под красной вывеской

Иногда Саске думал, что лучше бы ни этот, никакой бы то еще ни было день не наступал; лучше бы его Форд тогда завис в вираже, кузов пару раз перевернулся, плюхнулся вниз, сплющиваясь, рама неестественно прогнулась, а капот выгнулся бы гусеницей, заворачиваясь потом назад, до кости раздирая его лицо. Такое могло произойти и не раз, подобные мысли часто посещали, и он мог бы провернуть такой трюк сразу после покупки машины у ирландца или по дороге от работы до дома, перед тем как забрать Сакуру, Сараду и десятки коробок, на автостраде влетая в ограждения и перелетая их. Представлял, что всем было бы от этого хорошо: и бывшей супруге, и дочке, так и не узнавшей о его существовании, и Наруто. В особенности ему. Игра в школе стала бы для него проходным этапом. Наверное, он был бы свободнее, жил скучнее, зато в полной безопасности. Саске в спешке одевается, запрещает себе рассматривать Наруто, растянувшегося на диване, его голую кожу, заставляет себя перевести взгляд на бардак на столе: перевернутые кружки, бутылки и какие-то отсыревшие закуски. Удавку в виде галстука не находит и на самом деле начинает сомневаться, правда ли он его вчера затягивал на шее, правда ли он шершавый и жесткий на ощупь. Сперва порывался записать на клочке бумаги: Прости, появились срочные дела и не хотелось тебя будить. Прикрепить на холодильник, и чтобы он только потом ее нашел, однако это показалось ему совершенно бестолковой и несколько даже детской затеей. Такие ему разве что оставляла Микото, когда ему стукнуло лет семь-восемь и его начали оставлять одного; без чужой подсказки не знал, что можно съесть, что можно делать, какую книгу взять в руки, в какой комнате ждать в нетерпении. Потом он собирался отправить сообщение, в котором бы точно так же извинился, но уже предложил о следующей встрече, и к этому времени родилась бы достойная отговорка. Но сколько бы себя ни убеждал в обратном и обманывался, правда крылась в простейших истинах. Во-первых, он никуда не спешил, во-вторых, отговорки бы определённо не появилось, и в-третьих, расставание — это болезненно. Он подошел к двери, вытащил цепочку, отодвинул щеколду и повернул круглую ручку, узорами идеально повторяющую шляпку желудя. Дверь не открывалась. Саске спешно зашарил по полкам, пять раз перепроверил, что на ключнице нет ни единой подвески, снова попробовал потянуть за ручку, раскрыл все полки комода: смятые чеки, фантики, перепутанные пары носков, перемешанная обувь и ни одного ключа. Чёрт. — Это ищешь? — Наруто накинул на себя несвежую футболку и перекидывал из руки в руку ключи. Учиха выпрямился, закусил губу и подошел ближе, неуверенно потянулся за побрякивающей связкой. — Не хочешь обсудить то, что вчера произошло, и в принципе все? — устало спрашивает Наруто, кистью руки обводя непонятно что. Наверное, то, во что они оба бесповоротно вляпались. Если немного пофантазировать, то можно было увидеть в тени, отбрасываемой массивной люстрой, окружность с причудливыми бликами, замкнутую спиральной проволокой, а от шкафа исходили уродливые фигуры, и сам он рисовался таким, что его полые внутренности превращались в скалистый холмик, тот самый, с которого он мог сброситься; подтаявшая, как ванильное мороженое, свеча виделась бетонным столбом, а жалкий огрызок ластика — внедорожником. — Разве вчера мы с тобой не все обсудили? — безучастно отозвался Саске. — Мы с тобой вчера вообще ничего не обсудили, — Наруто всплеснул руками, железяки брякнули, стукнулись и с лязганьем грохнулись на паркет, скорее всего царапая. — Тогда я не имею ни малейшего понятия, о чем мы еще можем с тобой говорить. — И что