В кошмарах снится мне она.
Она – война! Война-злодейка...
Как не порвётся телогрейка,
Так не отпустит нас война...
***
Вечер «Покажи-расскажи» никогда не сулил ничего хорошего, и Хаск уже достаточно давно усвоил это. Он никогда не был большим поклонником кинематографа, тем более современного. Слишком громко, ярко, извращённо и вульгарно. При просмотре подобных «шедевров» глаза начинали болеть уже на двадцатой минуте, а голова раскалываться – и то раньше. Именно поэтому в данном мероприятии («упражнении», как называла сие действо Чарли) бармен никогда не участвовал. Только краем глаза видел некоторые сцены, ловил всплески ярких красок и невольно слышал каждую строчку, протирая стаканы с рюмками, расставляя бутылки со спиртным по местам и по-старчески ворча.
Сейчас происходило то же самое – рука, вооружившись влажной тряпкой, тёрла очередной бокал, а с середины холла доносились реплики героев фильма, выбранного, вроде бы, Вэгги. Кажется, это был боевик, но Хаск не слишком сильно вникал. Он вообще старался не вникать во весь тот абсурд, что временами случается в этом странном отеле. Постепенное сближение его обитателей отрицать было глупо, но одно было неизменно – Хаск здесь не по собственной воле, а по прихоти пугающего демона, который уже несколько десятилетий держит бармена на привязи. И забывать об этом не стоило.
Как же паршиво.
Не раздражало одно – Энджел был здесь в безопасности, в тепле и дружеской заботе, а состояние Даста, как моральное, так и физическое, волновало бармена уж очень сильно. И эта излишняя сентиментальность, к его собственному удивлению, не пугала. То, что происходило между ними двумя, ощущалось слишком приятным и естественным, чтобы в голову закралось хоть единое сомнение.
С такими мыслями Хаск и правда был готов стоять за стойкой до конца фильма, а когда все разойдутся – полулёжа облокотиться на неё, достать бутылку коньяка из личных запасов и снова постараться безуспешно забыться (хотя никто не мешал ему сделать это прямо сейчас).
И он бы так и поступил, если бы не резкий взрыв, прозвучавший из телевизора.
А потом ещё, и ещё, и ещё. За рядом взрывов послышались крики, автоматные очереди.
Темнота вечера сгустилась, дыхание спёрло.
Бокал выпал из ослабевших рук, разлетевшись на десятки тысяч острых осколков
от гранаты.
Нет. Нетнетнет. Только не это.
Хаск стремительно выбежал из-за стойки.
Нельзя, чтобы кто-либо увидел. В коридор? Наружу? В спальню? Неважно. Нужно срочно уйти.
Хаск не помнил, как оказался в коридоре, потому что уже слышал свист пуль, раздававшийся явно не из телевизора. С каждой секундой, с каждым судорожным вдохом вокруг становилось всё темнее. Снаружи послышались выстрелы.
Сейчас разобьют окно, сейчас ворвутся, сейчас убьют.
Из холла эхом раздавался голос Энджела, взволнованно спрашивающего о его самочувствии. Хаск не слышал, Хаск быстрее бежал, а перед глазами вставали образы из кошмаров. Чем быстрее – тем лучше. Нужно скрыться, нужно спрятаться, чтобы...
Чтобы вражеская пуля не пробила череп.
Сзади слышался топот. Кто-то следует за ним. Чарли, Энджел,
враг? Разум всё продолжал сигналить о приближающейся опасности, о скорой смерти. Стены и потолок покрылись красной дымкой. Ладони и запястья тоже.
Или это не дымка? Или это брызги крови? Чьей? Он убил? Его убили? Сейчас он без памяти рухнет на пол и больше никогда не встанет.
Забежав за угол коридора, Хаск облокотился на стену и сполз по ней.
Выдох.
Вдох.
Взрыв.
