I. Lanius
17 июня 2024 г., 00:33
— Скажи, что я птица. — Ты птица. — А теперь скажи, что ты птица. — Если ты птица, то и я птица. — Дневник памяти (The Notebook)
Среди представителей всего божественного пантеона и на земле, и в Небесном пределе, он был одним из самых молодых божеств. Едва ли не слышал кто-то из богов, что наконец-то ступила в земли Небес нога нового Божества, и силы его столь быстро растут, что скоро он займет место в Совете. Божество Плоти и Крови, покровитель медиков и охотников, Ахерон был по меркам божеств совсем юным, едва вышедшим из детского возраста. Нет, конечно, он застал и смену Главы Цитадели, и великий технический прогресс, царивший в мире смертных, и несколько крупных скандалов в божественном высшем круге, но, тем не менее, он считался совсем неопытным, и в Небесах к нему относились с легким снисхождением. А сам Ахерон вовсе не стремился остаться на Священной Горе, обители Богов, Ахайтэ. Смертные, чьим непосредственным Богом он, по сути, и являлся, влекли его: их магия завораживала; машины, науки, города, культура, искусство, многообразие стран, блюд, рас — это было потрясающе. И как только Ахерон освоился со своими силами, как только разобрался в общем порядке и узнал, как именно спускаются боги в смертные земли, он ступил в них сам — и до сих пор, столетия спустя, не уставал удивляться красоте мира, одним из владык которого он был. — Твоя уверенность все также непоколебима, да? — спрашивает Астаршэ, задумчиво рассматривая Ахерона, сидящего на ступеньках, ведущих к подножию водопада. — Я… столько всего о них слышу. Даже от тебя. Хочу понять больше. Ты же был одним из них, ты наоборот должен одобрять мое решение, — с сомнением вздыхает божество, глядя на старшего. Астаршэ пожимает плечами. — Я плохо помню земную жизнь. Но знаю, что Глава Совета не одобрил бы твое решение. А я сейчас для вас, в некотором роде, должен исполнять его роль. — Ты же сам нам регулярно напоминаешь, что Кхаротт диктатор, и что без его свода правил ты бы тут «та-а-а-ак развернулся», — замечает Ахерон, пиная со ступеньки камушек. Тот начинает свое падение — и почти тут же исчезает из виду, настолько высокая и вертикальная лестница к площадке выхода в мир людей. Исполняющий обязанности Верховного Бога пожимает плечами. Астаршэ низкий, рыжий, волосы его достигают лопаток, и даже массивные очки, закрывшие часть лица, не скрывают, насколько же оно изнежено. Черты лица настоящего поэта. Но даже рядом с ним Ахерон ощущает себя совсем юнцом. От Астаршэ так и веет временем. Астаршэ прожил не одну тысячу лет до своего становления богом. — Именно поэтому я не запрещаю тебе. Но прошу тебя. Будь осторожен, — говорит он и уходит. Ахерон смотрит ему вслед. После — расправляет рыжеватые крылья сорокопута и камнем падает вниз, ловя нисходящий поток.***
Европа нравилась ему многоцветием культуры и сдержанным климатом. Здесь для его длани всегда была работа — то среди медиков он помогал в больницах, взращивающий плоть, превращающий воду в кровь, исцеляющий раны касанием, то с охотниками — совсем не теми, что были в старые времена, — расхаживал по лесам в погоне за зверем, распивая из одной фляжки терпкий виски и ночами смеясь у костра под доверительные байки. Хотелось посмотреть весь мир — хотелось узнать и чародеев, и людей, хотелось… Хотелось жить. И Ахерон, которого иногда ошибочно называли Божеством Жизни, учился это делать. Едва ли Боги удивляли кого-то. Раньше их было так много, что чуть ли не каждым городом правил кто-то, у всего, от явления до земель, находился рано или поздно свой божественный покровитель. Сейчас богов стало куда меньше, многие ушли в Небесный Предел набираться сил, и не спускались уже многие тысячелетия, но смертные о них не забывали. Ну, или старались. Ахерону едва ли поклонялись, — время поклонения тоже давно прошло, — но это