ты предлагаешь?! — рявкнул Наруто. Саске не знал. Сам не знал, что мешало, но что-то определенно точно вставало на пути, перекрывало воздух, выводило из себя в самые неподходящие минуты. — Ну встретились мы с тобой, поцеловались, и дальше что? Ты своей дорогой, а я своей? Зачем ты в таком случае вообще отвечал на мою записку? — Я не читал, — внезапно вырвалось, Саске прокашлялся, прочистил горло, очень медленно, а затем практически против воли заглянул в измученное и разочарованное лицо Наруто. — Да, я о тебе думал, и думал много, грезил возможным воссоединением, но в будущее никогда не заглядывал. И, честно скажу, его не вижу и по сей день. Только не со мной, я тяну тебя на дно. — Не читал… — в брошенных словах сквозило обидой, Наруто продолжил через силу. — Со мной что-то не так? — Я не знаю. Возможно, в нас обоих. — Мы обычные люди со слабостями, — сказал Наруто, отворяя дверь. Насильно держать он здесь никого не собирался. — Душевными и телесными. В этом нет абсолютно ничего такого. Ничего предосудительного. — Может быть, ты так и видишь, но для меня это не так. Меня такой расклад не устраивает. — И нет ничего, что бы могло поменять твое мнение? Саске вышел за порог на лестничную площадку, не обращая внимания на лифт. Хватался за поручень, пока спускался вниз на несколько ступеней. Наруто молчаливо следовал за ним. Так, как он это делал всегда. — Все это слишком сложно и запутанно. Сомневаюсь, что ты меня правильно поймешь. — Мы видимся с тобой в последний раз? — задал вопрос Наруто, с трудом волоча за собой ногу. — Ты боишься не быть со мной счастливым? — Я боюсь быть с тобой счастливым. — Это наша последняя встреча? — упрямо повторил Узумаки, сжимая запястье Саске. Голова его покачивалась, и он не решался поднять ее вверх, ведь тогда он точно не сдержится и либо разрыдается, как самый настоящий сопляк, повиснет на шее Учихи, умоляя и рассказывая о том, о чем точно пожалеет, либо ударит его в грудь так сильно, чтобы тот скатился с лестницы, и ударит наотмашь; от этих представлений внутренности скрутило жгутом, противно вспотели ладони и загорелись щеки. — Ты тогда пообещал, что дождешься, но так и не дождался. Ты мой должник, Саске. Признайся в этом. Получается, что ты должник? — хрипел Наруто. — Да. — согласился Саске, кладя свои дрожащие руки на его сотрясающиеся плечи. — Это значит, что я могу тебя о чем-нибудь попросить? — Можешь. Наруто тяжело задышал, стер непрошеные слезы. Он терпеть не мог свою несдержанность, а сейчас, наоборот, отпустил, это уже не имело никакого значения. — Мы будем видеться иногда, будешь моим личным водителем, — он нервно хохотнул и улыбнулся в острые ключицы, после вполне невинно поцеловал. — Пока я не встану на ноги и не смогу оббежать поле за двадцать секунд. — Сто двадцать ярдов, ты уверен? — перебил его Саске. — Легко… Вот до этого момента ты меня не бросишь. А взамен проси все что угодно. Наруто ожидал, что Саске попросит его бросить футбол или же перестать неразборчиво выбирать партнеров, поэтому, когда тот ответил, что ему от него ничего не надо, сильно удивился, только многим позже осознавая, что Саске и так пожелал от него слишком многого. Ведь он такой эгоист. *** В первый раз Учиха подвозит Наруто на встречу с какой-то подружкой, Саске практически уверен, что это совсем не подруга, поэтому он паркуется у знака «парковка после 5:30 запрещена», медлит, ждет минут двадцать и только потом заходит внутрь заведения, в котором безбожно несет тухлыми морепродуктами. У полноватого официанта с глубокой морщиной, делящей лоб пополам, заказывает блюдо дня — острый салат с красной рыбой, стакан воды и чай, сперва