Горький шоколад

— ДА ПУСТЬ ВЫМРЕТ НАЦИЯ, ЧТО ПРИДУМАЛА ЭТОТ ЗАКОН! ПУСТЬ СДОХНУТ ТЕ, КТО ЕГО ПРИДУМАЛ! ЕСЛИ БЫ НЕ ОНИ, МОЙ СЫН БЫЛ БЫ ЖИВ!       Юнхо парализовало от ужасного осознания, что заставляло кровь стыть в жилах. Он, сжав кулаки, пытался сдержать ком эмоций и боли, что подступал к горлу.       Чон, опустив взгляд вниз, прошептал: — Люди умирают от этого закона.

***

      Юнхо не мог разорвать картину, что каждый день вырисовывалась перед глазами. Он видел её везде: перед сном на потолке, в дальнем углу зала, даже на отсыревшей стене комнаты отдыха. Мысли — осиный рой, что не умолкал ни на минуту. Прикрыв руками уши, Чон отчаянно пытался их заглушить.

***

— Люди умирают из-за этого закона. Я должен был дать разрешение на снятие показаний с Уёна.

— Это бы навредило ему, его психике. Ты правда хочешь, чтобы он страдал? Наплюёшь на его чувства?

— Сейчас на кону жизни людей. Они могут прямо сейчас умирать, пока я сижу сложа руки. От меня зависит разрешение дела, но я его торможу.

— Почему ты должен думать о других? С каких пор их счастье дороже, чем чувства твоих родных?

— Мне невыносимо смотреть на это.

— А счастлив ли ты будешь, когда осознаешь, что причинил Уёну вред?

***

— О чём думаешь? — вдруг раздался голос бригадира, что сел рядом с ним.       Юнхо вздрогнул от неожиданности и, переведя дыхание, отмахнулся: — Ничего такого. Просто в мыслях витаю. — Ты такими темпами весь обед просидишь. Даже толком ничего не поел. Как будешь цемент таскать? — беспокоился альфа, протягивая ему небольшой чёрный пакет. — Там кухарка переживала, что ты не пришёл в столовую. Передала тебе еды. — С-спасибо большое, — глубоко поклонившись, поблагодарил омега, забирая угощение. — Мне правда очень приятно.       Бригадир, выдержав небольшую паузу, всё-таки не смог сдержать своего любопытства: — Может поделишься о наболевшем? Опять о том друге думаешь? — Я? Нет-нет, всё хорошо. Мы уже с ним помирились. — Тогда что голову в воду опустил?       Юнхо понимал, что тот от него не отстанет. Да и в глубине души хотелось поделиться своими переживаниями. Обдумав несколько раз свои слова, он, переминая забинтованные пальцы, проговорил: — Стоял ли у вас выбор между своим меньшим счастьем и большим счастьем для других? — Что? — не понимал альфа, что достал помятую пачку сигарет из кармана. — Я не могу вам рассказать подробностей, так как я не в праве этого делать. Но хотел бы вас спросить: что бы вы выбрали? Одно из двух.       Бригадир нахмурился. Потирая свой грязный от пыли лоб, он рассуждал: — Смотря, что стоит на кону. Я ни за что не предам своего счастья, однако если дело касается жизней других, и не касается моей, то… — он вдохнул горячий пар в лёгкие, а затем тут же выдохнул клубы белого дыма. — Почему бы не пойти на уступки? — А если на одной чаше весов будет стоять ваша дочка?       Альфа, приподняв одну бровь, с непониманием спросил: — Моя дочь превыше всего.       Противоречий в голове стало больше. Однако… — Я считаю, что она бы сделала наоборот, — продолжил он. — Если бы она знала, что выбор идёт между её малым счастьем и чужим большим, она бы выбрала второе. — И… что же будет лучше? — Я не знаю, правда, — признался бригадир, почёсывая голову. — Поступи я так, как изначально хотел, мог бы оскорбить свою дочь. В ином случае я бы предал свои принципы. Тут нет правильного ответа. Но…       Он потушил сигарету о подошву и, запрокинув голову, проговорил: — Предоставь выбор тому, кто стоит на чаше весов. Так будет правильнее, я думаю. — Отказаться от ответственности? — недоумевал Чон. — В некоторых ситуациях стоит от неё отказаться, — встав с места, бригадир завершил: — ты не бог, чтобы решать чужие судьбы. Предоставь выбор тем, кто действительно замешан в этом выборе.       В секунду мужчина будто испарился. Юнхо же сидел с полным непониманием. Но, сжав сильнее пакет в пальцах, знал, что ему нужно делать. — Верно… а я ведь ни разу не давал ему право голоса.

***

      Минги, перебирая документы, плёл паутину событий, что произошли с беспомощным омегой два месяца назад.       Соединяя каждую деталь с помощью красной нити, он отчаянно искал точки соприкосновения. С каждым днём узор становился чётче, красивее и правильнее.

***

— Господин Хван Хёсон был слегка странным. Он не являлся здесь никем, но, насколько я знаю, был братом одного из преподавателей. Господин Хван Хёсон мог часами смотреть на людей, особенно на омег. — Частое внимание он оказывал Чон Уёну. Прямо на глазах своего супруга, который являлся учителем того самого Уёна. — Я видела, как в один из дней он его зажал в туалете. Я позвала учителя Сона, который был не так далеко, и господин Хван Хёсон тут же отстал от Уёна. — Возможно, у него были какие-то недомолвки с супругом, учителем Соном. Поэтому и домогался до Уёна. — Уён должен был думать, прежде чем раздвигать ноги перед этим Хван Хёсоном. У альф в крови быть хищниками, так что пусть омеги сами остерегаются. Все же прекрасно знают, что альфы не могут сдерживать себя. — Уён во всём виноват. Кто его просил отдаваться этому Хван Хёсону? — Если бы Уён принял подавители, то ничего бы не произошло. Альфы есть альфы, они не могут себя сдерживать.