даже радовало его. Нечасто сообщал он среди смертных, что не является простым чародеем, чаще всего Ахерон предпочитал жить среди них как равный, но слухи распространялись быстро, и в какую бы больницу он не приходил для подработки, ему везде были рады. Будучи Божеством Крови и Плоти, приложив достаточно сил, он мог ворожить из больной плоти здоровую, очищать клетки, выращивать готовые к трансплантации органы, вмешиваться в человеческое тело как ему вздумается. Сил у него пока что было совсем немного, поэтому для всего этого приходилось действовать лично, и резерв его «чудес» был слишком ограничен. Но, тем не менее, помочь он мог неоценимо, и люди его любили. С Тео Ахерон познакомился случайно. Смерть самого Ахерона, судя по его божественной личине, наступила когда-то давно именно от потери глаза — до сих пор Ахерон не мог вырастить себе орган, который прижился бы и вернул ему недостающую часть зрения. Но он успешно помогал смертным прозреть — выращивал нужное для пересадки, если ранение было свежим — помогал заживить так, чтобы функционал вернулся. Мог выжечь касанием бельмо, прояснить катаракту, — в общем, работа Ахерону всегда находилось легко. И Тео тоже должен был стать такой работой.***
— Химический ожог роговицы, — рапортует Киран, передающий ему карту пациента и планшет с заключением. — Наши ему ничем помочь не могут, он слишком поздно к нам поступил. А от направления на лечение у тебя он подписал отказ. И несовершеннолетнему брату, чьим опекуном является, тоже запрещает. Ахерон поднимает голову от записей, принимая новые документы, и хмурится — утро начиналось совсем не с кофе, а теперь помимо документации ему ещё и дополнительное дело подбросить пытаются. — И что же я с этим могу сделать? — спрашивает он, перелистывая заключение врача. Однако все равно спрашивает у медбрата. — Маргиналы? Мигранты? Боятся, что я с них денег потребую, или что? Киран падает на стул напротив, вытягивает длинные ноги и шумно выдыхает, запрокинув голову. У кого-то было паршивое ночное дежурство, понимает Ахерон. — Поговори с мальчиками. Одного из них изъяли органы опеки из сраной секты. Старшему двадцать пять, и он в этой херне вырос, ему ещё доказывать свою вменяемость в бюрократическом аду Цитадели. Младшему шестнадцать, и он за старшим хвостиком бегает. Богов отрицают. Может хоть ты мозги вправишь. У них сейчас один рабочий глаз на двоих. Ахерон стонет устало — это совсем не входило в его планы. Плоть он любил — тело было гармоничной системой, выучишь, как оно работает — и ты хозяин этого механизма. Но к телу, к большему сожалению Ахерона, прилагается душа. И как совладать с человеческими душами, Ахерон не понимал уже целых два столетия своего пребывания на земле. За лечение у него без веской на то причины многие отдавали огромные деньги больницам — в любые времена, неизменно. Возможно, услышав про лечение у Божества Плоти и Крови, эти мелкие смертные подумали, что он собирается взять с них весомую сумму. Что ж, такие моменты Ахерон вполне мог прояснить. А заодно, может, и сразу на месте поправит юным пациентам зрение, если это ещё было возможно без удаления больше не функционирующих глаз. *** В палате на шесть человек занято всего три койки. Это сразу радует — дополнительных зрителей для своей пиар-акции он не хотел. Дело кажется быстрым и простым — возможно, он решит проблему прямо сейчас, братья Лихтгеры согласятся с ним, он запишет их к себе на кармический счет «Я Божество, и я такой классный, помог смертным, как мне здесь нравится» и разделается со всем за пару дней. В распахнутое окно заползает прохладный, но пахнущий солнцем и поздней весной воздух. Толстые стены больницы не пропускают уличное тепло, но по запаху Ахерон явно ощущает — весна в самом разгаре, и солнце греет едва пробившиеся листья уже в полную силу. Верно, уже и летучие змеи вьют