Часть 1
31 января 2024 г., 22:25
— Хочешь маленькое демоническое откровение, ангел?
Они сидели на том же месте, где встречались из года в год последние два столетия — на берегу пруда в Сент-Джеймском парке, где разгуливало так много иностранных агентов и представителей английских спецслужб. Азирафель удивлённо повернул голову к Кроули. Улыбнулся немного испуганно, уточнил:
— Ты ведь знаешь, что откровения… они обычно, — он поднял глаза к небу, — оттуда?
— А это — от нашего брата, — фыркнул демон, развалившись на скамейке и глядя, как от налетевшего порыва ветра рябь прошлась по поверхности воды. — Совсем маленькое, не должно тебя сильно шокировать, — он наклонился к Азирафелю и прошептал ему на ухо заговорщически: — Если ты украдёшь утку из общественного парка, никто тебе и слова не скажет.
На мгновение по губам ангела скользнула улыбка. Но тут же он принял обеспокоенный вид и напомнил с лёгкой нерешительностью в голосе:
— Но ведь кража — нарушение одного из заветов.
— Они дикие, — отчеканил Кроули, снова откидываясь назад и чуть запрокидывая голову. — Если взять то, что никому не принадлежит — и никогда не принадлежало — это даже не кража. Это просто… охота?
— Ты же не собираешься есть парковых уток, Кроули? — с ещё большим беспокойством уточнил Азирафель, округляя глаза. Тот цокнул языком.
— Да нет, конечно! Зачем есть задохлую утку из парка, если можно сгонять в Гонконг и заказать там чертовски вкусную утку по-пекински? Но сам факт, что ты это можешь сделать… — он лениво перекатил голову на бок и усмехнулся, глядя на то, как ангел в растерянности пытается придумать хоть один аргумент против его слов. — Разве это не настоящее откровение?
— П-пожалуй… пожалуй, я бы это так не назвал, — наконец находя слова, всё же качнул головой Азирафель. — Скорее… очередной интересный демонический парадокс, созданный как раз для того, чтобы подвергать сомнению заветы и законы Божьи, — он приосанился и произнёс с большой убеждённостью: — Я всё равно считаю, что нельзя красть уток из парка. Для уток это, должно быть, большой стресс. Поэтому я бы так не сделал не потому, что боюсь чьего-то осуждения, а потому, что я забочусь о каждой твари живой, по земле ходящей и в небесах летающей.
— И в воде бултыхающейся, не забывай, — добавил Кроули. — Утки — они твари многофункциональные.
Стайка многофункциональных тварей как раз подплыла к берегу пруда. Они ещё издали заметили мрачного человека в длинном пальто, идущего с одной стороны тропинки вдоль набережной, и полноватого господина в фетровой шляпе, направлявшегося первому навстречу. Тайные агенты остановились неподалёку от скамьи, где сидели Кроули с Азирафелем и, не глядя друг на друга, принялись крошить уткам хлеб. Азирафель, глядя на это, вздохнул.
— Им же нельзя мучное, — сказал он. — Вот такое откровение, я думаю, было бы куда уместнее доносить до людей.
— А что им, по-твоему, можно?
— Вообще, водоросли. Но можно и каких-нибудь овощей, фруктов… зелёный горошек.
— Из банок? — Кроули снова фыркнул. — Его, мне кажется, и людям нельзя.
— Всё лучше, чем хлеб, — пожал плечами Азирафель.
— А если вдруг скажем… чудесным образом вдруг утки научатся переваривать хлеб? — Кроули многозначительно глянул на ангела из-под очков. Тот замялся:
— Это противоестественно.
— А как же забота о тварях земных?
— А ещё это против замысла Творца. Уток не сотворили так, чтобы они ели хлеб — значит, в этом есть какой-то смысл.
— А я вот думаю, что конкретно эти утки прокляты, — глядя, как стайка увлечённо гоняется за размокшими в воде корками, хмыкнул Кроули. — Прокляты жрать хлеб и не давиться.
— Очень… специфическое проклятие, — заметил Азирафель. И пускай его ангельская позиция оставалась нерушима, в его голосе звучало одобрение. Только один демон во всём Аду — и всей Англии — мог «проклясть» их любимых уток подобным образом.