зеленый. Затем еле ходящий официант, с выпирающими складками под завязками льняного фартука, возвращается с извинениями о том, что все, что он заказал, в стоп листе. Саске просто просит его заткнуться. — Улун. Наруто наврал только в одном: с ним не одна девушка, а две. Они сидят через несколько столиков и откровенно гогочут. Одна девчонка с каре и вовсе по-свински хрюкает. Вторая пару раз выпрыгивала из-за грязненького стола и, прыская, начинала плясать, показывать какие-то движения, отчего ей аплодировали даже соседи. Наруто его заметил не сразу, а когда заметил, то сразу что-то настрочил, покрутил перед собой телефон и помахал, зовя присоединится к ним. Саске не шелохнулся, вместо этого дождался, когда компания навеселится, а потом каждого развез по домам. Наруто был пьян, дышал на него перегаром и постоянно просил себя обнимать. Наруто закатал штанину на той ноге, что была скована металлическим каркасом. Скинул в сумку учебники, справочники, тетрадки в клетку, перекинул через плечо и осторожно заковылял вниз. Все дни шел дождь, и, наверное, если бы не Саске, то он бы, как всегда, заказал такси и мучился беспокойством, что промокнет и простынет, а себя винил в том, что не попросил. К счастью, Учиха настоял, что подкинет. К счастью, он знал, что Наруто надо в колледж подписать документы, сходить на встречу с ректором, обговорить, что будет дальше, потому что хвостов много, а желания закрывать, напротив, крайне мало. Кроме проблем с учебой и возможным отчислением, на нем висели ещё и долги. Работать, как раньше, протискиваясь между столами в обнимку с подносом, не мог, а найти что-то связанное с будущей профессией банально не имел возможности. Работодатели неохотно нанимали студентов без корочек, без опыта и с соломой в голове. Наруто ему как-то объяснял, на кого он поступил, но Саске так и не понял сути этого направления. Что-то сопряженное с анализом данных. — Внятно скажи, — велел Саске. — Таблички там всякие, данные ввожу, анализирую. С учебой Саске не был в силах помочь, тот и сам ведь до конца не решил, надо это ему или нет, может, вообще пойдет на курсы механиков и будет получать свои кровно заработанные, а вот с долгами легко, только Наруто от этого яростно отказывался, и если бы Саске дал ему баксы в руки, то он бы наверняка швырнул их обратно, но Саске не успел в тот день сходить в банк, поэтому отправил их ему на карту и через пять минут получил обратно. А раньше бы немного поупрямился, но все равно принял бы и поблагодарил. Вреднее стал, обзавелся глупой гордостью. Учихе ведь несложно, для него это сущие пустяки. Саске прождал его в салоне час, успел задремать, выкинуть из окна тошнотворный ароматизатор с голубой елью и поразмышлять о других способах того, как можно предложить Наруто денег. Финансово обеспечить. Как-то на той неделе, забежав к нему на кофе, остался в его квартире один. Наруто спустился этажом ниже и попросил у соседа пачку кофе и сахар, Учиха же, в это время не испытывая никакого стыда, включил новенький, блестящий хромом автоответчик, в четырех из пяти записей было записано послание, если не сказать, угроза от квартиросдатчицы. Учиха слушал ее голос, и перед глазами рисовалась очень живая картинка: по дороге идет толстая женщина, заплывшая, потная и грязная. По ее платью вниз стекают сладкие капли, пропитывают напрочь бюстгальтер и стринги. (Почему-то он был уверен, что на ней именно они). Вид ее жалок, и ему становится противно, он отходит подальше от автоответчика, будто на расстоянии силуэты эти вдруг растают. Женщина плевалась в трубку о том, что дает десять дней и ни часа более. Осталось три. Дилемма. Каким-нибудь