гнезда где-нибудь на крыше, да расцветают первые яблони во внутреннем дворе. Кажется, ему нужно чаще выходить на улицу. Однако одного взгляда на присутствующих ему хватает, чтобы понять — просто не будет. В своем мизерном, на взгляд Ахерона, возрасте, Теодор Лихтгер, старший из двух братьев, уже выше его на голову. Он выглядит как одна большая проблема, и когда Ахерон говорит «большая», он имеет ввиду и не метафорическую сторону вопроса. Он немец, и это видно даже по выправке. Юношей его назвать язык не повернется — молодой мужчина смотрит на него взглядом уставшего злого старика, презрительно сжимает узкие губы в нить и выглядит при том мертвенно-безмятежным. Правда, «смотрит» в этом контексте — преувеличение, потому что видеть этот самый Теодор Лихтгер не будет уже ничего и никогда, если не попадёт в программу лечения Ахерона, но на звук открывшейся двери он голову повернул. И презрение выразил явно. Как, наверное, он успел надоесть врачам… — Господин Лихтгер? — бодро спрашивает Ахерон, прошедший глубже в залитую дневным светом палату. Ахерон весь сам из себя — весеннее тепло, молодые листья и насмешливый прохладный ветер. Юное божество с вьющимися локонами цвета высокотравья, с глазом точно янтарь на солнце. Второй — за повязкой. Смешно, наверное, слышать от такого предложения помощи касаемо слепоты. Хорошо, что Теодор этого не видит. — Идите нахуй. Когда Теодор говорит, Ахерон, остановившийся у больничной койки, едва ли различает движение его губ — настолько безмятежное лицо у этого чародея. — Ты можешь звать меня господин Ахерон, — уточняет божество, поморщившись, точно чужая грубость была для него личным оскорблением. У Теодора Лихтгера темные волосы, как и у его брата, что смотрел с дальней койки у окна затравленным взглядом единственного глаза. Но, в отличии от него же, лицо у Теодора куда тяжелее, точно выточенное из мрамора, выкованное из стали. Красивое лицо, даже мало сведущий в человеческой красоте Ахерон признает это. А вот воспитание паршивое. Ахерон трагично вздыхает и пробует снова. — Я бы хотел поговорить о возможности имплантации. — Я уже сказал Вашим коллегам, господин Ахерон, нет. — Могу я узнать мотивы? — интересуется он и подходит ближе. Присаживается на край стола. Он правда пытается. Может быть, надо работать с обоими — и на этой мысли он улыбается второму брату, младшему. Тот, поджав к себе ноги, смотрит в ответ. Половина головы у него в бинтах, но если у Теодора закрыты перевязкой оба глаза, то у этого юноши — только один. А второй, серый, стальной, как грозовое небо, смотрит неотрывно. — За Вашу помощь обычно дорого расплачиваться приходится, — цедит Теодор, и Ахерон снова переключает все внимание на него. Ну вот оно, радуется мысленно бог. Дело в деньгах. — Я не возьму денег, мне они особо ни к чему, — спокойно начинает он. — Я здесь только для того, чтобы-… — Ну еще бы кто-то вроде Вас брал деньги, — презрительно цедит Теодор. Он злится — аж губа дергается. Сжимает челюсти до боли. — Даже если бы я не слышал, в больнице, куда нас «любезно» привезли федералы, хозяйничает Божество Крови, я почувствовал Вашу энергию, едва Вы через порог переступили. — У тебя большие данные, — ошарашенно замечает Ахерон. Угадать божественную ауру удавалось очень небольшому количеству чародеев. Честно сказать, он вообще о таком только слышал, ни разу не сталкиваясь лично. Полная чувствительность к магии — настоящий подарок для смертного. Если бы не все остальное. — Потеря зрения будет трагедией. Мне ничего не стоит вернуть его тебе — только подпусти меня ближе. — Само присутствие Вам подобных в нашем мире уже требует с нас всех слишком большую цену. Отправляйтесь в Небесный Предел, господин Ахерон. Я не хочу, чтобы меня лечили несмертные, — каждая фраза — как выстрел, но Ахерон не на поле боя, и на это не ведется. Он громко вздыхает, так, чтобы