Held der Tod

      Вокруг были слышны голоса. Много голосов. Они давили на уши, не давая сосредоточится на себе. Голова, что гудела от неистового напряжения и боли, была мутной и ощущалась она странно. Мозги кипели, снимая с лица нагрянувший внезапно сон, и Вару, приоткрыв глаза, попытался восстановить помутневшее сознание. Но, к несчастью, оно никак не хотело слушаться, теряясь где-то в просторах бледноты. Она же, напротив, ярко сияла на лице, одаривая своей субъективной красотой, необычной, неясной.       Спёртый воздух резко ударил в лицо, дурманя. Такое резкое и неприветливое ощущение заставило сжаться, хватая грудину, закашливаясь, нараспашку выпучив глаза. Здесь пахло людьми. Слишком сильно пахло людьми.       — Ох, смотрите-ка! Новый товарищ! — воскликнул неясный женский голос, сочившийся словно тонкой струёй через сотни слоёв перины. Было ясно только одно — организму слишком плохо и мутно.       — Тазик принести? — спросила уже другая девица, и в говоре её была чёткая строгость.       Всё, что могли разглядеть глаза его, это белый халат, неплотно натянутый на женские колени. Скорее всего, была она медсестрой, или помощницей, или вообще самой обычной девушкой в белом одеянии — чёрт побери, почти ничто не подвергалось понятию и принятию. Всё было излишне расфокусировано, далеко и туго, не поддавалось сражающемуся сознанию, больному и хилому. Снова голову вскружило. Тогда закрывать глаза казалось и вовсе нереальным, отчуждённым — мир вертелся и катился, как только ему вздумается, и не желал останавливаться, вгоняя в недомогание, тошноту.       Может, стоило бы и согласится на тазик.       — Молчит. Господи, Великий Зонт, за что же вы все такие дурные, а? — Она, захлестнув руками, встала, и, не забыв поцокать каблуками вдаль, пошла в совсем иную сторону.       Вару чуть растерялся. А что он должен был по её мнению ей сказать? «Да»? Может быть «Нет»? А может вовсе подняться, самому сходить себе за всем нужным и вернуться, не перекладывая все на других? Похожие мысли, да и агрессия тоже, заполонили кудрявую голову. Вот знала бы эта ненормальная, кто он… А, впрочем, проку никакого и не было бы. Доселе он правда часто пугал людей своим статусом, а сейчас что? Что он может сделать? Разве что тоже пробовать так же угрожать, но только последствия этому известны всем: над ним посмеются лихо, ударят себя пару раз по лбу от ребяческого конфуза да повяжут сильно, туго, чтобы не выбрался уж наверняка. Неприятным будет и раскрытие его личности — он, на данный момент конечно, даже врагу не пожелает такого опозоренного имени, что разлетится по газетам, журналам, может даже книгам — ведь такое не сотрётся из памяти народа никогда. Вероятно, его даже впишут в учебники по истории, правда заголовок будет весьма не утешительный: «Ополчённый Fürer».       — Боже! — резво воскликнул он, вскакивая на рваном матрасе. Глаза наполнял страх… точнее, один только глаз.       Рваное дыхание уже драло глотку. Оно сочилось туда-обратно, без перебоя, и было странным, раздражающим, немым. Зрачок бегал куда попало: и на людей, сидящих здесь, болтающих, смотрящих на него как на сумасшедшего, и на облезлые стены, крошащиеся, кажется, чуть не обваливающиеся вокруг, и на тёмный потолок, хоть и покрытый побелкой, но не спасённый ею от грязи, — однако в итоге дрожью остановился на кистях, бледных и худых. Они тоже содрогались, то отдаляясь, то приближаясь; а губы будто окаменели в немом шоке.       — «Как? Как я тут оказался? Почему на меня никто не кидается?!» — хотелось ему завопить, обхватив голову руками, но голос словно испарился, истратив все свою звучания на предыдущий вскрик.       Пальцы обхватили голову. На ней было затянуто что-то мокрое.       — Молодой человек, с Вами всё хорошо? Как себя чувствуете? — Девушка с длинными блакитными волосами положила фарфоровую ручку на плечо, поглаживая.       Вару аккуратно заглянул ей в глаза.       — …Что?       — Полежите, отдохните. Вам нужно лежать. — Она попыталась осторожно того уложить. — У Вас, наверное, температура поднялась, — она выудила из нагрудного кармана термометр, — вот, держите, померьте.       — Н-нет, нет у меня никакой температуры! — прошептал тихо он. — Я… Мне нужно уйти отсюда!       — Не надо Вам никуда уходить! Лежите, пожалуйста, лежите.       