***

— Общий настрой людей — негативный, — рассуждал адвокат Сон, рассматривая показания каждого свидетеля. — Вряд ли это связано с тем, что их кто-то подговорил. Таково наше общество — во всём винить омег.       Он, сев на стул, потирал гудящие от боли виски. Теперь же, имея на руках столько данных, Сон мог построить идеальную линию защиты, что станет ещё одним прецедентом в истории Кореи. — Это было умышленное преступление, — говорил Минги, записывая мысли в блокнот. — Очевидно для каждого. Присутствие течки или гона не может отменять намерения причинения вреда другому лицу.       Однако весь пазл рассыпался на глазах из-за одной недостающей детали — показаний самого потерпевшего. Пока он не заявит о себе, всё это можно выкрутить в клевету.       Но Сон уже сдался. Он не знал, что ему делать. В голове был хаос, ведь ему любым способом было необходимо получить их. Но с другой стороны, не хотелось огорчать Юнхо, чьи чувства были наравне с собственными.       Вдруг раздался звонок. Увидев любимое имя на дисплее, Минги широко улыбнулся. — Ты уже всё, Юнхо-я? — спросил он, поднимая трубку. — Да, — ответил омега милым голосом. — Я жду тебя у остановки. — Прибуду с минуты на минуту, — говорил Минги, собирая сумку. — Я пообещаю, что наше первое свидание будет незабываемым. — Я его ждал слишком долго. Оно обязано быть незабываемым.

***

      Сонхва, лёжа на кушетке, гладил свой уже опустевший живот. То, что творилось у него на душе, невозможно было описать словами: разгоралось адское пламя, но в то же время было безумно холодно и зябко. Чувство вины душило его каждый день всё сильнее, до потери пульса, до слёз.       Пак, прикрыв устало глаза, прошептал: — Прости меня, Вонбин.       Ким, что сидел рядом, взял руку мужа в свою и, заглядывая тому в бледное лицо, проговорил: — Ты не виноват. Этого никто не мог предвидеть.       Но Сонхва, мотая головой, ответил: — Нет. Виноват я. Это же я… носил его у себя под сердцем, — из глаз снова потекли реки горя. — Он был на моей ответственности и под моей защитой. Я должен был его защищать лучше. Я должен был это предугадать. Но я даже не знаю, почему это получилось. Что я сделал не так? Где ошибся? Может… я вообще не достоин того, чтобы иметь детей? — Ты сделал всё, что в твоих силах, — успокаивал Хонджун, обнимая. — Ты хорошо справился. И будешь справляться. Вонбин вырастет, ты будешь прекрасным папой для него. — А что если он умрёт? — не мог успокоиться омега. — Что если его не станет завтра? Или через час. Хонджун, мне страшно! Мне страшно за него. И самое ужасное… Я не могу ничего сделать. Я же его папа, я должен его защищать!       Захлёбываясь слезами, он говорил: — Я не могу ничего предвидеть, я не могу ничего сделать для него. Я каждую ночь засыпаю со страхом за него и просыпаюсь с молитвой на то, чтобы мне не пришли вести о его смерти. Он же такой беззащитный. Такой крошечный. И… почему я не могу его защитить? — Сонхва-я… пожалуйста, — умолял трясущимся голосом Ким. — Всё будет хорошо. Мы со всем справимся. Он вырастет, будет здоровым, сделает свои первые шаги и скажет своё первое слово. Всё будет хорошо.       Киму было не менее страшно. Он буквально жил бок о бок со страхом за своего сына. Каждый день вздрагивал при звонке, постоянно находился у камеры, где хранился ребёнок.       Но Хонджун не мог показать своей слабости. Как бы больно, невыносимо ему ни было, он обязан быть сильным. Ради Сонхва. Ради Вонбина.       Поэтому, обнимая мужа, успокаивающе шептал: — Всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо.       У них не было никого, кроме друг друга в такую трудную минуту. И Ким будет делать всё, что в его силах, лишь бы снова увидеть милую и жизнерадостную улыбку Пака.

***

— Как ты хочешь его назвать? — спрашивал Хонджун, гладя ещё плоский живот Сонхва, в котором цвела жизнь.       Тот, нахмурив брови, говорил: — Я не знаю. Я не думал об этом.       И, спустя несколько секунд, он, положив руку на плечо мужа, несмело предложил: — Как тебе имя… Вонбин? — Что?! — не мог поверить Ким. — Вонбин? Ты уверен? — Я думаю… это будет прекрасное имя. Если не хочешь- — Спасибо тебе, Сонхва-я, — со слезами на глазах проговорил альфа. — Я очень рад… правда…       Утонувшие в любви обнимали друг друга так сильно, будто в последний раз.       Хонджун тяжело переживал потерю отца, ведь тот был для него всем: родителем, другом и тем, кому мог доверить даже свою жизнь. Казалось, что смерть забрала того, кто этого меньше всего заслуживал.       Однако в сердце поселилась надежда, что теплела внутри. Ведь тот, кто был когда-то потерян, может снова вернуться в мир в лице ребёнка, который был так любим обоими.

***

      Вонбин — их надежда, вера и любовь. Все самые светлые и добрые чувства смогли обрести лицо в этом маленьком малыше, что сейчас находился в тесной камере с тысячами трубок. И если не станет его… — Я не знаю, как я буду жить, — проговорил тихо Сонхва. — Смогу ли я вообще жить, если его не станет.       Он, опустив голову вниз, продолжил: — Я себе никогда этого не прощу… Никогда.