Жёлто-серый дым и кислотный воздух жгли горло и лёгкие противным запахом крови и горелой плоти. Гул земли был слышен ежесекундно. В такт ему билось сердце – с такой же болью и звериным ужасом. Чёрная земля сливалась с небом – ржавым, пропитанным смертью месивом из дыма, серых-серых туч и металла истребителей.
Почему же всё так получилось?
Сквозь пелену в голове до разума постепенно начинают доходить звуки ожесточённого сражения. Он опять отключился. Отстранённость уступает место позорному желанию сбежать прямо сейчас. И с этого поля, и с этой планеты. Куда-нибудь далеко-далеко, где взгляд не застилают кровавые океаны, километры выжженной земли и смертьсмертьсмерть. Стоит приглядеться – и на горизонте вспыхивают кроваво-алые взрывы, оставляя за собой такую же голую, чёрную равнину, какой была и вся ближайшая местность. Кажется, что даже оттуда слышны вопли людей, раздирающие уши.
И они приближаются.
Всплески крови, казалось, струились прямо из-под земли. Земля истекала кровью. Земля давно мертва.
Вдруг резко, словно удар молнии в середине июля, в паре километров к юго-востоку в землю врезается бомба, заглушая страшным грохотом очередной судорожный вдох. Дрожь сквозь почву доходит до конца планеты и возвращается обратно, чуть ли не сбивая солдат с ног. Облако чёрного дыма поднимается над горизонтом всепоглощающим монстром, который мог бы заслонить целое солнце, если бы оно всё ещё существовало. И в это
хотелось бы слепо верить.
Душа уходит в пятки, ноги перестают слушаться. Будто пепел, поглотивший всю поверхность земли, обхватил подошвы сапог, не давая своей потенциальной жертве и шанса на побег. Неужели он так и умрёт – поглощённый пеплом, испуганный до чёртиков и заживо похороненный в выжженном поле? На плечах, макушке, нервно сжимающих автомат ладонях чувствуется эфемерный холод. Что-то тянется к нему, пытаясь залезть в разум, захватить контроль над телом и дальше убивать: навылет всадить пулю в тело вражеского солдата; прострелить кому-то колено, чтобы лишить возможности убежать; догнать и оглушить ударом приклада в висок.
Потому что так надо.
Дрожащие руки чуть было не выронили автомат в грязь под ногами, но нужно сопротивляться, нужно двигаться, нужно бежать
куда-то, ведь если ты быстрый – ты живой.
А так ли ему надо быть живым?
Из ниоткуда раздаётся грозный голос командира. Он крикнул что-то (через кошмарный гул снарядов не разобрать было ни слова) и словно заставил слой пепла отпустить ступни, позволяя в этот раз убежать. Но убежать он не сможет.
Сквозь пробирающий до костей холод солдаты ринулись
куда-то.
До ушей доносились ужасные крики раненых: кто-то из них плакал из-за нежелания умирать, а кто-то в бреду просил быстрее добить. Взгляд метнулся чуть вправо – там, в небольшой впадине в земле лежал солдат. С оторванной ногой.
Ещё живой. Кровь хлестала из места, где когда-то была крепкая бедренная кость. Теперь там был лишь её жалкий обломок, до тошноты выделяющийся своей белизной из общего кровавого месива. Солдат, ещё совсем мальчишка, тщетно пытался зажать огромную рану руками, не совсем понимая бесполезность своих действий. Из груди парня вырывались хриплые крики, а в широко раскрытых глазах читалась одна-единственная, до дрожи в коленях знакомая мысль:
«Я сейчас умру».
Хотелось до боли зажмуриться, развернуться и побежать в это
куда-то, куда так спешил весь отряд. Хотелось закрыть ладонями уши, но хрипы и стоны, доносившиеся из ямы, были громче и взрывов, и собственного сердца.
Он же ничего не может сделать. Не может взвалить его себе на плечи и бежать так несколько километров.
Собственное бессилие пугало больше убивающих где-то вдалеке пуль.
А может, к чёрту?