Укрыв его какой-то длинной тряпкой, она погладила его по голове; но страха это не отняло никак. Вару никак не хотел укладываться, успокаиваться, забывать обо всём с ним случившимся — он просто хотел, чтобы навязчивые грёзы, так сильно ворошившие перевязанную черепушку, наконец испарились, больше не мороча душу изнуряющими помыслами, ломающими, дерзкими. Хотелось спокойствия — как, в принципе, и всегда — только вот брать его было неоткуда. Он находится в незнакомой (по прибыванию) ему стране, вокруг него сидят, лежат и смиренно болтают его самые худшие враги, которые, стоит им узнать истинное бытие рядом истерящего человека, накинутся непременно, истерзают до мяса, убьют всем, за что только можно будет ухватится — и весь этот сценарий безвестно вертелся на уме у замученного, не знающего, когда эти мысли воплотятся в реальность. А воплотятся ли вообще? Безусловно, ведь а как ещё можно будет выбраться из этого чёртового адского котла?       — Вот, держите.       Ему в руки аккуратно сунули медный стакан со сточной водой. Вода в нём казалась ржавой, явно непригодной для питья, однако чаша тут же оказалась на полупившихся тонких губах. Неприятный привкус появился во рту. Но вода быстро омыла пересохшее горло, заставляя немедля расслабиться.       Девушка, забрав посудину обратно, на сей раз смогла уложить напуганного парня на матрас. Проведя рукой по мягким, но слипшимся и грязным кудрям, она улыбнулась, но он этого не заметил. Глаза смотрели в пустоту, в никуда, будто бы и вовсе были закрыты, но подсознательно он был чувствителен, хоть и не понятлив. Под мышку ловко засунули градусник. От холодной неожиданности Вару вздрогнул.       — Тише, тише… — шепнула она. — Я скоро вернусь, погодите немного.       Она ушла к другому. Более больному другому — такому же больному, как и его фантазия. Всё-таки стоит уже раз и навсегда зарубить себе на носу: в его жизни все девушки всегда приходят неожиданно и уходят незамысловато, более не помня его никак, — и никто, абсолютно никто до его кончины не смеет жить с ним постоянно, бок о бок. Люди созданы забывать. Оттого становилось только хуже.       — «Aber ich… Ich erniere mich an alles!» — подорвался он мысленно. На деле же даже приподняться теперь не мог — уж шибко сильно кружилось всё вокруг.       — Слышь, кудрявый! — обратился кто-то, но неизвестно к кому и почём. — Кудрявый!       Может, всё же это его кличут, зазывают. Он устало, осторожно поворачивает голову вверх, надеясь увидеть очередных зонтопийцев, но нет, сегодня он явно никак не воплотит свои надежды.       — О! Ну, приветик!       Девушка выглядела дерзкой, но молодой. Её черты лица были острыми, как и уголки её губ, что ухмылялись резвой улыбкой. Взор был тонок, как стрела: то ли она щурилась, то ли от природы глаза её были настолько узки — но всё это добавляло ей необычайной красоты, такой ненаглядной, немилой. Несмотря на одежду, местами порванную, грязную и неопрятную, фигура у неё была просто шикарна — песочные часы. Девяносто шестьдесят девяносто, стало быть, однако сейчас глазомер был не настолько чутким, чтобы определить точь-в-точь. Не взирая на мелкие детали, видел Вару её размыто, неясно. Это было немного странным, но въявь подавать виду не хотелось.       — Э-эй, Ну чего же ты такой раскисший? — играючи протянула она. — И не разговорчивый разом. Guten Tag, mein Freund! Wachte auf!       Она звонко посмеялась со своей же фразы, хотя Вару в этом ничего смешного и не находил. Чего это она хохочет? Что смешного в этой фразе?       — Warum lachst du? — хмуро, но не внушительно спросил он, переворачиваясь на живот, лицом к девушке. Но она, всё с той же зверской интонацией и улыбкой, рассмеялась только громче.       — Видели? Видели, что выдал?! Он у нас ещё и по-немецки разговаривает, ха!       Немое непонимание озарилось на лице. А что не так? Она же ведь первая начала! Но тут память начала комом возвращаться — вспомнился и его разговор с Отто, и дискуссия этого языка.       — «Чтобы не подать виду, я лучше тоже немного хохотну».       Получилось выдать лишь кривую улыбку, но и та быстро сошла на нет. Голову охватила невероятная боль, и он только и успел, что зарыться лицом в сальную подушку. Сейчас ему однозначно плевать на всё: и на внешний вид, и на чистоту ближних ему вещей — вот бы головокружение и сопутствующая ему боль наконец покинули измученный организм, заставив провалится его в забытие, а лучше — в сон. Если бы он только мог отдохнуть сейчас наконец, не чувствуя больше ничего, но снова мысли, ожесточённые мысли…       — Ох, ты тоже страдаешь, как и все… — Она медленно умостилась локтями перед его подушкой, надув губки и состроив невинную мордашку. — Расскажи же, что с тобой? Остальные ведь даже не реагируют на мою болтовню.       — Я…       — Ещё раз здравствуйте, молодой человек! — вмиг подскочила медсестра. — Давайте градусник!       Вару, в растерянности повертев голову, достал градусник. Но не успел он даже поглядеть на цифры на шкале, как его тут же перехватила леди в белом халате, бросив тихое «Для вашей же безопасности!», неясно состроив брови, а после также быстро зашагав прочь, оставляя больных позади. Подождав с секунду, Вару более трезво продолжил:       — Я был с ранением в ноге. — Он приподнял чуть окровавленную штанину. — Вот, бинты. Я отрубился ещё в переулке, а потом… здесь очутился. — Он умолчал о его разговоре с извозчиком, чтобы не сказать ничего лишнего. Но девушка слушала это так же оживлённо, как и болтала худенькими ножками в воздухе.       — Да, помню, тебя привезли сюда без сознания… Значит, и ходить ты не можешь, да?       — Нет, почему же… — отбросив крой длинной тряпки, сказал он. — Хотя… Я не пробовал пока.       — Ну-с, получается, самое время попробовать!       Она сразу же потянула его на себя, сама сидя на коленях, а после и помогла подняться, играя роль воображаемой опоры. Стоять было, к несчастью, довольно больно. И как только ему удавалось так далеко пробежать с изрезанным бедром?       — Тебя-то как звать, парниша? — обхватив его за плечи, спросила она. — Меня звать Люци, но для близких друзей Лю!       — Лю?       — Но ты не мой близкий друг.       — Эм… Ладно? — Он легонько пожал плечами.       — Да шучу я, шучу! — Она снова улыбнулась. — Очевидных шуток не выкупаешь!       На это он лишь промолчал. Та девушка была невообразимо похожа на него — его старого, весёлого, но капельку менее стебущего и высокомерного.       — «Вот что, оказывается, значит люди простого народа…» — Он оглянулся вокруг, следуя в такт шагам Люци. Она, как-то неряшливо болтаясь между кучей хлама и развалившихся мигрантов, казалось, изо всех сил старалась не упасть, а впоследствии не уронить за собой «особо раненного».       Вару шатался с ноги на ногу, то и дело цепляясь за свою новую подружку. Та нередко хихикала его неуклюжести, называла весьма странно, что даже слова эти не смогли прижиться в его мыслях. Он правда старался, очень старался идти ровно — но нога, даже чуть посиневшая внизу, будто бы немела, проваливалась сквозь землю, терялась — на секунду он даже задумался о том, что, могло быть, ноги у него больше нет, что будет он инвалидом; да если бы впредь нога оказалась просто передавлена жгутом, то со зрением, а точнее с глазом проблемы явно были. Не зря же он так тщательно перемотан!       — Мне кажется, или ты уже ломаешься со своих болячек, — неаккуратно заметила Люци. — Чего ж ты так поник? Страшно?       — Страшно оказаться калекой, — отрезал Вару, опустив голову. На сей раз кудри настолько были противными и неухоженными, что даже не соизволили упасть на его лицо.       — Да ладно тебе! — вдруг воскликнула она. — Мы скоро уже будем на месте. Осталось чуть-чуть, и…       Она с трудом распахивала дверь, одной рукой придерживая косившегося, а второй пытаясь отодвинуть какие-то дряхлые доски. И только сейчас Вару нехотя опомнился: они находились в таком ужасном, грязном и противном месте, как нужник. На секунду его передёрнуло от одного лишь вида этого места, однако почти сразу же после его резво потащили за собой, еле как запихивая в за доской открывшуюся дыру. Оступившись на мелкой кочке, он с небольшим грохотом повалился наземь — она была сырой, землистой и мягкой.       — Пять минут полёт нормальный? — вновь постаралась пошутить девица, поставив руки в бока и ухмыляясь. Кажется, с такими шуточками чувства юмора ей явно почти не досталось, иначе такое поведение никак было не объяснить.       Немного кряхтя, Вару попытался подняться, на крайний случай хотя бы присесть. Руки, слабые и грязные от рыхлой почвы, казалось, не смогли бы даже выдержать лопату в руках, именно потому собственное тело от земли не отрывалось почти никак. Он решился попробовать вновь — стоило только поднять голову, как её тут же вскружило, вгоняя в туманность, темноту, дезориентацию в пространстве. Конечно, на сей раз не хотелось признавать это себе самому, но пришлось: он слабак, который сейчас не выживет без помощи окружающих. Доселе не было так тоскливо, как сейчас: в тот момент, когда ты лишь беспомощный щенок, что может только скулить и дёргаться. И даже игривая кошка, потешающаяся с него вверху, насмешливо скалила зубы, но, кажется, всё же удосужилась помочь.       — Какой же ты всё-таки неуклюжий! — потянув его чуть вверх, воскликнула она. И как только он очутился на своих коленях, тут же выцепила свои крепкие руки из ровных, но худых плеч своего недавнего знакомого. — Ты тут поднимайся давай, а не мучайся от безысходности!       Они оба встали, разве что Вару, не без небольшой подмоги конечно, опирался о наружную сторону хлипкой деревянной стены. Руки он скрестил принципиально, как бы высказывая свой протест против себя же самого, мол: «Я сильный! Если б постарался, поднялся бы и сам!» — хотя чётко осознавал, что врёт сейчас у себя в мыслях, и доказывает только себе, обвиняет себя и защищает тоже. И вот для кого он так старается? Разве только для себя? Или пытается доказать кому-то ещё, кто таится в спутанных помыслах?       — Задумался небось, парниша? — прыснула она. — А я ведь так и не узнала твоего имени…       Она состроила на нечто обиженную мордашку, отвернулась от прожигающего её взглядом Вару, а после, будто подражая лихим намерениям, тоже скрестила руки на груди. Те были покрыты множеством различных шрамов: выпуклых, вогнутых, просто выбеливающих кожу — и, походу, даже пропустил вопрос мимо ушей, разглядывая дорисованные воображением узоры.       — Ну же, не молчи! — вдруг прикрикнула она. — Не заставляй девушку ждать!       — Прости уж, но я не до такой степени джентльмен, — процедил тот. Он касанием руки подправил перекрутившиеся друг между другом прядки, а после продолжил: — Не могла бы ты ненадолго выйти?       — Выйти? Эй, придурок, я вообще-то привела тебя сюда, в секретное место, чтобы поворковать в тишине, а ты тут ещё и выгоняешь меня?! — Казалось, девушка невообразимо вспыхнула, раскачивая руками во все стороны. — Да я сама сейчас выгоню тебя отсюда!       — Не кричи, — возмутился он, на ходу придумывая отмазку. Было страшно находится с этой истеричкой: вдруг чего удумает, а потом как треснет! — Мне отлить нужно.       Хотелось думать, что она на секунду успокоилась. То, что Вару говорил о таких вещах с небольшим стеснением, но притом со всяким безразличием, вероятно, вселяло каплю уверенности в его слова, в которые подружка с презрением верила. Но не обошлось и без допросов:       — Туалет за стенкой: проходи не хочу!       — Там много людей.       — А здесь не много?       — Нет. — Он обернулся, пафосно показывая стоящий перед шатёр. — Здесь никого нет!       — А справа, слева? — Поворачивалась она, указывая на открытые для всеобщего обозрения выходы из «переулка». Вару лишь молчал, тупо уставившись на него. — Ладно, так уж и быть. Я ухожу. — Она демонстративно увильнула за доску. — Доволен?       — Ещё как.       И она ушла. Ушла, подозрительно посмотрев на него исподлобья. На миг даже могло показаться, что стоять она за досками будет до победы — к счастью, этого не произошло. Мысли сразу же начали приходить в порядок, изгоняя ранее изуродованный поток: от невозможности сосредоточиться на разговоре их до внутреннего умиротворения, тихого, но неспокойного. Все же страшно было ему в чужой стране — и было это первым признаком его тревоги, которая, кажется, наконец начала утихать, оставляя измученное тело наконец в покое.       Тут и вправду захотелось отлить.       Оглядевшись по сторонам, он задрал голову к небу. Лазурное небо, перистые облака, ярко-белое солнце — все это служило лучшим умиротворением, особенно в такие гнусные моменты. Однако тело внезапно пробрала дрожь: пришлось закончить все свои дела мигом и обернуться.       Из переулка было заметно скопление народа. «О чёрт…» — подумалось ему, и Вару встал за единственно тут стоящие два огромных ящика. Конечно, как и в любом интересном раскладе, любопытство брало верх — он не постеснялся выглянуть из-за них, о чем ни капли не пожалел. Зонтик. Чёртов зонтик.       Великий Правитель Зонтопии, что стоял в десятке метров от него, улыбался лёгкой тенью нежности, светлости и процветания. Однако данные его чары, нелепые, но весьма захватывающие дух, к счастью или к сожалению, никак не действовали на помотанного жизнью Вару. Тот был жалок, но упруг: не стал отступать даже при зрительном контакте с ним, таким ярким и могучим, славным и молодым, не стал убегать или прятаться, но и напротив поступать тоже не стал — стоял на месте тихо, спокойно, без лишних колебаний. Но вдруг показалось, что гляделки их друг между другом уж слишком затянулись, затрагивая не только всё более бдительное внимание самого Зонтика, но и общественность, подхватывающую всё на лету.       