах менять своего приятного друга на кого-то нового, ей незнакомого и неопознанного. Пускай Фред имел мерзкие наклонности за душой, но он молчал и не пятнал репутацию такой как она. Пускай он смотрит на нее с такой жрущей похотью и желанием, пускай снова невинно проговаривает что бы он хотел с ее телом сотворить. Пускай она снова будет его останавливать и обговаривать рамки дозволенного. Пускай они будут дальше поедать друг друга в этой комнате и Гермиона похоронит этот пошлый секрет вместе с собой в одной могиле, выделив ему позорное место в углу. Пускай это не прекращается до конца учебного года и она сумеет совладать со всеми пакостями, что с нее лезут. Пускай, пускай, пускай. Она готова на коленях умолять об этом. Об этом единственном спасении.       Грейнджер опускает черные глаза на голову парня между своих ног. Закатывает глаза ощущая как горячий рот вылизывает и выедает сперму, Фред мерзостно клацает языком и сопит. Она ненавидела когда он это делал, мерзость и отвращение отражались на ее лице во всей красе и силе. И как только это патлатое недоразумение оставило ее тело в покое, худые ноги скользнули на пол. Гермиона схватила палочку, на ходу бросила тихое заклинание высушивая кожу и вновь поморщилась от холода. Поправила одежду, спрятав мятые ткани за мантией и не прощаясь покинула комнату.

***       Да катись в темную пучину вся эта ересь что в ней зародилась. Давай же, Гермиона, бери в руки себя, бери контроль, возвращай свою непоколебимость на прежнее место. Хватай руками, ногами, зубами прежнюю себя. Впивайся в это всем своим естеством ибо ты не нормальная. Ты сумасшедшая и сходишь с ума, еще немного, и от тебя начнут шарахаться все вокруг. Твое поведение невозможно объяснить взрослением. Вот взгляни на Гарри и Рона, у них и крошки этих чертей нет, что сидят в тебе. Посмотри на их примерное поведение, посмотри на их правильность и краснеющие щеки если они совершили оплошность. Где твой стыд? Где совесть? Где мораль и здравый смысл? Что творят твои руки и какого черта ты получаешь удовольствие от этого?        Гермиона стояла в окружении друзей и парочки слизеринцев. Снова бессмысленный спор, вновь они зацепились и метали копья друг в друга. Вот только девушку не особо волновала эта перебранка, она вообще ничего не слушала. Сквозь уши пролетало шипение Малфоя и героичные колкости Гарри. Все сквозь нее проходило и безучастие, искреннюю незаинтересованность увидел бы каждый, кто имел смелость присмотреться.       Десять минут назад Грейнджер выскочила из своей комнаты чтобы спуститься на завтрак. Выскочила самая последняя, выскочила вновь натворив глупостей. Вспомнив об этом, ехидная улыбка расползлась по лицу, задела карие глаза и мление, озорство вырвалось на поверхность таким простым жестом. У нее была любимая забава, крайне безобидная, но острая. До покалывания в пальчиках она любила наблюдать за результатами своих действий. Когда соседки с видом обреченных сумасшедших бегали по комнате в поиске своих вещей, зависали с стеклянными глазами задаваясь тысячью однообразных вопросов. Плевали сухо самим себе в след и застенчиво шарили по всем своим вещам в поиске нужной.       У Гермионы Грейнджер, взрослой девочки, ученицы последнего курса в Хогвартсе появилось много странностей. Они бурлили в ее крови и вытесняли все порядки, принципы и устои, выстроенные за восемнадцать лет с таким отчаянным и правильным упорством. Она была идеальной фигуркой. Отполированной, вычищенной и приглаженной бережной рукой. Вот только что-то наглое и ей неизвестное махнуло рукавом, задело ее, аккуратно стоящую на чистой полочке и она свалилась. Разломалась, поцарапалась и потерялась где-то в пыльном углу, где ее никто так и не нашел.       За четыре неполных месяца проявления этих странностей, она прошла все стадии страданий и пришла к принятию. Теперь все, чем была занята ее голова это попытками взять под контроль все те импульсы, что насыщали ее сознание. Отсортировать позволительное и недопустимое, придерживаться аккуратности и не выходить на эту скользкую дорожку опасности в которую ее неистово тащило. Все это время она чувствовала себя слабаком с веревкой на шее, которого отчаянно волочили в противоположную сторону. Куда-то в черный лес, пока ее слабые ноги пытались увести ее в светлую сторону, где журчали прозрачные ручейки и как в ванильной, розовой сказке стояли улыбающиеся, счастливые друзья и махали ручкой. Она сама не поняла в какой момент эта сказка потеряла для нее всю свою прежнюю привлекательность, теперь это стало тем, от чего ее подсознание в ужасе убегало. Нет, она все так же любила своих друзей, близких, но для себя самой, прежней судьбы не желала, она становилась плохой и неуместность себя в этой блестящей картинке ощущалась физически.       