Решить не дал оглушающий свист, пронёсшийся совсем рядом, прямо над ухом. И резко потушивший весь мир. Наступила темнота, а после – ничего.
В отключке он слышал множество звуков, но в то же время казалось, что перед закрытыми глазами просто проносились кадры из неинтересного кино. Неужели всё наконец закончилось? Неужели судьба сжалилась над ним, позволив больше не глядеть в это отвратительное ржавое небо? Нет, полный бред. Даже не верится.
Неприятная догадка оказалась верна. Через какую-то вечность ему, контуженному, пришлось открыть глаза. Чтобы ощутить, как
слишком живого его оттаскивают с поля. Тошнотворная ржавчина вновь встала перед глазами, застилаемая пеленой на время пробудившегося сознания, которое постепенно рисовало такие желаемые, но такие нереальные картины. В бреду рука сама потянулась к гнилой пучине.
Казалось, что абсолютно каждый солдат утратил возможность грезить о чём-то, кроме долгожданной победы. Но по ночам мечталось. Во снах по-детски хотелось, чтобы вместо надоевшего ржавого над головой растекалась нежная синева обычного, такого родного неба. Того неба, которое покрывало его мир в школьные годы, когда он, ещё совсем пацан, бегал от соседских собак и раздирал коленки в кровь; того неба, которое смотрело за ним абсолютно всегда, безмолвно наставляя и давая советы. Того неба, которое в тот разрушивший все мечты день резко посерело.
Как же сильно хотелось назад.
Как же сильно хотелось мочь хоть что-нибудь, чтобы прекратить этот бесконечный кошмар наяву.
Глаза зачем-то снова начали открываться.
А, так он ещё не мёртв?
Резко картинка сменилась: теперь он лежит в окопе, и прямо над его головой небесную ржавчину закрывает ряд бомбардировщиков, крыло к крылу летящих за горизонт – уничтожать всё живое. Осталось ли на этой планете хоть что-то живое? Казалось, что всё давно было убито, втоптано в такую же мертвую почву. Что по земле вместо людей разъезжали смертоносные танки, а в небе обитали не птицы, а истребители, пожирающие друг друга. Что весь мир начинался и заканчивался на поле боя.
Свистящие пули осиным роем летали вокруг, стараясь ужалить посильнее, побольнее, чтобы жертва больше никогда не очнулась от свинцового яда. Одна из пуль устремилась в его грудь. Выстрел, пробивший всё тело разряд боли и грохот падения на землю. Сухая почва попала в раскрытый в судорожном крике рот. Нужно подняться, схватить автомат, бежать из окопа на следующую позицию, пошире раскрыть глаза.
Но больше ничего не было видно. Ржавое небо закрутилось, смешалось со смолью бомбардировщиков, алым дымом, исходящим от многочисленных трупов.
Я ведь тоже таким стану.
А что в этом плохого?
Пальцы
(свои?чужие?) начали выдирать пулю из груди. Вместе с кожей, кровью и плотью. Больно. Больно. Больно.
Через грохот смерти и взрывающихся мин резко раздался чей-то голос. До боли знакомый, сладкий, как мёд, голос. Он говорил что-то, кого-то звал. Он звал... его?
– Хаск!
Разум резко вернулся в до противного красный коридор отеля. И перед собой Хаск увидел не изрытую окопами равнину, а Энджела. Не раненого, не мёртвого, не распростёртого на выжженной земле с огромной раной в груди, а обычного Энджела. С ужасно напуганным выражением лица.
Хаск никак не мог отдышаться, ощупывая грудь, в которую его
только что подстрелили. Но чувствовал он только собственную шерсть. Как?..
Произошедшее постепенно начало доходить до Хаска, а взгляд медленно прояснялся. У него опять случился приступ. Из-за того, что он, мать его, просто услышал выстрелы.
Позорище.
Руки Энджела на плечах (когда только успел?) ощущались лекарством от болезни, вылечиться от которой было нельзя. Хаск отвернулся и опустил голову. Собственные ладони всё ещё пахли кровью и пеплом.
