39

Вторник, как и тысячи неприветливых вторников до этого. Николас протянул руку, и холодок от мобильного устройства растекся по ладони, озарив мрак четкими едко-зелеными цифрами с экрана — тридцать девять минут. Стоило вспомнить о долге. Николас сел, щурясь от постылого тумана, просочившегося сквозь дырявые шторы. Стянул со стула и вдел себя в задубевшие джинсы, следом натянул повидавшую немало мутно-черную футболку и пошел заваривать такого же цвета кофе. Дымок над металлической кружкой лишь сильнее задурманил мозги, ничуть не бодря. А в холодильнике… было также пусто, как на душе. Разве что забродивший кисель, одиноко стоящий в углу полки, при виде хозяина радостно булькнул, но тут же сдулся в темноте, стоило тому захлопнуть дверцу обратно. Наверно, с одной ложки уже было можно уложить роту врагов в алкогольную интоксикацию, но это новаторское оружие Николас решил приберечь для другого случая. Если, конечно, такой случай вообще предстоит. Пора выдвигаться. Долги продолжали накапывать, как ржавая вода из неисправного крана в сточную канаву. Тридцать девять процентов — вселенная бросала в него одни и те же цифры. Постоянно. Испытывала Николаса на прочность, снова и снова, безумно ухмыляясь. Мало ему быть исполнителем паршивых заказов. В подъезде под газетными ошметками кто-то устраивал ночлег. Сейчас обрывки слиплись и, смердя до рези в глазах, валялись серой печатной массой. Из-за перемешанных заголовков казалось, что датирована была газета 39ым марта. Неприятный липких холод проник под куртку Николаса, он спешно прошаркал тяжелыми ботинками мимо, хотя обувь его была не так уж далека от подобного грязного месива. Подъездная дверь оплыла, будто на картину в рамке плеснули растворителем. Один шаг, но от себя, как из лестничной клетки, не сбежать: сегодня ему исполнилось 39 лет. Ко всему прочему, рожден он был третьего числа третьего месяца в девять часов утра, только кому было до этого дело? Паршиво. Улица встетила Николаса промозглостью ветра и мокрого снега. Каркали вороны, с козырьков переулка падали комки грязного снега, норовя попасть за шиворот. Но не это беспокоило Николаса перед предстоящим делом. Он лишь кивком стряхивал капли с отросших, начавших завиваться от влаги, волос, продолжая идти. С обшарпанных стен округи отделялись мрачные тени, тянулись и ползли ему вслед. Но стоило им приблизится достаточно, чтобы учуять метку на его теле — опасный для них знак, они тут же отступали, забиваясь в самые темные углы подворотни. Дом под номером тридцать девять внешне напоминал готический замок. Скрип калитки у ворот викторианского стиля огласил его приход не хуже звонка. Откуда-то сверху раздался звук, Николас сгруппировался, готовясь активировать защитную шашку. Там, где горгулья с хищно разявленой пастью гордо подпирала кучевые облака, сейчас наблюдалось странное движение: длиннющий хвост с пикой на конце, разматывая свои кольца и едва не сшибая от крыши ошметки, отбивался от назойливой… — Очешуеть, они так ее и не экзорцировали! — разглядел Николас причину развернувшейся борьбы. Пару месяцев назад племяннице темного лорда решили подарить заговоренную зубную щетку на манер электрической. Однако же так перестарались, что одержимость чисткой разрослась в переполох невиданного масштаба. До Николаса доходили нелепые слухи, кто бы мог подумать, что они окажутся правдой. Но вот он, задрав голову, наблюдал, как могучее медное тело тряслось и извивалось, а очумелая зубная щетка кружилась вокруг, норовя проникнуть в самые уязвимые для щекотки места. Бедной статуе приходилось не сладко. Щетка, судя по всему, приняла ее чешуйки за зубы, и, начав их натирать, пробудила от вечного сна тем же заклинанием. Горгулья ожила достаточно, чтобы рычать и отмахиваться, но заговор не дал ей огненного дыхания эту нахалку испепелить. Статуя улучила момент и прихлопнула щетку, накрыв лапой. Та жалобно запищала как мышь, и теперь, в приступе гнева, горгулья зыркнула на вторженца. Николас кинулся к двери. Никогда прежде он с таким удовольствием не тянул литое кольцо на себя. Разве что, в тот знаменательный день, когда открыл дверь перед обворожительной леди. Нет, кажется, это было окно... И было оно на верхнем этаже северной башни... А та леди была опаснейшей ведьмой... Маэстро зловещих заказов встретил Николаса за резным дубовым столом. Огарок толстой свечи заливался слезами воска, крапя столешницу бурыми каплями. В дымке тлеющего фитиля под косыми утренними лучами Темный лорд раскладывал Таро. Не одаривая вошедшего взглядом, он выдвинул центральную карту вперед. Движения отражались в стекле ритуальных шаров, размножая изображения в иллюзорное ощущение присутствия потустороннего. — Вот твоя цель. Наш неуловимый и загадочный Млечник. Пули его не берут. Ядовитый воздух тоже не действует. Так что придется тебе загнать его в ловушку и отправить в мир иной менее технологическим способом. Легко сказать. Но Николас не перечил, запоминая подсказки со вторых двух карт. И проще было спрыгнуть со шпиля башни, чем начинать спорить с лордом — он способен щелчком пальцев превратить его в одну из тех пресмыкающихся теней, что преследовали его на пути сюда. Лорд подцепил ногтем центральную карту и поднес ее к огню на свече. Она почернела и