образом связаться с женщиной и передать деньги, условиться на чем-нибудь или же пустить Наруто к себе? В свою квартиру, в свою жизнь и душу. Саске этого боялся до нещадно сжавшейся мышцы и сбившегося дыхания, до озноба и тряски. Вышел Наруто непривычно спокойным, пристегнулся, сказал, что отчислился, заверил в том, что его это не страшит и ни в коем случае не напрягает. Саске чертыхнулся, он бы клещом залез тому под кожу и заставил исполнить свою волю. — Один год оставался, всего один... — Не бурчи. Это мой выбор, тебе остается с ним только смириться, — говорил Наруто, надеясь, что в последний раз изучающе вглядывается в это серо-картонное здание, бездушный кусок пластика с замурованными коридорами, римскими аудиториями и кабинетами канцелярских крыс. — Из команды выгнали? — Саске вытягивает из помятой пачки крошащуюся сигарету и бросает ее обратно в бардачок. Наруто достает цветок, тот самый, что Саске забрал на память о вересковой пустоши. Дует на посеревший, совсем выцветший колос, цепляется пальцами. Взять зажигалку и закурить вылетает из головы. Он, как дурак, сжимает зубами сигарету, одним глазом следит за дорогой, а другим косится на того, кто небезразличен. — Ну ее. Эту команду. Будет моим хобби, в противном случае спорт мне скоро надоест. Это был третий раз. В десятый Саске перевозит коробки из съемной Наруто к себе, тот копошится и мешается под ногами, вопит что и от него есть толк, только дай за что-нибудь взяться. Саске заносит его вещи в светлую комнатушку напротив своей, расстилает чужую кровать, чинит туалетный столик, протирает пыль, застирывает холщовые шторы, вывешивает на балконе. И все это было бессмысленно, через неделю они спят вместе. Но между ними все еще ничего нет. Никто не осмеливается дотронуться до другого столь же смело, как в мыслях, снах и фантазиях. В семнадцатый Саске едет уже без Наруто, забирает его личные вещи из шкафчика в количестве трех штук: плотные джинсы, безрукавка, безвкусный блокнот с янтарным камнем посередке. Переругивается с начальником Наруто, забирает его заслуженную зарплату и добавляет еще несколько сотен сверху из своего бумажника. В двадцать второй Наруто уговаривает поехать в парк аттракционов. Затея эта идиотская, и обоим это хорошо известно. Но все же… Ларек с хот-догами, сладко-приторной ватой, комьями, оседающими в желудке, слепящие карусели-тошниловки и переплетенные пальцы, точнее один. Наруто цепляется указательным за мизинец Саске, такой влажный и скользкий. Он по-дурацки лыбится, попивая колу, на голове у него красная кепка, одетая наоборот. Виски сжимаются, Учихе чудится, что все и каждый на них пялится, осуждающе тычет в них, шепчет гадкие слова. Он бы вырвал руку, шел перед или за Узумаки на расстоянии пары-тройки футов, но он терпит в страхе обидеть. Он и так уже достаточно натворил. Больше его бы не простили. В парке темень, под ногами белая грунтовка, повсюду гирлянды, разноцветные фонарики. Наруто странно на него смотрит, от взгляда этого ему не по себе. — В чем дело? Что-то не так? — спрашивает Саске. Наруто отрицательно качает головой, осматривается по сторонам и целует, влажно и глубоко, касается своим языком его. Зубы стучат. Поцелуй этот на вкус как содовая, вата и кетчуп, потому что Наруто неаккуратно ел. Как всегда. На одном аттракционе они все же прокатились, Саске придерживает Наруто, помогает подняться по винтовой лестнице на парящий корабль, раскачивающийся взад-вперед и в каждое свое плавание грозящий кармой врезаться в будку с билетером. Внутри все сжимается в комок, щекотно, возбужденно и странно. Наруто крепко стискивает его плечо и визжит что есть мочи. В