точно слышно, потом постукивает пальцами по столу, давая знать точно, где он сидит. — Ну нет, я тут всего столетий пять. Самое интересное началось, технический прогресс, развитие искусственного интеллекта, фотографии, интернет, Старбакс. Куда же я теперь. Теодор с отвращением кривит рот. А вот его брат смотрит куда спокойнее. — Издеваетесь? — Нет, — отмахивается Ахерон и встает с края стола. — На самом деле, мне даже спрашивать тебя не надо. В голосе Теодора звучит настороженность. — Я подписал отказ. Вы, как несмертное существо, не можете проводить со мной никаких манипуляций без моего согласия. Это закон. Ахерон подходит ближе — и улыбка его настолько острая, что напоминает оскал. Брат Теодора смотрит на него насторожено. Ахерон ловит этот взгляд и прижимает палец к губам, направляясь к койке Теодора. — А что, если я скажу, что я здесь на правах простого чародея? К тому же, ты не видел, что подписывал. Может это вообще бумажка какая-то была, чем докажешь. Я лично никакого отказа не видел. А теперь, — голос его звучит совсем близко, где-то над головой, и Теодор вжимается спиной в подушку, запрокидывает голову, весь напряженный, готовый драться. Смешно даже. Ахерон протягивает руку настолько ловко, по-птичьи быстро, что даже движение воздуха уловить Лихтгер не успевает. Порыв магии сильный, приходится работать на размах, потому что времени снять повязку нет, как и возможности сделать все тихо, медленно и вдумчиво. Как бы бинты к клеткам новой плоти случайно не прирастить… — Вот и все, — выдыхает Ахерон, отступив на шаг. Он не видит себя, но по выражению лица мальчишки на второй койке угадывает, что враз выглядит куда хуже, чем был еще секунду назад. Ощущения паршивые, будто бы удар пропустил или головой знатно стукнулся. Однажды на охоте Ахерон улетел с квадроцикла в дерево. Ощущения те же, он их узнает отлично. Так каждый раз, когда резерв слишком сильно задействован. Казалось бы, магии много, а при использовании подкашивает каждый раз, как обычного чародея. — Вы не имели права! — кричит Теодор, вцепившись в бинты. — Как Вы смеете, мне не нужна Ваша помощь, и никогда не была нужна. Врача! -… На такие крики в палату вбегают почти сразу же, и сразу же Ахерон отступает от койки. Киран тянет его за плечо, медсестры суетятся. — Проверьте, не напортачил ли я с бинтами, не мог снять их, пришлось восстанавливать вслепую, — просит он. — Вызовите мне офицеров Цитадели немедленно! Он напал на меня. — Ахерон, пойдем! Киран настойчиво тянет его прочь из палаты, в то время как медсестры снимают бинты, и, несмотря на то, что Ахерону уж очень хочется посмотреть, хороша ли сделанная работа, он смотрит вместо этого на младшего Лихтгера и подмигивает ему. За секунду до того, как перед Ахероном закрывается дверь палаты, он успевает тихо, но четко проговорить ему «Ты следующий». И несмотря на выговор от заведующего, разборку с Цитаделью весь оставшийся вечер и строгое «к младшему пока что даже не суйся» от Кирана, Ахерон остался своей работой крайне доволен. На съемную квартиру он возвращается пешком, наслаждающийся весенним прохладным вечером, и думает в очередной раз, что, ладно, в мире людей очень даже неплохо. И приподнятое настроение, вопреки всему, остается с ним и дальше. Люди забавные. Шумные, противоречивые, но они ему нравятся. Так он и думает. Ровно до того момента, пока на следующее утро не узнает, что Теодор Лихтгер ночью вырезал себе оба глаза.***