Энджел же хотел понять, достучаться, помочь. Потому что Хаск делает для него то же самое. Потому что хотелось Хаска обнимать, успокаивать и любить. А видеть боль, застывшую на лице бармена, было равносильно казни. А он уже устал терпеть казни.
– Хаск, ты резко убежал из бара, я хотел узнать, как ты, и... – звучать уверенно не получилось, голос дрожал от собственного страха, – Что это было, Хаск?..
Хаск выдохнул, нахмурился и не мог решиться. Ему стоило знать. Они ведь, вроде как, пара. Но необъяснимый страх не давал вымолвить и слова. Вдруг после его рассказа Энджел посмотрит сверху вниз с отвращением, полоснёт по сердцу острым взглядом и бросит его, жалкого припадочного, одного? Даже думать о подобном не хотелось, но разум, недавно переживший приступ, подкидывал ещё более пугающие мысли.
Нужно просто рассказать. Просто раскрыть свою душу, все свои переживания и проблемы. Просто?
Хах.
Хаск вдохнул и решился.
Сейчас.
– У меня ПТСР, Энджел. – резко выпалил бармен, отводя взгляд, словно разговаривая не с Дастом, а с кровавой стеной.
Почему даже тут кровь? – Сраный Афганский синдром, как его называют сейчас.
Подписав смертный приговор самому себе, Хаск хотел просто закрыть глаза и опять окунуться в ядовитое видение, только бы не видеть разочарованного лица Даста.
О чём он вообще думает?
Темнота коридора давила, окружала двух демонов. Всё тело пробрал странный холод, клешнями сжимая горло. Энджел тихонько охнул, а после дёрнулся и... обнял.
А как же «псих»? Где же «грёбанный припадочный»?
Это же не шутка?
Тихое дыхание чувствовалось на коже даже сквозь шерсть. Энджел обвил его тело всеми руками, будто желая согреть теплом своего меха. Хаск же не двигался, лишь легонько уткнулся носом в плечо Даста. И в правду тепло. И в правду не шутка.
Так они и стояли.
А потом Энджел заговорил:
– Ты не хочешь... рассказать? – волнение, сквозившее в каждом слове, можно было собирать вёдрами.
А рассказать ведь хотелось. Так хотелось сбросить с себя ярмо травмированного человека, не имеющего возможности поделиться ни с кем. Хотелось впустить кого-нибудь в глубины своих кошмаров, объясниться, встретить поддержку. Возможно, это был шанс.
И Хаск решил им воспользоваться, кивнув после недолгих раздумий.
– Да даже рассказывать нечего... – начал бармен, в ответ неловко приобнимая Энджела, чтобы показать собственную потребность в этом разговоре, – Очень частый, по меркам тех времён, случай. Я, молодой парень, пошёл на фронт, Родину защищать хотел. Да вот только не был готов к тому, что ежедневно буду ощущать собственную беспомощность и дыхание смерти на затылке, вот и сломался. И даже после победы сломанным остался, – хватка Даста чуть усилилась, а бывший оверлорд продолжал, – И, представь себе, сколько бы ни пил, сколько бы денег ни проигрывал в казино, таким и оставался. Покалеченным, апатичным, уставшим от только начавшейся жизни. Потому что, что бы люди ни говорили,
война не отпускает, Энджел. Война калечит и молодёжь, и стариков. Твоё тело может быть где угодно, но разум и душа будут там – среди заполненных кровью окопов, гор трупов и гула взрывов. Потому что война забирает что-то, что уже никогда не сможешь вернуть обратно.
Реакции Энджела не последовало, и Хаск продолжал:
– Война забрала у меня часть души, но оставила мне жизнь, пусть и такую, в которой я бы больше никогда не почувствовал себя хорошо. В отместку она никогда меня не покинет, будет преследовать и шептать о смерти, об опасности... Я ведь так и прожил всё отведённое мне время – чувствуя запах горелой плоти до конца своих дней... Я... думаю, что уже поздно пытаться вылечить это...