двадцать шестой Саске приезжает без особого приглашения, он снова ждет его в машине около торгового центра, вытянутого, похожего на вырезанную сердцевину яблока вместе с косточками-глухими окнами и червячками-трубами. Наруто утром так ему и сказал: — Я сегодня сам, меня подвезут. Подвезет подруга, — продолжает чуть погодя, копошась в шкафу Саске, вытягивает оттуда его толстовку и повязывает на плечи. — Пахнет тобой и порошком, — ухмыляется. Учиха хотел бы доверять, не сомневаться, но разве это возможно? Он поджидает. Час, два, на третий сидеть в замкнутом пространстве становится нестерпимо, и он идет в кафешку напротив, присаживается у мутного стекла. Чем они так долго занимаются, не имеет ни малейшего понятия, и это злит еще сильнее. Совсем рядом, практически над ухом, верещат дети, толпятся посетители у кассы. Он отпивает кофе и обжигается. Язык пухнет, кулаки сжимаются. Бумажный стаканчик мнется, рвется и шмякается на пол. Саске толкает прохожих, а у центрального входа бьет по роже рыжего конопатого и к тому же прыщавого парня с жиденькими усами. Он его молотит, отталкивает тех, кто пытается его от него оттащить. Его уводит Наруто, извиняется перед прыщавым, прижимает к груди руку. — Ты что творишь? Учиха разминает разбитые костяшки, трясет рукой. — Что ты прикажешь мне потом ему говорить? — Он тебя лапал. — Нет. Ты все не так понял, — Наруто возится на заднем сиденье, достает аптечку, спиртовыми салфетками проходится по ранкам, дует. — Я все так понял. Он тебя лапал у всех на глазах, щупал задницу, чмокал в скулы. Как я это должен был понять? — Он мой друг. — Уже друг, а не подруга? — Учиха скалится, вырывается. — Он тебя трахал? Наруто не отвечает, поджимает губы, убирает довольно легкую аптечку обратно. — А я тебе тогда кто? — Ты должен решить это сам. Все зависит от тебя. Все, что он произносит дальше, дается ему сложнее и болезненнее, чем все то, что он мог выпалить раньше. Точнее, сложнее того, что за этими словами последует. — А со мной?.. Меня ты хочешь? — Да, — Наруто не оборачивается на Саске, вместо этого касается его локтя, роняет руку вниз и стискивает бедро. Учиха выезжает на автостраду, а там едет какими-то переулками, катится по ухабистой дороге, внезапно его тянет поведать о пережитом. Он делится с Наруто об иногда тягостных, иногда сладостных и мучительных воспоминаниях юности: палящее солнце, шлёпки Итачи, большие ему размеров на пять, из которых постоянно выпадывал, или же как пластик разделял не два пальца, как положено, — большой и второй, а большой, второй и третий. Делится тем, какая в мае ледяная вода в озере, какой раньше театр возвышался в центре — пять этажей, это ли не фантастика для небольшого городка. Каким вредным и противным был их прошлый директор. В развалочку наведывался в каждый класс и вечно ставил его в пример. Саске это было противно так же, как склизкие бортики в бассейне. Не умолчал ни о чем: ни о похоронах брата, ни о несколько странной реакции родителей, будто ничего не случилось и соседняя комната все еще кому-то принадлежала, а сам он жался в подушку в жалкой попытке задохнуться. Рассказал о том, как, тыкнув пальцем в небо, решил, что журналистика его стихия. О том, как ни о ком и никогда не думал, как о Наруто, ни по кому не сходил с ума, изнывая от тяги обладания и страданий о том, что это все же возможно. Наруто внимательно слушал, поглаживая его коленку, и растягивал губы в мягкой улыбке: — А теперь ты. Хочу знать о тебе все. Наруто считает, что сейчас его слова будут никчемны, но все же повинуется. Рассказывает первое, что приходит на ум, — как сбежал, взяв самое необходимое: щетка, белье и