На некоторое время Ахерон теряет Тео из поля зрения. Цитадель рекомендовала ему больше не пересекаться с братьями Лихтгерами, и если прямого запрета от нее не поступило, даже рекомендация была весьма… Убедительна. С присутствием на выговоре Верховного Бога Кхаротта, который этот выговор, в общем-то, и проводил (скорее, угрожал Ахерону, что если тот выкинет еще подобный фокус, то лишится физического тела и отправится обратно в Небесный предел). Когда они с Тео снова встречаются, Ахерон работает на скорой, а Теодор выше него на полторы головы, черные пряди перебиваются некоторыми выбеленными, а сам он ведет себя так, будто слепота не повлияла на него, будто бы стеклянные глаза видят не хуже родных, будто бы… Помощь Ахерона вовсе не была нужна. — А, господин Ахерон, — восклицает он. Голос его стал глубже, ниже, спокойнее. Ахерон моргает удивленно (ладно, он откровенно пялится). — Добрый вечер. Их бригаду вызвали на разборки в неблагополучный район, где в ходе разборок между смертными чародеями пострадал кто-то из прохожих. Теодор нашелся рядом с этим самым прохожим, сидящий на обочине тротуара и, казалось бы, по-дружески держащий ладонь у раненного на колене. Раненный, зажимая бок окровавленной тряпкой, выглядел скорее в ужасе и пытался держаться от мужчины на расстоянии, но отодвинуться впрямую не смел. — Добрый. Юный господин Лихтгер. Вот так встреча, — ошарашенно качает головой Ахерон. Он присаживается на одно колено перед ними, заставляет раненного отнять тряпку от раны. Рана выглядит паршиво, кровь толчками выливается из нее. Ахерон усмиряет ее движением, после — надевает перчатки и обкалывает кожу обезболивающим. Нехитрая процедура, зато помогает сделать основную часть практически безболезенной. Божество кладет ладонь прямо на разрыв чужой раны и призывает свои силы. Пока магия искрится под пальцами, Ахерон спрашивает у потерпевшего, но не отрывая взгляд от Теодора. — Что тут у Вас случилось? Лицо у мужчины хмурое, но безмятежное. И отвечает на вопрос Ахерона тоже он. — У моих людей были некоторые разногласия с пьянствующими здесь чародеями. Этот милейший прогуливался и случайно попал под шальное заклинание. Я решил дождаться с ним помощи, а мои коллеги уже пытаются догнать злоумышленников. Глядя на бледного, зашуганного мужчину, чья плоть сейчас срасталась под облаченной в перчатку рукой Ахерона, он четко чувствует, что это — озвученная приличная версия произошедшего. Тем не менее, не верить ей у Ахерона причин нет. Он спрашивает, переводя взгляд на пострадавшего. — Все так? Тот кивает суетно, и утирает пот со лба. Среднестатистический офисный клерк. И как только вообще занесло в эту часть города. — Господин… Господин Лихтгер хотел проконтролировать, что я не истеку кровью до приезда скорой, — говорит он совсем неубедительно. Ахерон снова переводит взгляд на Тео. — В таком случае, господин Лихтгер очень любезен. Время действительно меняет людей, — осторожно говорит он, стараясь не перегнуть с колкостью фразы. Однако она вызывает у Теодора Лихтгера только усмешку. Широкую. И ужасно недобрую. — Времена меняются, господин Ахерон, но что-то остается вечным. Поговорим, как закончите здесь со всем? Ахерону чудится угроза в этом вкрадчивом тоне, но вместо того, чтобы почувствовать в ответ агрессию, настороженность или опаску, он вздыхает и смотрит на Теодора, поднимающегося с ребра тротуара, со смесью интереса и усталости. — Хорошо. Честно сказать, Ахерон ожидает драку. Но даже это звучит глупо, противоречиво и все так же по-человечески. Ему нравится. Теодор Лихтгер для него пока что невероятно яркий представитель человеческого. Настолько ярких Ахерон еще не встречал.***
Когда дело клонится к ночи, а офицеры Цитадели вместе с полицией заканчивают осмотр и опрос свидетелей, Ахерон и Теодор стоят, прислонившись к невысокой изгороди спинами, и курят одну пачку сигарет на двоих. — Так о чем ты хотел поговорить? — спросил Ахерон, когда только заприметил высокую фигуру, дожидающуюся его за пределами огороженной зоны, и подошел к ней спустя час работы с пострадавшим и еще получас заполнения бумаг. Он ожидает любого ответа, кроме того, который говорит Теодор, пожимая плечами. — Хотел сказать спасибо. И попросить у Вас помощи. Не извиниться.