Позволительными являлись всего лишь три пункта. Которые она старалась держать в узде и не позволять им разрастаться ставя под опасность ее репутацию, тихое существование и слегка нарушенную после войны незаметность. Пускай она стала героем в глазах общественности, но в этой истории она все же была второстепенным персонажем и за эту роль Гермиона была благодарна как никогда. Гарри получал львиную долю внимания и она ни на крошку не претендовала, ей было выгодно скрываться в его тени и творить свои шалости, будь она на свету, пошел бы крахом ее качественно выстроенный образ.       Первым пунктом был секс. У нее появилась неугомонная тяга к этому как только ее невинность дала трещину. В каком-то смысле она отыскала в этом успокоение. Ее сумбурность и тревожность, импульсивность вперемешку с отчаянием выходили вместе с стонами. И она получала облегчение. Временное, но до зуда в руках необходимое.       Второй шалостью она занималась десять минут назад, пока в спешке не выбежала на лестницу, спускаясь в большой зал. Она до заразного хохота обожала это. Переставлять вещи соседок местами, менять время на часах буквально на несколько минут. Меняя содержимое духом между собой с помощью заклинаний и наблюдать, как у тех немеют лица от этой чертовщины. Отводя подозрения она и сама создавала видимость такой озадаченности. Так же корчила лицо, непонятно клацала глазами не понимая, каким дивным образом ее носки лежали на третей полке, если они всегда находились на первой. "Я ведь помню, что это лежало под кроватью, а не в шкафу!". "Я точно положила расческу в тумбочку, почему она валялась под подушкой, это какое-то безумие!". И Гермионе стоило немыслимых сил сдерживать хохот, улыбочки и гримасы удовлетворения когда их комната заполнялась визжанием и недовольным бурчанием. Это стало ее любимым занятием, она им насыщалась, питалась как вампир кровью и ходила до краев наполненная удовольствием. Она стала главным вещателем в теории того, что их комнату прокляли. Источала из себя теории заговоров которые соседки с жаждой впитывали, и таким образом обнаружила третий пункт, с которым она осторожничала больше всего.       Привирание. Искажение, приукрашивание, выдумка нелепых историй и все ради наслаждения видом удивленного лица. У нее тепло растекалось в груди, когда глаза собеседника в удивлении расширялись и она видела, как каждый без зазрения верит ее словам. Словам правильной Гермионы, отличницы своего факультета, примерной ученицы, подруги и просто девушки. Скромной, воспитанной, сдержанной и героичной. Вот какой она была и осталась в глазах окружающих. Это ей казалось самой большой ложью, которую она оберегала и наглаживала как самый хрупкий хрусталь. Никто не имел права узнать, что теперь она воплощение Иуды на земле. По крайней мере именно так она себя ощущала. Ее аккуратность шагала нога в ногу с импульсами, поэтому так долго она держала лицо и никто ее не подловил, не зацепил подлым крючком которого она боялась до тревожных и бессонных ночей. Эта скрытность ее раздражала, сдержанность ее раздражала. Она хочет быть плохой открыто, хочет чтобы карие глаза чернели чаще чем несколько ночей в неделю пока она выгибается под Фредом. Она хочет кого-то лучше Фреда. Кого-то кто будет с ней безумно скакать по головам и хохотать с тем же озорством, с каким она хохочет внутри. Ее душила сдержанность, но она упорно закрепила мысль о том, что обучение она окончит спокойно, и будет всеми силами давить своих чертей если они помешают благоприятной дорожке в ее жизни. Она безжалостно будет сворачивать шеи каждой нечестивой роже в своей душе, каким бы сильным не был соблазн зарождающийся желаний. — Конченый засранец - Гермиона со следами блаженной улыбки на лице вклинивается в разговор чувствуя как живот орет от голода. Ей надоела перебранка, надоели эти вечные стычки и детские вопли. Серьезно, они не маленькие, какого хрена они все так же сталкиваются в одном и том же месте и орут друг другу одни и те же фразы? Больше всего ее это раздражало когда она хотела есть, но не могла себе позволить уйти и оставить двух друзей припираться пока языки не отсохнут, несмотря на великое желание. - Бери свою свиту и иди к своему столу, желательно с языком в заднице. - девушка отводит глаза от Малфоя, хватает друзей за локти и тащит назад как можно быстрее, лишь бы ее слова не стали причиной для того, чтобы все это затянулось еще на минут пять. Сзади слышатся отголоски змеиного шипения, которое Гермиона не разбирает и дергает к себе Гарри, который решил