Секрет Шерлока Холмса

Джон Ватсон нарезал овалы по гостиной 221б. Для человека, только что поднявшегося с кровати и ожидающего завтрака, он пребывал в необычайно возбужденном расположении духа. Завтрак, как известно, был способен воскресить любого англичанина к жизни. Но мысли о белковом насыщении волновали доктора в последнюю очередь. Даже не обладая силой телепатии, можно было верно предположить, что те, другие, мысли в его голове вращались примерно с той же скоростью, что и винты двигателя самого быстроходного наземного транспорта. Порой Джон задумчиво замирал напротив окна, уперев взор в проезжающий мимо кэб на Бейкер-Стрит. Затем загадочная усмешка слетала с его губ и терялась в пшеничных усах, пока их владелец отчаянно боролся с тем, чтобы не выдать эпос, который он тщательно складывал в уме в течение двух недель после визита в их скромную обитель Вильгельма фон Ормштайна. Оторвавшись от невыразительного фасада напротив, который перекрывал обзор на не менее невзрачное небо, сизым покрывалом накрывшее весь Лондон, он скорбно окинул взглядом фотографию леди в рамке, накануне перекочевавшую из спальни Холмса на ореховый секретер. К слову, менее, чем через двенадцать часов, она уже гордо венчала каминную полку. И делала это таким образом, что из любого угла гостиной даже самый ненаблюдательный человек мог без труда разглядеть даму поразительной красоты и ее изящную подпись сверху. Сие вещественное напоминание послужило Ватсону катализатором. Лишившись последнего зерна сомнений, он залился соловьем о том, что грызло его с тех пор, как, не считая Миссис Хадсон, под этой славной крышей их внезапно стало трое. Данный спектакль, без сомнения, предназначался единственному зрителю, по своему обыкновению, разложившемуся в кресле у камина и с невозмутимым видом пускающему витиеватую нить дыма в потолок. – …путем несложных логических заключений, основанных на вашем же дедуктивном методе, я делаю ужасный, но единственный вывод. Вы дрогнули перед женщиной, Холмс. Ватсон заключил это с ноткой торжества в голосе, как будто пытаясь его в чем-то обличить. Хотя зеркала души его вопреки несокрушимой уверенности выдавали неверие собственным же словам. Он выносил приговор, но требовал доказательств в лице уличенного в «преступлении» Холмса. К собственному же огорчению Джон прочитал в нем прежнее бесстрастие. От грандиозного потока его речи Холмс шелохнулся едва ли сильнее, чем дуб от дыхания котенка. Его левая бровь приподнялась на два миллиметра выше положенного, что с долей вероятности могло означать недоумение к адресованной ему возмутительно сентиментальной фразе. Однако он совсем безропотно пожал плечами, будто говоря: «Как вам будет угодно думать, мой дорогой друг». Джон не был уверен, насколько неудовлетворительной показалась ему чужая реакция, хотя, откровенно говоря, он рассчитывал на нечто большее, чем ничего и, уж тем более, чем полный конформизм. Это на несколько секунд обескуражило его, уничтожив прежний запал, но Ватсон быстро взял себя в руки и с новой силой принялся наворачивать круги возле сыщика. Он снова остановился у окна, развернувшись к Шерлоку всем корпусом, и патетично продолжил излагать свою мысль. – Нет, я не утверждаю, что вы испытываете к Ирэн Адлер чувство, близкое к любви. Всякое чувство, тем более это, ненавистно вашему холодному, твердому, но удивительно уравновешенному уму. Но вы дрогнули, – здесь Джон указал на него пальцем. Бровь Шерлока не сходила со своего прежнего положения, разве что как будто поднялась на четверть миллиметра выше. Он спокойно взирал на Ватсона поверх направленного на него, точно копье, указательного пальца, затем снисходительно вздохнул и, вынув глиняную трубку изо рта, произнес, по его мнению ничего не выражающим голосом. – Вы, Ватсон, что-то совсем склоняетесь в беллетристику. Никогда этого не любил, – и сунул трубку обратно в рот. Однако от Джона не скрылся едва уловимый оттенок разочарования. К слову, это было замечание, которое он посчитал законным. Он и сам не смог бы объяснить причину своей крайней заинтересованности в этом деле. Оно просто не давало ему покоя. Больше, чем того требовало. Но имел ли кто-либо право осуждать честного человека за то, что он просто беспокоился о своем дражайшем друге? Так или иначе, было бы непростительной ошибкой для изучающего новейший метод дедукции отрицать эффекта, произведенного на Холмса нынешней Миссис Годфри Нортон. Путем несложных наблюдений Джон запросто выяснил, что в последние недели Шерлок был сам не свой. Не увлеченный никаким новым делом, он практически не посвящал себя любой иной бурной деятельности, которую требовала его энергичная натура. Еще реже можно было встретить его в состоянии наркотического забытья. В общем говоря, в эти дни львиную долю времени он посвящал исследованиям способности к мимикрии представителей человеческого вида, в особенности, лондонских частных сыщиков. Он проводил свой досуг за дверями спальни, откуда не исходило ни единого звука. Не раздавалось даже тревожного скрежета волокон смычка о струны скрипки. Ватсон открыл для себя, что настолько привык к мрачному аккомпанементу своего сна, когда