О лысинах, курице и принятии

Однажды Кэйя находит на своем затылке лысину. Не на самом затылке, конечно, а где-то просто на макушке, между рядов волос, которые у младенцев еще закручиваются в этой части. Ну, названия ее Кэйя просто не знает, но вот на младенцев смотрит с пугающей периодичностью. Ютуб-шортс знают, что ему рекомендовать, чтобы он мог и дальше описывать, где конкретно у него лысина. Точно. Лысина. — Это прямо-таки лысина-лысина, или, может быть, ты скажешь, что все в порядке? — в тот же час, в какой случайно обнаруживает плешивую плешь на голове, требует он с Дилюка ответ. Дилюк, стоящий над его головой с абсолютно не впечатленным лицом, вселяет надежду на то, что все выглядит не настолько ужасно. Если бы там было все очень-очень плохо из-за лысины-лысины, он бы, наверное, хотя бы скривился. А потом выкинул Кэйю из дома. Потом сменил бы замки, убрал десять раз всю квартиру, обработал раствором от лишаев всю мебель, а потом бы выкинул и ее. А потом… — Какая, блять, лысина? — негодует Дилюк. Ну, обычная, блять. Глубокий вдох, долгий выдох. На самом деле, у Кэйи всегда были с этими блядскими волосами одни сплошные проблемы. Тонкие, но пористые и пушистые, они давали призрачную надежду на адекватный внешний вид, но он больше был похож на крысиный хвост, который отчего-то внезапно превратился в стеснительного одувана под майским-июньским (ну это Кэйя так, навскидку) теплым дождем. Хорошее сравнение? Кэйя почему-то уверен, что описание просто точнейшее. Ах, да. Лысина. — Пойдем покажу, — рычит он, хватая Дилюка за руку и отводя в ванну. Две секунды уходит на то, чтобы включить самый белый и яркий свет, еще три — чтобы включить подсветку в зеркале, остальные три минуты они ругаются. — Ну?! — У тебя тут ничего нет, — выдыхает Дилюк, поглаживая Кэйю по голове и явно пытаясь не то утешить, не то нагладить его сверкающую лысую башку, загадать три желания, найти себе нормального парня (а не лысого Кэйю, черт побери, за что, Дилюк?!), стать каким-нибудь царем мира, потому что все остальное у Дилюка уже есть, а потом… отпустить ебучего джинна, потому что Дилюк у него, у Кэйи, на секундочку (прошу, заметьте!) самый добрый и самый хороший. Он опять отвлекается. — Так я правда лысый? — в итоге потеряно спрашивает Кэйя, пытаясь натрогать какую-нибудь дырку с лысой кожей между волос. — Нет, — терпеливо объясняет Дилюк. — Прям правда-точно «нет» или, ну, знаешь, допустим «я слишком люблю тебя, чтобы оскорбить прямо в лицо, поэтому смирюсь с твоим уродством и буду плакать в подушку по ночам»? Это важно, — едва дыша, хрипит Кэйя, намертво вцепляясь в руки Дилюка, не позволяя ему заебанно цокнуть языком, закатить глаза (обязательно настолько, что те повертятся в орбитах еще некоторое время, вот настолько он сильно их закатывает, даже круче, чем бабулька Аякса в России банки) и выйти из ванны. Дилюк смотрит на него с я-взрослый-а-ты-дебил-тебе-че-пять-лет снисхождением, все-таки кривится (вы посмотрите на него! Этот урод хорош даже тогда, когда все его лицо перекошено!), а потом вздыхает и толкает Кэйю в сторону зеркала. — Прям точно-правда нет, — с нажимом говорит Дилюк, приятно массируя кожу головы, да так, что все тело предательски млеет, — потому что у тебя нет никакой лысины, — и трогает же прям так, прямо на месте, где Кэйя увидел лысину, пока собирался встречать Дилюка с работы, чтобы соблазнить его на кофе, секс в туалете торгового центра, новое колечко в ювелирке, но речь вообще не об этом, потому что получилось только соблазнить на кофе, — ты просто собрал волосы так, что прядки волос немного слиплись. И слишком затянул хвост, вот и стало немножко видно, как… — Все-таки лысина, — замогильным тоном подводит итог Кэйя, уцепив в утешении нужные слова, подтверждающие самые большие и ужасные его страхи. Все, пиздец. Лысина. Лысина в его-то возрасте, в без полугода девятнадцать лет! Эти самые полгода назад Кэйя смирился с первыми седыми волосами, которые в шутку заметил Дилюк, пока дергал его за хвост во время некоторых очень-очень приятных занятий. Языками там, тяжелой атлетикой, приседаниями… Да блять. Лысина! — Нет у тебя лысины, — где-то на фоне вздыхает Дилюк. — Сколько стоит операция по пересадке волос? — не унимается Кэйя, цепляясь пальцами в раковину под зеркалом и вертясь на месте, стараясь рассмотреть треклятый участок обнаженно-безволосой кожи. — Мне придется носить парик. — Да какой парик, Архонты, Кэйя! — сдается психам Дилюк. — Не знаю. Может быть, из волос маленькой пятилетней девочки, которая пожертвовала свои косы фонду для онкобольных и которую жестко облапошили, продав пряди жестоким скупщикам детских волос для париков…. — Это бесполезно, — сдается Дилюк снова, но уже непонятно чему. А после берет и… уходит. Кэйе требуется около минуты и сорока двух секунд на осознание. — Пиздец, — пищит он, вылетая из ванной комнаты бешенной гиеной, — ты решил бросить меня из-за лысины?! Ты, паскудный ты Рагвиндр, бросил меня! После всего, что между нами было! Как ты посмел?! — Ты ебанутый, — вздыхает Дилюк, кокетливо шурша в холодильнике вчерашней курочкой, — я решил покормить тебя, потому что ты, ненормальный, совсем с ума сошел. Ты сегодня ел? — Ну… завтракал, — потерянно отвечает Кэйя, немного сжимаясь под взглядом Дилюка, который выражает что-то между острой неодобрительностью и мягкой заботой. Ебаные качели. Неебанный неделю Кэйя. О. Вот в чем проблема. — И что ты ел? — Ну, там… Кофе ел, а еще… — Ел? — выгибает одну бровь Дилюк, не особо убежденный, кажется. — А-ага, — хихикает Кэйя, а после в голове что-то щелкает, и он определенно не планирует и не репетирует ничего, что говорит дальше, а еще он просто безумный восемнадцатилетний лысый человек, что с него вообще брать. — Да, я провинился. Признаю. Ну и что с того?! Кто меня за это накажет?! Дилюк смотрит все злее, а у Кэйи на это моментально встает. Он ухмыляется, с восторгом наблюдая за тем, как его самый-добрый-и-хороший Дилюк подходит все ближе, наступая, словно выслеживающий добычу тигр. Блять, ну наконец-то на ужин вместо курицы будет Кэйя. Он едва не кричит от восторга. Он же не перебарщивает? Блять. Лысины-то, походу, реально не было. А недотрах — был.