отстоять честь подруги, явно разобрав что именно Драко ляпнул. — А хорошо ты его... это. - Рон приподнимает брови, выдает свою любимую полуулыбку на правую сторону и покорно идет с девушкой в сторону еды. — Это нелепо, мальчики. Нам стоит оставить этих задир и не падать в эти споры каждый раз, как они ставят подножку. Особенно перед завтраком когда я безумно хочу есть. - она недовольно закатывает глаза, но все равно улыбается, когда Рон задирает нос, решительно кивает и тащит ее в сторону горячего какао. — У меня тошнотворное предчувствие, что на уроке зелий мы снова будем работать парами - Поттер схватил горячую кружку обжигая пальцы, вызвав этим смешок у Уизли, который тут же хватает стеклянный сосуд с какао и обжигает пальцы точно так же. Гермиона щелкает языком, смотрит на них своими теплыми глазами и поправляет волосы. — Думаю, вы подошли бы друг другу. Ваши зелья станут отличным смертельным оружием. - Гарри тычет ей локтем в ребра, и наигранно обижено первый уходит с подносом еды за их стол. - А чего он так парной работы боится? - Грейнджер поворачивается лицом к Рону, который увлеченно набирает стручковую фасоль и цепляет краем глаз Фреда. Который не скрываясь, не краснея, открыто пялился на девушку бегая своими голубыми очами всюду, куда хватало его фантазии. Он явно ожидал от нее трех покашливаний, но Гермиона лишь дергано отвернулась и вернула свое внимание другу. По неведомой для нее причине, Фред был самым мерзким парнем в мире за пределами Тайной комнаты. Она его хотела только там, и желательно так, чтобы реже видеть его лицо. — В прошлый раз Снейп поставил его с Забини. Мы только что из-за этого ведь и ругались - Уизли удивленно уставился на девушку, в ожидании поглядывающую на него с наполненным подносом. - Ты не слушала? Забини бросил в его котелок огнепр... — Ладно, пошли. - она буквально бурлила отсутствием желания слушать об этой нелепой ссоре. Бросил и бросил, стоило нажаловаться Снейпу, или бросить какую-то гадость в ответ, но не тревожить ее этими баснями. Девушка испытывала приливы тошноты лишь о мысли об этих детских перебранках. А Рон все понял и уловил, не обиделся из-за того, что она его перебила и демонстративно начала уходить к столу. Этот рыжий, солнечный мальчик всегда замечал в ней больше чем Гарри, и ее недовольство конфликтными ситуациями между гриффиндорцами и слизеринцами, он чувствовал давно. А нынешнюю остроту и непереносимость списал на взросление. — Вы оба будете вести себя тихо на совместном уроке, иначе я буду мучить вас "Круцио" - прислонившись голой лодыжкой к дереву скамейки, девушка прищурилась от холода и вспомнила вчерашние забавы с Фредом. Она сразу разыскала его безразличным взглядом, сидящий среди пуффендуйцев и все так же, пристально на нее смотрящий. Девушку кольнуло в грудь от этих глаз и она проехалась на скамейке чуть правее, прячась за Гарри. — Обязательно, Гермиона. Я отдамся мучениям круциатуса в награду за недовольное лицо кого-то из слизеринцев. — Как лестно слышать, что ты проявляешь героизм по отношению к ядовитым. - девушка хихикнула и закинула зеленое яблоко в сумку, собираясь им перекусить между уроками. — Это не героизм, а чувство справедливости. - Гарри злобно клацнул ложкой по зубам закидывая кашу в рот. - Я доведу эту войну до конца года и вмажу каждую их нахальную морду в грязь, или во что похуже. — Не сомневаюсь, герой до самого конца, герой во всем. Мальчик который выжил. Пришел чтобы ткнуть слизеринцев в дерьмо. - Гермиона искусно повторила шепчущую манеру говора безносого, и деловито хихикнула получив недовольную гримасу друга в ответ. Она знала, что тот не любил подобные издевки но лишь от нее и Рона он их терпел с сжатыми губами. А они в свою очередь старались их фильтровать, не всегда успешно.       Гриффиндорка переводит взгляд за спину друга, сразу натыкаясь на серый, колючий взгляд. У Малфоя перекошена губа в своем обычном оскале и надменность словно видимый и осязаемый купол висит над столом, за которым сидят его любимые мальчики, ему подобные. Тема разговоров за их столами понятна каждому, они в этом плане были абсолютно едины и бесспорно одинаковы. Девушка выдает ему легкую улыбку, такую же надменную, с насмешкой и колючим ударом. В голове вспыхивает зависть к парню, который был так неотразим в своем открытом ужасе, отрыто плох, груб и бесчестен. Она отводит взгляд чувствуя, как черти снова начинают бурлить в мозгах и вытеснять ее спокойствие. Пускай этот кошмар она осознает позже, когда будет одна и сможет выразительно изобразить весь ужас на лице. Она завидует Драко Малфою. Завидует из-за того, что он плохой и ей самой хочется стать такой же.