Её зовут Маша, она любит Сашу...

Саммит больше напоминал гигантскую пороховую бочку. Напряжение накалялось с каждой последующей брошенной фразой — порой случайно, а когда-то и специально норовящей вывести из себя оппонента. Для кого-то этот самый оппонент всегда был врагом, с кем-то отношения колебались между «плохо» и «очень плохо»… А для кого-то оппонент таковым никогда не был. Потому что для кого-то это родной брат. Маша на Диму смотрит не переставая. Смотрит и понять не может — что и когда могло пойти не так и превратить её любимого Митюшу в того, кто ножом по сердцу больно вырезает обидными словами едкие сплетни и обвинения в её адрес? Или, быть может, это и не он вовсе, и правдой были все те сказания — околдовали силы злые братца её любимого, вот и несёт теперь чушь несусветную, не желая слушать ни её, ни Колю… А они ведь как лучше хотят. Помочь, уберечь, спасти… — Долго ещё нос свой в чужие дела совать будешь? Не надоело? Брезгливо бросает, зло брови рыжие сдвигая. В изумрудных глазах блеснула ненависть. — До тех пор, пока не оглянешься вокруг и не поймешь, наконец, что происходит. — А мне не надо оглядываться, я и так прекрасно вижу всё, что ты делаешь. Только и способна, что заставлять других страдать, — презрительно осматривает сестру, складывая руки на груди. Маша старается не реагировать на очевидные провокации. Пробовала уже объяснить, достучаться… всё бесполезно. Последний раз кончился фразой: «Ты мне больше не сестра!», вслед за которой был ещё целый веер проклятий по типу того, что она и её народ ответит за всё, что главной его ошибкой была любовь к ней, что лучше бы она вовсе не рождалась… — Ничего с Орды не изменилось, — ухмыляется, замечая, как небесные глаза сестры впиваются в него. — Посмотри на себя: ни собственного мнения, ни воли… корчишь из себя покорную девочку, а на деле — обычная подстилка. Маша чувствует, как внутри с громким треском разбивается сердце. Пропускает удар, замирает, с гулким уханьем падая куда-то вниз. Попал… в самое больное попал. «Монгольская подстилка!»

«Надеюсь, ты сдохнешь в огне, Москва!»

«Как можешь ты стоять здесь после всего того, что сделала?!»

«Сволочь!»

Маша губы поджимает. Гордо поднимает аккуратный подбородок, презрительно осматривая брата, и парирует. — Если кто из нас и играет роль подстилки, то это только ты, Киев. Замечает, как в его глазах алым багрянцем разгорается жгучая ненависть — едва держится, чтобы не сорваться с места и не замахнуться на неё. Она его не боится. Не заслужил он её страха. Ни страха, ни любви, ни слёз.

* * *

Дома приятно пахнет свежей выпечкой. Саша ещё на прошлой неделе обещал наготовить саек и приятно провести вечер за чашечкой фруктового чая. Да как-то не задалось. Недавние события заставили знатно разнервничаться — ещё и работы добавилось выше крыши, назло будто… перебежки между Москвой, домом и Кремлём под проливным дождём по несколько раз за неделю тоже сил не прибавляли. Как итог — простудился. Да не просто, а как он умеет — с температурой, насморком да дедовской хрипотцой. Заболел… а всё же нашёл в себе силы сделать ей приятно и простоять у плиты полвечера. Эх, Саша… не хочется ей сейчас тебя проблемами своими грузить, да разве ж от тебя скроешь? Заметишь же… по глазам заметишь, как только она на пороге окажется. Она застаёт его в проеме кухни. В светлой рубашке — неужели и правда весь вечер у плиты стоял, раздеться не успев?.. — с фартуком поверх. Болезненно хмурым, без очков — в глаза от насморка и температуры всё ещё неприятным жаром отдаёт, — с чуть красноватым носом… опять забыл про лекарство, не удержался и закапал одному Богу известные капли. Он хочет спросить, как всё прошло, и, как обычно, тепло ей улыбнуться и поздороваться… но замечает пораженное выражение её лица. — Маш?.. Она сумку на пол швыряет, взгляда не поднимая. Держаться… не плакать, только не плакать… не при нём. — На тебе лица нет, что-то случилось? — Всё хорошо… — Что он тебе сказал? В самое сердце ударило острой болью. Маша руками плечи обхватывает, сокрушенно оседая на колени. Слезы бегут из глаз быстрыми дорожками, и она не в силах их унять. Что же это такое… — Маша… Машенька, Маш… Переживает… вон, как дрожит хриплый его голос — и не скажешь сразу, что болеет. Садится рядом с ней на колени. Обнимает, к себе прижимая — сквозь объятия чувствует бьющую её тело дрожь. Она едва держится, чтобы не разрыдаться… — Он… он… нет… Я не могу сказать, не могу… Нет. Не держится… Саша в глаза ей смотрит — замирает, стоит увидеть в них… это. Блеклый, боязливый блеск — такой, какой он каждый раз видит в её полных слез глазах после очередного кошмара, в котором из раза в раз снится ей черное ненавистное лицо Есугея, в котором вновь заносится над ней плеть, в котором пылает алое зарево раскаленного пламени, обжигающего кожу, в котором бьют — нещадно, со всей жестокостью, — до кровавых подтеков, а стоит потерять сознание — окатывают ледяной водой, и всё повторяется снова… Нет… нет, нет! Он не мог такого сказать… не имел права, черт возьми! Маша боязливо на мужа смотрит. Замечает, как тотчас уменьшаются зрачки в серебряном блеске — искорки неистовой ярости вмиг загораются ярким свечением. Он в ладони крепче её ручку сжимает, и она чувствует, как бьется внутри него настоящее бешенство. Она давно не видела его таким… и, признаться, надеялась больше никогда не увидеть. — Я убью его. — Нет! Взгляд на неё переводит. — Не надо, Саша! Прошу, пожалуйста, не надо! Не уходи… не ходи никуда, умоляю! Слышишь? Пожалуйста… пожалуйста, Саша! — Да как он… как только язык повернулся! И на кого — тебя! Сволочь… какая же сволочь!!! — Саша! Соколик, пожалуйста! НЕ НАДО! ХВАТИТ! Глаза жмурит, ручками лицо закрывая. Прячется в темную ткань фартука, сжимается — словно хрупкий беззащитный котёнок. Сашу это отрезвляет. Крепче жену к себе прижимает, по плечикам поглаживая — дрожит, бедная, как в лихорадке. Сколько же можно…

Хватит! Отстаньте от неё! Не трогайте её! Делайте, что хотите, говорите, что угодно, только не ей! Ему — не ей!

Она не сможет прийти в себя ещё долгие часы. На кухне остынут сайки. Опустеет очередная — вторая за месяц, — баночка корвалола. А у прежде невосприимчивой к подобным вещам Маши вдруг по-настоящему заболит сердце. Придется звонить Коле — в его присутствии ей всегда становилось легче, да и его способность поднимать настроение безобидными шутками и забавными, порой придуманными на ходу историями пригодится как нельзя кстати… На следующий саммит он её не пустит. Как и не позволит никому и никогда сделать ей плохо. За свою семью он без угрызений совести готов разорвать любого… особенно за Машу. И диалог с этим любым вести готов сам — со всей серьезностью.