одежда на первое время, большие наушники и диски любимых певцов и игры, которые бы пожелал пройти еще раз. «Да-да, игры и диски — первая необходимость». Точно так же, как и плакат с синим зайцем и старые фотокарточки. На одной из них в такой же пасмурный вечер он запечатлел самого важного квотербека в своей жизни. Квотербека в желто-черной форме. Капитана шмелей с вечно недовольной физиономией, самого красивого на всем свете, которого сложно понять, но без него еще хуже. Невозможно. Жаркую, как поверхность Венеры, землю ударили первые капли дождя, Узумаки схватил руль и потребовал тут же остановиться у ссутулившейся старушки-ивы. В тени. — Почему не дома? — Вот здесь. Поблизости никого. Наруто лукаво улыбнулся, ему бы не хватило и тысячи слов, чтобы описать, что он испытывает, не смог бы и объясниться перед Саске, а тот и подавно. Поэтому желал другого рода подтверждения их связи, единственно возможную. Он потянулся к Саске. На нем серая рубаха и такие же серые брюки. Наруто дрожащими руками расстегивает крохотные пуговицы с рубцовыми узорами. Его страхи, нашедшие свое законное место в шкафу на самой верхней полке, в ворохе одежды, в маленькой коробке, о чьем существовании никому, больше абсолютно никому не известно — больше не волнуют. Он себя отпускает, тихо хохочет, целуя острую линию подбородка, и тянет ширинку вниз. Снаружи начинается сильнейший ливень, способный смыть мусорные баки, почтовые ящики, нетяжелую мебель, выставленную наружу. Окна запотевают. Гроза. Он оттягивает резинку белья, щекочет венки, сжимает крупные и тяжелые яйца. Саске не смеет взглянуть на него, но перед глазами все равно картинка бегущего к границе тайтенда. И тайтенд, который срывается с места и толкает противников, столь же сосредоточен, как тот, что массирует его пах, указательным пальцем собирая каплю с конца. — Приятно, — на грани слышимости говорит он. — Сделаю тебе минет. Хочешь? — Я… — Саске и боится, и хочется увидеть его красный рот, натянутый на пенис, плотно обхвативший бордовую головку, и чтобы не находил такого необходимого воздуха. Наруто нетерпеливо опускается. На сиденье неудобно, приходится сильно выгнуться, затылок задевает руль. Совладать с собой приходится, когда дело доходит до постыдной близости. Затаив дыхание, целует куда придется, касается и обхватывает кольцом губ толстую головку. Учиха что-то бормочет, когда Узумаки начинает заглатывать, сглатывать и пропускать дальше на половину. При этом он совсем не стесняется использовать как можно больше слюны, так, чтобы по подбородку стекали и лопались пузыри. Не стесняется громко постанывать и причмокивать. Ему и самому хорошо, в таком постыдном занятии находит свои крохи удовольствия и неторопливо поглаживает себя через ткань боксеров. Учиха не выдерживает и вплетается в светлые волосы, давит вниз, чтобы глубже, сильнее. Ощущает, как член проходит дальше, ощущает узкие стенки глотки. Он кладет макушку на запотевшее окно и теперь может разглядеть все в мельчайших деталях. Как щека принимает форму члена, как Наруто шмыгает носом. — Блять… Он непроизвольно берется за ручку двери и подбрасывает бедра вверх. Опомнился лишь, когда Наруто отпрянул и сильно закашлялся, прикрываясь тыльной стороной ладони. Наруто спрашивает: — Мне продолжить? — Да, — шипяще и с надрывом просит Саске. Наруто снова нагибается. Разразилась гроза, совсем рядом проезжает уставший велосипедист, спицы скрипят, и Саске вздрагивает, гладит золотистую шею Наруто и непонятно кого умоляют о том, чтобы об их секрете никто не узнал. Наруто поднимается, по подбородку стекают белые, мутные капли. — Было хорошо? — Да… А ты…? — Учиха тянет руку