***
Кроули ехал… куда-то. Он не видел дороги, не разбирал знаков и игнорировал правила дорожного движения не из принципа, как обычно, а потому, что вовсе позабыл об их существовании. Он забыл о том, что существует какой-то мир вне его — потому что внутри было всё и не осталось больше ничего. О том, что снаружи никакого Апокалипсиса всё ещё не произошло, он вспомнил, только когда вылетел из Бентли, захлопнув дверь так яростно, что оставленные на заднем сидении растения задрожали от ужаса. Когда под ногами захрустел песок, которым посыпали дорожки Сент-Джеймского парка. Когда из-за деревьев показался проклятый пруд с проклятыми утками. Когда он остановился напротив проклятой скамьи, на которой он последние двести лет не сидел в одиночестве. Кроули хотелось сжечь эту скамью. Этот парк, этот город, этот мир — но прежде всего себя, чтобы перестать чувствовать предательское жжение Геенны Огненной там, где у смертных располагается селезёнка или какой-нибудь ещё глупый и так необходимый для здоровья орган. С каким-то органом внутри Кроули всё было очень, очень не в порядке, и он даже разобраться не пытался, с каким — всё равно людской анатомией он никогда особо интересовался. Какой-то орган сгорал дотла, превращаясь в пачкающий руки пепел. Демонстративно пройдя мимо скамьи, Кроули подошёл к самому краю берега и сел там прямо на землю. Сбросил очки — кого ему тут было бояться? О ком заботиться? Люди, в общем-то, давно перестали быть впечатлительными рабами Божьим, которых можно было удивить разного рода фокусами и чудесами. В жёлтых змеиных глазах они увидят в лучшем случае необычные контактные линзы, а в худшем — запущенный случай тяжкой наркомании, на который и смотреть-то дольше двух секунд не хочется. Кого им пугаться? Кроули-то? Демона, на которого наплевал в итоге даже Ад? Того, кто и не пал толком, а так, скатился, так и не заметив, когда крылья стали чернее угольных головёшек. Того, кто был ни рыба ни мясо — так, всего лишь какая-то гадюка, оказавшаяся со своим соблазнительным предложением в нужном месте в нужное время. Того, кто думал, что хоть в чём-то разобрался за шесть тысяч лет — а теперь не знал и не понимал вообще ничего. Раньше Кроули всегда знал, куда он может пойти и с кем поговорить. Раньше у него был ориентир — глядя на ангела, очень просто напоминать самому себе, что же значит «быть демоном». И так же просто размывать рамки райского и адского, вместе вытачивая и вылепливая из дней, месяцев и лет, проведённых вместе, нечто новое. Свою сторону. Раньше у них была своя сторона. А теперь у Кроули нет стороны вообще. Хоть выходи в чистое поле и кричи так громко, как только можешь, бегая кругами, чтобы потом люди печатали в новостях о загадочных знаках, оставленных пришельцами. Кричи впустую — потому что даже тот, с кем он всегда мог поговорить, так и не услышал его. Рассеянный взгляд демона вдруг сфокусировался на белой точке, проплывавшей по глади пруда. Одинокая утка, отбившаяся от стаи, покосилась в его сторону, не сочла стоящим своего внимания и уже разворачивалась, чтобы отыскать какого-нибудь французского посла, у которого непременно нашёлся бы свежий багет. Мысли пронеслись быстро в голове Кроули — но он сам был ещё быстрее. В следующее мгновение утка испуганно крякала и билась в его хватке, пока он сам по пояс в воде что-то рычал ей на древнеарамейском, одновременно угрожая и успокаивая. Через десять минут Кроули сидел на скамье, не обращая внимания на то, как с него стекает и капает грязная вода. А на коленях у него сидела утка, примирившаяся со своей судьбой. И теперь Кроули даже не знал, зачем поймал её. Впрочем… ему ведь всё равно никто и слова не скажет, не так ли? Утка была не такой уж и упитанной, как ожидалось от птицы, что каждый день кормится отменным хлебом с рук шпионов и атташе. Может быть, она была немного не местной — не просто так же она плавала тут одна. Не стала бы даже головы в сторону Кроули поворачивать, если бы была так же выдрессирована, как её более понятливые подружки. Может, она попросту не ела хлеб. Скрипнув зубами, Кроули вспомнил, что обычно едят утки. Ещё через пять минут растерянный аравийский консул вручил ему банку с горошком. Кроули вскрыл её голыми руками, не очень-то заботясь о том, какой способ открытия предполагался её изготовителями. Высыпал себе на ладонь, сунул под нос утке. Та, немного помедлив, клюнула, больно ущипнув его. Кроули зашипел, но не отдёрнул руку. — Давай, давай, жри, — пробормотал, второй рукой приобнимая и поддерживая её тушку. Пальцы зарылись в белые перья, грязные и чуть жирные на ощупь. …Кроули даже никогда не дотрагивался до его белых крыльев. Насколько же все эти шесть тысяч лет ангел был на самом деле далёк от него? В те моменты, когда казалось, что они остались в этом мире совершенно одни. В те моменты, когда весь мир был против них. В те моменты, когда этот мир стоил того, чтобы за него бороться — ради себя и ради Азирафеля. В те моменты ангел на самом деле тоже не слышал его? Утка, ещё пару раз клюнув, задрала голову и тихо крякнула. — Не думай, что я делаю что-то хорошее, — проворчал Кроули, высыпая на ладонь ещё горошка. — Я делаю то, что хочу. Это и значит быть демоном. И мне не нужна благодарность за то, что я делаю, — он глянул на утку строго, но та была больше увлечена едой, чем его речью. И всё же, эта утка его слушала. Когда Кроули в последний раз интересовался новыми людскими технологиями, он узнал очень много презабавнейшего жаргона. Например, он узнал, что такое «метод резиновой уточки». Когда нет никого, кто мог бы помочь с проблемой, человек берёт резиновую уточку, садит её возле себя и начинает подробно рассказывать ей о своих трудностях, о том, как он к этому пришёл и что уже пытался с этим сделать. И даже такой собеседник, как уточка, может позволить человеку разобраться с тем, что раньше казалось неисправимой ошибкой. Уточка Кроули, правда, не была резиновой. Но, может, оно и к лучшему. — Мне не нужна твоя благодарность, — поглаживая белые перья, произнёс он. Сделал паузу, глубоко вдохнул и добавил: — И мне не нужно его прощение. Пускай забирает его к себе на Небеса. Начал накрапывать дождь, но ни утке, ни Кроули не было до него никакого дела. Они были тварями многофункциональными. Способными существовать практически в любой среде. И никто и слова не сказал бы, если бы кто-то из них внезапно исчез. Кроули не нужно прощение. Ему был нужен Азирафель. Азирафель ушёл, впихнув своё непрошенное прощение прямо ему в руки, тремя словами отвергая всё, что определяло Кроули — его независимые и, видимо, неисполнимые демонические желания. Хотя, в общем-то, что такого в том, чтобы хотеть украсть белокрылую утку из райского парка, которая, как он считал, больше никому не принадлежит?