стал просыпаться среди ночи от оглушающей, гнетущей тишины. Отсутствие этих мучительных звуков, подтверждающих глубокий мыслительный процесс сыщика, означало, что проблема, не требуя размышлений, лежала далеко от разума — ближе к сердцу. В другое утро Джон выходил к завтраку и с удивлением не обнаруживал Холмса в гостиной – солидарность также в один момент перестала иметь прежнее значение. С утра пополудни Холмс отсутствовал, и даже Джон, вновь занявшийся частной практикой, имел удачу заметить это. Гораздо позже он выяснил, что тот бесцельно петлял по улицам Лондона. Это произошло совершенно случайным образом. Прогуливаясь днем с Мэри в Риджентс-парке, Ватсон обнаружил его сидящим к ним спиной на скамье в аскетичном одиночестве под ветвями старой плакучей ивы. Зрелище воистину необычайное для любого, кто был хоть немного знаком с Шерлоком Холмсом. Именно в ту пору, а если быть точнее, когда следом за этим фотография Ирэн Адлер, с которой Холмс доселе не стеснялся носиться, как курица с яйцом, вытеснила пыльный череп на каминной полке, в голове Ватсона начали формироваться прискорбные выводы, которые после одного дела с ядовитой змеёй он зарекся высказывать. Но всему было исключение, и тем удивительнее, что исключением стал сам Шерлок. Джон явственно видел почерк душевного расстройства. Признаки, указывающие на дело сердечное. И здесь ребром лежала загвоздка. Где для ординарной персоны это было время душевного подъема, для его друга любовь являлась горстью песка, попавшего в прежде превосходно работающий сложный механизм. Было бы крайне смелым предположить, что Холмс влюблен. Хотя про себя Джон всегда тайно желал видеть друга в окружении любящих его людей, он никогда по-настоящему не представлял себе это возможным. Годы, проведенные вместе с уповающим на рациональность детективом, заложили ясные представления о его характере. Не было человека, которого он подпустил бы к себе ближе дистанции вытянутой руки. Но этот случай, эта женщина что-то надломила в нем, и Ватсону тем сложнее было понять, что, чем больше Холмс отрицал очевидное. Потому что дело было не только в этом. Джон изо всех сил запрещал себе следовать сей дорогой, но, если быть честным, на уме его ужом вертелась и другая теория. Безмолвное хождение, тихое присутствие, задумчивые взгляды, которые он нередко ловил на себе. Это было до дрожи в теле знакомо. Как будто Холмс готовил себя к чему-то большому и, видимо, долгосрочному. Еще одно приключение в один конец, только, исходя из всех улик, на этот раз – по-настоящему. На этом душевное спокойствие самого Джона исходило трещинами и крошилось на мелкие осколки горечи и грусти. Волнение моментально достигало критической отметки. Нет, он не сможет пережить этот удар еще один раз. Довольно было слез и потрясений. Воспоминания того, как они с миссис Хадсон пополам вынесли боль потери, а Джон к тому же – невыносимую печаль одиночества, оставались свежими. Тогда было много мыслей в его голове: и о том, как внезапна смерть, и том, как много места занимал Шерлок в его жизни. Радость, которую ввиду личной трагедии он не смог испытать после гибели профессора Мориарти, только что отдалилась от него еще на один шаг. Человека, который забрал его друга, больше не существовало. Он остался лишь громким именем среди картотеки в их гостиной. Однако Джон не мог не понимать, что вместе с ним умер и достойный противник, отвечавший всем потребностям Шерлока. Преступность не умерла насовсем, но что делать тому, кто одолел корень зла и его придатки? Мир, в котором царили добродетель и порядок, был благополучным для гражданина, бессмысленным – для сыщика. Конечно, Холмс утверждал, что избавление общества от Мориарти будет венцом его деятельности и затем он вернется к более спокойным занятиям. Но Ватсон не видел этому подтверждения. Этого он боялся. Джон знал, насколько далеки были его навыки дедукции от совершенных, поэтому считал — надеялся — что он, как и всегда, ошибается. Но что бы ни было, любовь или другое, Джон собирался быть с Холмсом до конца. И он чувствовал обязанность показать это Шерлоку. Он не знал как. Эта очередная попытка вытянуть ответы из друга не увенчалась успехом. У Ватсона опускались руки. Казалось, годы бок о бок должны были сыграть свое, и мысли, и чувства, которые он невербально транслировал, должны были быть понятыми другой стороной. Но что-то мешало. Джон чувствовал себя смущенным, будто они снова вернулись к старту, и ему только предстояло узнать, что такое есть Шерлок Холмс. Худшим развитием было то, что он по горло был связан предстоящим венчанием и обустройством новой жизни с Мэри в Кенсингтоне. Углубление в частную практику также лишало его прежнего участия в жизни Шерлока. Это был его последний визит перед долгой разлукой, и он чувствовал себя виноватым, как никогда, оставляя Холмса наедине со своими демонами. Джону нужно было взять себя в руки и подумать о Мэри. Милая Мэри. Вот кто не был ни в чем виноват и заслуживал всецелого присутствия своего супруга рядом. Скомканно попрощавшись, Джон накинул ольстер, замотал шею шарфом, поймал кэб и умчался к себе в Кенсингтон. На душе его лежал камень.