к бедру Наруто, сжимает. Узумаки кивает, подтягивает футболку вверх, вытирается и целует Саске в уголок губ, бормочет, что ему тоже понравилось и что «вот теперь» они могут вернуться домой. *** Тот же коридор, тот же кабинет, те же кресла и лавки. Сарада зубами крошит лазурный леденец в форме зайца с ушами, длиннее туловища и головы вместе взятых. Наруто привалился рядом и что-то щебечет, листает красочный комикс с разношерстыми супергероями и довольно предсказуемым сюжетом, но от этого и на йоту не менее волнующий и многообещающий, с каждым разворотом все более занимательный, притягивающий. Он испытывал подобие предвкушения от развязки, хоть и был полностью уверен в том, чем все закончится, вплоть до поз героев и их реплик. Саске сидел напротив, прислонившись к дверному косяку, кабинет этот запечатали и по какой-то причине на его месте поставили скамью. Наруто довольно быстро, даже, можно сказать, до смешного быстро нашел общий язык с его дочкой. Саске тогда представил их друг другу, вылез из машины, зашел в «7-eleven», а когда вернулся обратно с хрустящим пакетом сладостей и ванильного, шоколадного, малинового мороженого, то Сарада уже лепетала про своих одноклассников, ругала какого-то малька, называя его сволочью и другими плохими словами, за которые ее обычно ругали, но не в тот вечер. Не в вечер знакомства. Наруто перекинул больную ногу на другую, уж очень он ее берег и первое время продолжал ступать только с костылями, смеялся, гримасничал и поддерживал девочку, давал какие-то нелепые советы вроде «закинь ему в портфель земли» и «расчирикайся в его контрольной работе». Саске с ним не спорил, а даже поддакивал. В своей дочери и ее поступках не сомневался. А если хотят веселиться, то пускай. Тогда он улыбался, но не в следующий месяц, когда повез Сараду к своим родителям, смотрел в одну точку: на стол из лозы, на переплетение веток, между двумя блюдами из глиняной посуды, треснутой под его пальцами. Закрывать ей рот он права не имел, оправдываться — тем более. Она без умолку тараторила о том, какой классный, остроумный и обаятельный этот новый друг ее отца. «Он такой смешной, мы смотрели с ним «Сезон охоты» и он наизусть знает каждую реплику. Говорил за секунду до того, как что-то скажет ворчливый медведь, помешанный олень или собака. Такса такая… Милая-премилая!», а потом она переключалась и уже упрашивала папку купить ей эту самую таксу, длиннющую сосиску с белым пузиком и маленькими повисшими ушами. И за весь вечер всего один раз что-то вспомнила про маму и ее очередного молодого человека. На лице Фугаку отразилась горечь. Прошибла все его естество. Жгучее разочарование, единственный сын. Теперь единственный. И то какой. — Я не желаю больше ни слышать о нем, ни знать, что Сарада с ним общается… Из-за тебя… Из-за вас она может стать такой же. Яблочко от яблони, — гаркнул Фугаку. Микото же или до конца не осознала, или же просто сделала вид. Она не улыбалась ему меньше обычного, не обнимала и гладила его растрепанные волосы реже обычного, на прощание поцеловала и просила привезти Наруто. «Хочу обязательно с ним увидеться и познакомиться». Микото подмигнула и похлопала его по спине точно так же, как делала это, когда ему было пять, десять, пятнадцать. Не важно когда, для нее это не имело значения. Будто за спиной не явился отголосок прошлого, загнанным и потухшим тельцем хватаясь за пятки. Она старалась, но от ее стараний легче ему не стало, безысходность никуда не схлынула, унижение не стерпелось. Предаваясь сладким моментам, он испытывал невероятный стыд и позор, когда они валялись под ивой, под взглядами прохожих, когда он переплетал