Однако что же ему делать? Как поступить? Побежать навстречу неизведанности? Упасть перед ним на колени? Убежать, испугавшись всей этой ситуации? — принимать решения он не любил. Дико не любил. Не любил так, что данное аж до дрожи в теле вызывало ненависть к себе, своему нынешнему статусу и всему тому унижению, что получал он отовсюду, вокруг. Вару не сделает первый шаг. Он не умеет.       — «Ich hasse dich, Scheisse!» — плохим знамением лежали его мысли, и глаза стали словно стеклянными. От незнания, не умения или не хотения — но отчего-то эти чёртовы слёзы должны были подступить!       Грязная ладонь утёрла солёность с лица. Он до сих пор не понял, над чем сейчас грустит. От этой мысли стало ещё тоскливее, и бывший правитель упал на колени. Бывший… Как же это убого звучит.       — Verliere dich selbst, kleines Kind. — этот шёпот был прямо над ухом.

***

      Было свежо, даже чересчур. Холодный ветер веял в воздухе, словно шальная птица, окутывая тихим омутом и надеждой — надеждой на нечто, чего не достать. Было вовсе неясно, чего хотелось, а чего нет, какие мысли лезли в тяжёлую голову, дурманя её, захватывая власть над спутанностью размышлений, решений и догадок. Однако понять всё это хотелось безумно, как и привстать, наконец распахнув глаза (ведь повязка исчезла вникуда — Вару не знает, кто ее снял и всё ли в порядке), что неприятной болью капали на нервы. Хотелось увидеть, насколько позорно сейчас он выглядит, в этом диком скоплении людей, ужаса, воплей и криков, хотелось узнать, что стало причиной такого позора. Но вдруг в лицо словно плеснули чем-то холодным — он моментально взбодрился, вскакивая на месте.       Сбитое дыхание давалось тяжело. Животный испуг, непонятно отчего и зачем, вогнал хрупкое тело в дрожь, покрывая холодом и грязью. Волосы, до того засаленные, неприятно клеились ко лбу, заставляя раздирать лицо, лишь бы перестать это чувствовать. Словно на автомате, поджались и колени, — точнее сказать, лишь одно колено, ведь, как ни странно, нога была все еще туго забинтована, не давая право даже пошевелиться, — разодранные до крови, что просачивалась даже сквозь белёсое одеяло.       Как ни странно, людей вокруг не было — никого. Не было даже ни единого звука, не издаваемого им же самим — лишь трение ткани о ткань, стук сердца, отдаваемый гулом в ушах, и отдышка, то нарастающая, то вмиг утихающая. Однако данным шумом разум решил не ограничиваться — гудели и мысли, вьющиеся всюду, разбрасывающие здравый смысл где попало, но точно не там, где ему суждено было быть. Но все эти звуки, случайно оглушённые тишиной, сплелись в тонкую нить и исчезли. Появился новый звук, звук шагов за дверью.       И в этот миг осели все мысли, и вспорхнули два противоречия: одно твердило ему, что человек, находящийся по ту сторону, обязательно должен войти, рассекая всё недоумение, присесть рядом с ним, успокоить и рассказать ему, что да как, как он тут оказался, что случилось и как теперь быть, однако второе же нагло перечило о том, что к чёрту послать нужно всех людей уже давно, ведь никто ему не поможет, никому он и в подмётки не сдался, если его, такого великого правителя, смогли так просто согнать с престижа, с власти, с чести и достоинства. Как бы не хотелось думать о плохом, в голове всё самое ужасное только вспоминалось и преобладало — тогда он сам, решив доказать что-то самому себе, попытался сделать первый шаг. Он не смог сделать этого впервые, но сейчас Вару точно докажет всем, — в особенности самому себе — что силён и не поддаётся жалости. Жаль только, что кое-чего он всё же не рассчитал, как итог просто свалившись на пол, даже на метр не отойдя от кровати.       Дверь с секундным молчанием отворилась.       — Вару… — Голос, до жути знакомый, был тих, но взволнован.       Он закрыл лицо руками, не желая видеть ни себя, ни того, кто перед ним стоит. Нетрудно догадаться, что Зонтик — Великий Правитель Зонтопии, что тащит её в свет, что помогает всем и каждому, что отдаст в жертву себя, лишь бы спасти весь мир — всегда поможет всем, без промедлений. Он же такой хороший, его любят все!       — Давай я помогу тебе подняться, — сказал он, обхватывая тёплыми руками худощавый торс. Голова, словно на автомате, прижалась к чужой груди, и он услышал стук сердца — сердца, что не обливается кровью от зависти и обиды на кого-то, что всегда плывёт по течению, не захватывая тревогу и внутренние конфликты с самим собой, что не знает стресса, не знает бед, не знает, что такое боль. Идеальное сердце, идеальный стук, идеальный ритм. Удивительно, но от этих мыслей и самому Вару становилось чуть легче — дыхание восстановилось, угас бешенный ритм, и до того он чувствовал эту беспомощность, что захотелось себя убить.       — У тебя снова пошла кровь… — уныло напомнил ему Зонт, наконец выпуская из тёплых объятий. — Я, наверное, схожу за доктором… Постарайся не двигаться.       И он ушёл. Оставил снова гнить в одиночестве.       Какие же чувства мог он испытывать? Что он чувствует, находясь в компании других? Оттого было множество этих мыслей, вопросов и догадок, что стало тошно от самого себя. Не хотелось думать ни о чём. Даже о самом себе. На то не было никаких сил.       Зато вмиг появились силы на то, чтобы ощутить всю свою зависимость от чужой помощи. В глубине души он чётко осознавал, что сейчас никак не сможет что-либо такого предпринять, что стало бы толчком к осуществлению решения своих проблем. Он чувствовал, что сам себе роет яму, после чего с криками падая в неё, умоляя о помощи других. Он осознавал, что первую свою ошибку совершил ещё тогда, когда только появился на этот свет — а точнее во тьму, окружённую многочисленными сверкающими звёздами, до которых не дойти и которых не коснуться. То были недосягаемые цели, что со временем конечно же либо исчезали, либо превращались в нечто большее, близкое и воплощаемое, после чего всё равно исчезая. Вару чувствовал себя одной из таких звёзд — одним из героев, второстепенных героев, что под конец истории пропадут. Или умрут, или о них больше никто не упомянет.       За своим философствованием он даже и не заметил, как комната наполнилась людьми. Их было трое (не включая самого Вару), и все трое склонялись над ним. Они чего-то хотели от него, но он не понимал чего. Слишком устал думать, хоть в основном и о себе. Возможно, к нему уже обращались пару-тройку раз, однако реагировать он не хотел. Или просто не мог себе этого позволить.       — …Вероятно, у него сейчас шоковое состояние… Иначе такое поведение объяснить не могу. — Врач, в маске и с угрюмым выражением лица, поднялся с колен, передав девушке слева небольшой медицинский саквояж, после чего медленно последовав к выходу. — Впредь советую особо не двигать ногой. Иначе в следующий раз придётся резать.       — Хорошо-хорошо, мы Вас поняли. — Нежная улыбка трефового, сопровождающаяся искренней благодарностью с рукой на сердце, воистину выглядела потрясающе.       — «Wahrer Hauptfigur…» — подумал Вару, ещё раз взглянув на эту особу. Стало тошно от этой дикой нежности.       Вскоре комната вновь наполнилась тишиной. Тишина эта была хоть и не полная, сбитая дыханием их обоих, зато прекрасно заполняющая чувство собственной неполноценности, становилась ещё одной частичкой тебя, что могла легко вразумить и дать верный толчок к пониманию друг друга. Хоть и особой эмпатией Вару не обладал, да и человека напротив понять всё же не удавалось, однако общий язык, язык спокойствия, присутствовал и награждал приятным холодом.       Холод затмило нагретое им же одеяло, а скованные льдом языки растопили простые касания.       — Я хочу спросить прямо и всё сразу, — начал Зонт, рассматривая худое лицо собеседника и глаза, ведь они прямое зеркало души. В зеркале не отражалось ничто: ни интерес, ни печаль, ни тревога, ни гнев, ни язвительность — ни одной той черты, что всегда надлежала тому, кто активничал и буйствовал без выходных.       И тогда Зонтик ненароком задумался, углубившись в самого себя, далеко в свои воспоминания и догадки. Но думать в такой обстановке почему-то не хотелось. Хотелось чего-то нежного, милого и тихого; однако из всех тех параметров неизменной оставалась только тишина. Но и та была не без подводных камней — валет ощущал эту нагнетающую обстановку, однако делать ничего с ней не стал с самого её появления. Тогда же он смел предположить, что та могла мельком симпатизировать своей стабильностью.       