Энджел всё так же молчал, а Хаска укололо противное чувство вины.
Не надо было рассказывать не надо было заставлять его волноваться у него и без меня много просто ужасных проблем я должен помогать ему а не добавлять ещё больше хлопот
Но Энджел молчал недолго, не ушёл и даже не обругал его. Он поднял взгляд на Хаска и прошептал:
– Но я же рядом... –
сердце пропустило удар, – И тебе не надо скрывать все свои страхи, не надо прятаться от меня...
Так.
Каким, чёрт возьми, образом он прочитал его мысли?!
Непонимание разлилось в голове, смешиваясь с неловкостью. Да к чему он это?
Хаск отчётливо ощущал свою уязвимость,
свою слабость.
Слабость – это смерть. Почему-то захотелось оттолкнуть Энджела, ощетиниться, списать всё на усталость, попросить забыть всё сказанное и пойти дальше топить проблемы в горьком коньяке, сидя под барной стойкой загнанным зверем.
Но Даст взглянул Хаску в глаза, и бармен понял, что у него нет и шанса.
– Даже если это не вылечить, даже с подобными приступами... Я буду рядом, понимаешь? Я не брошу тебя никогда, потому что я такой же. Потому что ты первый сказал, что срал на мой образ дорогой шлюхи, ты первый попросил показать настоящего меня. Потому что я люблю тебя, Хаск. И я хочу, чтобы ты помнил об этом всегда. Я успокою, я поддержу, я обниму и укрою ото всех, – Энджел неловко улыбнулся растерянному бармену, – потому что партнёры, вроде бы, так и поступают.
Хаск дрогнул. А после по-настоящему прижался к высокому телу Энджела, вдыхая запах вина и его пуха. В глазах закололо.
Наверное, из-за пыли коридора.
– Что бы ты ни потерял, Хаск... – ладонь Энджела переместилась на макушку бывшего оверлорда, медленно поглаживая немного колючую шерсть из стороны в сторону, – я это верну. Я найду замену, да даже сам стану ей. Просто знай это, хорошо?
Энджел закончил свою небольшую речь и тесно прижался к Хаску, подтверждая свои слова. Волны тепла, пущенные объятиями, прошлись по всему телу.
Шум пропеллеров военных самолётов стихал. Стало настолько спокойно и легко, что Хаск даже улыбнулся. Теперь перед собой он видел не ржавое небо, а нежно-розовый мех, который был в тысячу раз теплее ватной телогрейки.
И в этом покое хотелось остаться, в него хотелось верить всей истерзанной душой, и пусть война всё ещё играется с покалеченным разумом. Пусть она всегда где-то рядом, пусть она держит в своей когтистой руке что-то важное, уже давно не принадлежавшее бывшему владельцу. Ведь был Энджел, который обнимал так нежно, улыбался так ясно, смеялся так искренне,
и любил так по-настоящему, что Хаск действительно верил. И Хаск отвечал тем же, старался изо всех сил. И Хаску думалось, что больше ничего и не надо.
Отступит ли война? Перестанет ли сжимать шею холодной ладонью? Прекратит ли отравлять реальность кошмарами? Нет, никогда. Она всегда будет неподалёку – ждать минутной слабости, удачного момента, чтобы вонзить когти, пустить яд. Но будет ли это волновать Хаска, пока Энджел, такой родной и тёплый, рядом? Пока он обнимает и шепчет на ухо что-то глупо-нежное, щекоча своим дыханием чувствительную кожу? Определённо, нет.
И сейчас, когда Энджел бережно берёт его руку в свою и ведёт куда-то, обволакивая разум своим медовым голосом и такой светлой любовью, Хаску кажется, словно его дырявое, больное сердце снова бьётся так, как надо. Словно то самое
потерянное что-то никогда и не терялось, а просто пряталось тут, за углом коридора. Словно Энджел нашёл его, принёс и подарил. Просто так. За то, что Хаск существует.
И Хаск сжал руку в ответ.