свои пальцы с пальцами Наруто, и когда целовал, влажно, медлительно, с горечью, самозабвенно и неистово; когда Наруто был податливым и нагим, обхватывал его бедра своими, принимал в себя и шептал, извивался и хрипел; когда Наруто обхватывал его член губами и с закатывающимися глазами преданно глотал; когда с трепетом признавался в том, в чем никому и никогда не признавался, и прижимался близко-близко, непрестанно, бессвязно, несколько невнятно, повторял «Люблю тебя. Так сильно люблю. Сильнее жизни...» Из шестнадцатого кабинета Наруто вышел куда более уверенным, нежели когда туда заходил, с сомнением щупая голень. — Ну что, поехали? Доктор все же умудрился меня убедить, что больше нет причин для беспокойств. А потому... А потому мы едем на поле, Саске. Я знаю одно, там нет решеток и охране до лампочки, кто и когда заходит. — А я с вами. Я с вами, — стонала Сарада, тыкая Узумаки в район пупка, — Наруто, я с вами. — Прости, козюлька, но сегодня ты можешь надеяться только на отличительные признаки и значения бактерий, упаковку хлопьев, стакан молока и, так уж и быть, на один час в интернете. — Не-ет, — вздыхала Сарада и куксилась. — Это несправедливо. Мы на это не договаривались! — Пятьдесят пять минут. — Ни за что. — Пятьде… Слушать их — таких радостных, счастливых — было больно физически. Саске старался не думать, не улавливать их обрывочные фразы, брошенные в запале, но сколько бы ни пытался, каждое их слово, улыбка и искристый, беспечный смешок проходил через него, словно он был решетом. Он завез ее домой с полной уверенностью, что его дочь уже взрослая, такая большая и самостоятельная, доросшая до своих первых проблем и трудностей, первых неловкостей и неуверенностей, первой детской влюблённости в ту самую сволочь и своим правильным пониманием этого мира. Для нее он был полон надежд, неиллюзорных, тщетных и смутных. Она не видела его через тусклый и вязкий барьер. Для нее все ослепительно яркое, как жаркое пекущее солнце и нежное, как мамин поцелуй в висок. Он обнял ее так крепко, что та взвизгнула, не сводил глаз до последнего, пока за ней не захлопнулась тяжелая дверь. Саске не плакал, он не умел. Он не умел быть счастливым. Стадион, про который говорил Наруто, оказался именно таким, какой он себе представлял. Безлюдный, с заросшей травой, в которой заплестись легче простого, с разбитыми прожекторами, и только мерцание и рассеянное сияние соседних домов освещало белые полосы, здоровенные перекладины, имеющие схожесть с рогаткой, и перевернутые трибуны, словно здесь прошелся смерч или же великан, своими гигантскими ногами пнувший сиденья, разворотивший асфальт и перемешавший его с сухой землей, а остальные раздавивший пальцами. Наруто сбросил с себя легкую куртенку, отбежал от Саске и на приличном расстоянии завопил: — Считай! Саске, считай! Только скажи когда. Саске считал про себя, завороженный тем, от чего свихнулся, от кого потерял рассудок. Один — мышцы напряглись, спружинились и потянулись тугими спиралями. Три — первые шаги, броски, кофта подбрасывается вверх так же точно, как и его гибкое тело. Десять — наступает невесомость, носки от земли на расстоянии двух мячей. Семнадцать — Наруто замедляется, тяжело дышит и задыхается, нога совсем чуть-чуть подгибается, но он продолжает рваться вперед. Двадцать два — несется так, будто под ним не заросшая трава, а гладкая поверхность мыла; мыла, потому что он по нему скользит. Скользит, однако не поскальзывается. Двадцать шесть — касается финальной точки, наскакивает на Саске, прыгает в объятья, трясется от нахлынувших эмоций, прыскает: — Ну что? Сколько? Я успел? — Девятнадцать и ни секундой более.