Положительные эмоции никогда не были чем-то настолько же предсказуемым, как негатив. Негатив имел в себе несколько форм и подвидов, но основываясь на своём опыте он выявил самые часто наблюдаемые им же среди своего узкого круга общества — это отчаяние и порождение чего-то нового. С отчаянием было всё дословно и просто: потеряв кого-то из весьма дорогих тебе людей (условно), ты впадал в точку не возврата, в агонию, что могла и не касаться твоей смерти, в состояние скорби и горя. Что странно, данное состояние могло пройти как очень быстро, со временем туманясь в подсознании, так и доводить людей до смерти от собственных же рук. Это было воистину ужасно. Было жаль всех тех, кто испытал подобную пытку.       Второй способ подразумевал в себе то, что можно было бы вернуть. «После смерти всех нас ждёт загробная жизнь», — могли твердить те, кто по случайности попал в это состояние, зато теперь обладая новым чувством, порождая его из негатива, из самого себя. С этим чувством и трава казалась зеленее, и небо светлее, и мысли переваривались в нечто такое, что отодвигало момент страха и постоянных болей на душе, что было беззвучным, но громким внутри.       Исходя из всех этих помыслов, он начинал гадать, какое горе случилось у того, кого другом не назовёшь, а врагом даже язык не повернётся. А учитывая натянутые отношения между ними, они скорее знакомые или товарищи, не ладящие друг с другом. В итоге какое же горе случилось у Вару — ответ очевиден. Революция. Рано или поздно она настигла бы его красивую и непринуждённую жизнь; он и сам это знал. А теперь, вспоминая все грехи за собой, осознаёт, что за просто так дела не делаются. И сейчас, сидя в другом королевстве рядом с мигрантами, что готовы зарезать тебя в любую секунду, он осознаёт своё бессилие и безнадёжность, какую только может себе представить.       Надо просить помощь. Надо, только ему слишком страшно.       — Ты… — начал Зонт, но подходящие слова никак не хотели вертеться на языке. Он знал, что хотел спросить и как может помочь ему. Так почему же не получается просто говорить?       — Я не смогу ничего тебе дать взамен, — резко и грубо отвечает Вару, устремив взгляд в пол. У него дрожали губы и пальцы, да и сам он весь сжался.       — Я и не прошу, — тихо ответил Зонт, положив руку на чужое плечо. Тот вздрогнул, однако всё ещё пытался казаться обычным собой. — Я лишь хотел узнать… Как ты здесь оказался и почему тебя до сих пор не поймали?       — Да какая р… — хотел было ответить он, но вмиг одёрнулся, вспомнив своё плачевное состояние. Он грубо выдохнул, мельком глянул на другого правителя, а после продолжил: — Ну…       Сказать в ответ было нечего. Вару боялся, что рассказав о всём том ужасе, который творился на протяжении предыдущего дня, — хотя он и сам уже не помнил, сколько времени прошло с рокового утра, — Зонт обыграет это в свою пользу, как бы сделал сам пиковый валет. Ставить себя на место других — это было что-то новое. Это же «что-то новое» и отвлекло его от разговора, в котором он даже забыл, чего хотел поведать.       — Можешь не говорить, если совсем уже не хочешь, — и вновь проявил Великий Правитель Зонтопии милосердие. Вару скривился, почувствовав себя униженным. — Я просто пытаюсь помочь.       В ответ он промолчал, поглядев в сторону окна. На том были нежно-голубые занавески, почти прозрачные, однако даже через них с кровати не видно было всего пейзажа города. Было шикарное голубое небо. Белые облака. Солнце, близкое к закату.       — Я понимаю, что наш с тобой разговор не складывается, но… — Вару обернулся, заглядывая в небесные глаза. — Всё же, нам стоит обсудить… это… безопасность.       Обстановка кардинально поменялась с приходом белых солнечных лучей, скользящих по стенам и лицам. Удивительно, но стало в разы спокойнее. Углубившись в себя, в свои чувства и достоинства, у пикового всё же получилось на толику расслабиться — то, как он вогнал Зонта в неловкость, делало между ними не такую огромную пропасть, какая пугала и настораживала.       — Валяй, — кинув неоднозначный взгляд и запрокинув голову, сказал он.       Кривая улыбка и неловкость всё больше расцветали на лице правителя, делая обстановку более привычной и повседневной для них обоих.       — Я подумал… Тебе не безопасно находиться здесь, в моей стране. Тут множество тех, кто тебя ненавидит, а я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось по моей вине…       — И? — не понял он, прищурившись и подозревая нечто неладное. — Что ты предлагаешь?       — Я… — приняв на себя порцию дурного тона, Зонт приободрился. — Я депортирую тебя в Фелицию, договорюсь об этом с Феликсом.       — Чего? — возмутился Вару, чуть не подскочив с кровати. — Ты серьёзно отправишь меня к этому придурку?!       — Успокойся! — крикнул в ответ тот. — Зато тебя там никто не сможет прикончить!       — Да этот сахарный сам меня прикончит!       — У тебя всё равно нет выбора! Перестань, пожалуйста!       Хотелось бы, конечно, выкатить все свои претензии в лицо и не выслушивать о том, что в том диком пекле под названием «Фелиция» безопаснее, однако чувство беспомощности с каждыми сказанными словами возвращалось, туманя разум и меняя эмоции. Так глупо Вару ещё никогда себя не чувствовал.       — «Нет выбора… Как иронично!» - подумал он, склонив голову. Не хотелось в трудные моменты выбирать одно из двух — вот, пожалуйста, больше не можешь.       — Пойми, я правда хочу как лучше. — Зонт встал с кровати, направляясь к выходу. — Отдыхай. Скоро тебе должны принести ужин.       — Ужин… — прошептал тот, когда дверь захлопнулась. Видимо, он начинает сходить с ума.       Как оказалось, ужин был не таким уж и плохим. Пахло восхитительно, — но не настолько же, насколько пах ужин в его бывшем дворце — на вкус было не так уж и плохо. Приемлемо, даже если задирать свой вечно недовольный нос. Это были спагетти, что вроде как называлось пастой, однако соус был слишком сладок и неприятен, потому доедать последние макароны, хоть и на особо голодный желудок, для Вару было чем-то отвратительным. Однако же если сравнивать это и то хрючево, что, вероятно, давалось мигрантам, то он был невероятно рад оказаться здесь, хоть и в не очень приятной компании Зонта. За то время трапезы, которое было довольно протяжительным и более менее приятным, тот зашёл в покои раза три, спрашивая о самочувствии, больших подробностях попадания сюда и всяком прочем, о чём только можно было спросить. Это раздражало, но во благо себе же приходилось терпеть.       Близилась ночь. За окном мешались огни города, слегка расплывчатые и косые. Вару стоял у окна, уперевшись руками в подоконник. Под вечер нога ныла и гудела, но показывать свою слабость было подобно никчёмности и жалости. Зонт также заходил пару раз, постоянно что-то спрашивая, а увидев его стоящим, хоть и рядом с опорой, начинал свои истерики, переживания и нотации о том, что ногу напрягать категорически не стоит. Вару было плевать. Его тело — его дело.       — Я конечно понимаю твои принципы, — начал Зонт, в очередной раз пытаясь отодрать больного от стояния у окна, — но тебе правда нужно отдыхать! Рана так не заживёт!       — Тебя правда так это волнует? — дерзил пиковый, пользуясь добротой правителя.       — Да, представляешь! — Глаза его были словно стеклянные, умоляющие и бешеные, и он всё не прекращал настаивать, переходя на крик: — Вару, ты серьёзно не осознаёшь всех масштабов проблемы?! Не понимаешь, что творится?! Такими темпами ты себя угробишь, Вару! Слышишь меня? Угробишь!       Секунда молчания и вздох. Прерывистый, томный вздох. Вару никак не хотел прогибаться под ним, — тем, чью помощь в свою сторону хотел видеть чуть ли не самой последней, — но становилось страшно от своих мыслей. Мыслей о предательстве.       Его предал народ, однако все было в рамках справедливости. Он предал их первым.       Его предавали его чувства. Они были слишком непонятными и странными, чтобы он мог в них разобраться, отчего было гнусно и тошно.       Его предавали клоны, не пытаясь понять или помочь ранее. Но и предательством без тесного общения с кем-либо из них это не назовёшь.       Его предал создатель. Зачем было создавать кого-то тем, кто не может разобраться в себе и ведёт себя как конченый идиот?       Его предал он же сам. Сам не пытался подстраиваться под рамки общества и вести себя менее высокомерно — это и погубило, не смотря на все «за» и «против».       Его могут предать и сейчас, выгнав к мигрантам в качестве пушечного мяса. Потому лучшая защита — это нападение. Не хотелось ощущать пустоту внутри себя вновь.       Очнувшись от размышлений, он понял, что стоит перед зеркалом в уборной. В глаза, уставшие и ужасно некрасивые, смотрит чудовище. Бесчувственное чудовище, не несущее смысла и ответственности за свои действия. В руке внезапно оказался нож — хотелось зарезать это чудовище.       Открыв глаза, Вару осознаёт, что чуть не уснул.       Сейчас около часа ночи. В сумасшедшей голове возникает идея.