скрутилась как лепесток розы перед портретом Дориана Грея. — Когда? — Сегодня, — Маэстро смерил Николаса ядовитыми глазами. Метка с цифрой тридцать девять начала тут же зудеть на коже Николаса. Он не вел счета и не осознавал, но это задание было для него уже тридцать девятым. — Бонс назовет тебе место. «Только-не-Бонс» — простонал про себя Николас. Только этот поганец, «генератор гениальных идей», мог не издохнуть от голода не смотря на то, что физически не способен сожрать продукт, не запечатанный в полиэтилен. Склонен вечно воображать конец света, а затем пугаться собственного воображения. Еще и болтлив, как падла: он мог бы трындеть без устали трое суток, и при этом ни разу не повториться, что хоть и бывало полезно, но в таких дозах крайне утомляло. Особо раздражал его идиотский смех с гыкающими междометиями, что в свете цитируемого им же Кьеркольда выглядело по-идиотски. Ведь только истинный идиот мог найти юмор в оккультной философии Кьеркольда. Бонс наверняка сболтнул лорду, как во время прошлого задания Николас чуть не спалил его, случайно повредив край его защитного магического экрана. Ожидаемо, планировал отомстить. И точно — едва Николас вышел в коридор, Маэстро разразился зловещим смехом, от которого на всем протяжении до выхода дрожали и дергались огни факелов на стенах. «Только вздумай наделать глупостей, Бонс, я заберу тебя вместе с собой» — поклялся Николас, подключаясь к его каналу через наушеэник мобильника. Пустырь с мертвыми деревьями развернулся ареной перед исполнителем. Меж опрокинутых сгнивших скамеек ветер лениво гонял обрывки газет. Земля была безвидна и пуста. — А тьма над бездною как дух божий носился над водою, — продекламировал голос Бонса в наушнике. — Убью, если не заткнешься, — рявкнул на него Николас. Раздался смешок, а затем под ногами с треском распласталась ловушка, подсвечивая грязный снег звездою Исиды. — И это все? — с натянутым разочарованием раздался голос Млечника, прозрачный, как и он сам. — Что за детские забавы? Бесплотное тело отделилось от ствола и «шагнуло» в звезду, но та никак не воздействовала на призрака. — И что теперь будешь делать, тридцать девятый? — ситуация его явно забавляла. Лорд тоже любил забавляться Николасом, как с личной марионеткой, так что было привычно. Зато Николас слыл такой легендой, что этот слух идеально послужил в качестве приманки. И привел сюда врага в острой необходимости вопиюще разделаться с любимой игрушкой Темного Лорда. — Я расщеплю и развею твой пепел так далеко, куда ворон костей не доносит, — надменно зазвенел в зловещей тишине голос Млечника, выжидая реакции. Словно в дымке незримого пожара трепетал воздух за его спиной, подрагивая и искажая реальность. Николас медленно поднял руки ладонями вверх. Не делая резких движений, направил пальцы одной из них во внутренний нагрудный карман, концентрируя на себе внимание призрака. Также медленно вытащил мобильный с установленным таймером и показал экран призраку. «39:39» — остановилось на экране, в тот же момент пустырь осветила яркая вспышка. «Вот я тебя и нашла» Николас содрогнулся не от неизвестного леденящего голоса, а от резкой боли. Она агонией обрушилась на его конечность и заставила рухнуть на колени. Прожигала, расплавляя кости предплечья до самого локтя от немеющих пальцев, подавляя, скручивая жилы вокруг его метки. — Мама? — обернулся Млечник. «Мама???» — взорвалось в наушнике Николаса. «Мать вашу, выруби!» — прохрипел Николас, корчась в бреду. Внезапно боль, что казалось уже выдавила глаза, испарилась. Вместе с остатками метки. Перед тем, как Николаса ослепила белая до черноты вспышка, он успел рассмотреть переливающиеся бело-оранжевые хрустальные крылья, нетерпеливо подрагивающие за спиной ирреальной хозяйки пугающего до дурноты женского голоса. Дикая круговерть отражений миров в бушующем хаосе портала затянула Млечника, а затем проход закрылся со звоном лопнувшей струны вслед за уходящей в него матерью. — Симпатическая магия, чтоб ее, — чертыхнулся Николас, растирая онемевшую руку. — А-а-на нас не простит. Она вернется и уничтожит нас. Нет, весь наш мир! Мы все умрем! — заблеял голос в наушнике. — Бонс, я тебя умоляю, — блаженно растянулся Николас на грязном снегу. — Кому мы нужны… Однако метка на руке не могла исчезнуть просто так. Это не могло быть побочным эффектом от портала — они никак не связаны. Спрашивать у вселенной, могла ли мать призрачного желать изменить ему жизнь, также бессмысленно, как размышлять о том, мог бы Темный Лорд каким-то боком быть отцом Николасу, если доселе никто не знает, кто его породил. — Бонс, сделаешь мне одолжение? Продержись хотя бы минут пятнадцать в докладе обо мне лорду. Рано или поздно все равно разболтаешь, так что пожалуйста, замолкни, когда он начнет искать меня через метку и ничего не обнаружит. Уж очень хочется узнать его реакцию, — Николас все еще лежал на земле, не в силах повернуться, не то что подавить наплывающую глупую ухмылку. — Лады. Но тогда обещай мне отпраздновать эту победу в твоем джакузи! И с шампанским! — Да как скажешь, Бонс! — Николас едва сдержал истерику, ведь Бонса, страдающего по всему на свете, никогда не волновали такие обыденные мелочи, что неоткуда у Николаса взяться джакузи, а сам-то он вообще-то мужик.