Подавись моей ненавистью.

Дворец генерала Наньяна ощущался до отвращения пустым, безжизненным и холодным. Все стены будто одним разом заточили в себе холод и тоску всех времён и миров. Его преследовала эта пустота. Преследовала с того самого момента, как в нищей хижине в момент опустела половина циновки рядом. Он не верил в эту пустоту, не понимал её, отказывался принимать. Не было ни дня, что бы он не прислушивался к шорохам за стеной, надеясь, что они превратятся в звук шагов. Но тот, кого ждал, не шёл. -Он не вернётся. Он уже никогда не придёт...– слова Его Высочества звучат мерзким проклятьем, вонзающим свои острые когти куда-то под сердце. Проклятие сбывается. Он не приходит. И пустота смеётся над Фэн Синем из всех тёмных, пыльных углов. Следует за ним неотрывной тенью. Возносится за ним на небеса. Фэн Синь бежит от неё. Бежит в конкретном направлении, не думая больше ни о чём. Туда, где есть то единственное, способное разогнать её. Липкую, холодную, всепоглощающую пустоту. И этой горькой и едкой дряни, пропитавшей его всего насквозь, пришлось сдаваться. Сдаваться и отпускать. Отступать назад, растворяясь в ночи. Около него теперь не она. Около него теперь те самые губы, которые извечно кривятся в такой до боли привычной ехидной ухмылке, а взгляд прожигает так, словно им хотят испепелить и развеять саму душу. И это не раздражает. Сейчас Фэн Синь зол до беспредела, но злился на самого себя. - Какие черти посреди ночи принесли тебя в мой дворец?! - ублюдок Му Цин выплевывает каждое слово, будто яд. Конечно, зачем ему плевать кому-то в стакан, если он мастер плевать сразу в душу. И какая-то совершенно непостижимая сила в миг глотает весь разум. Затмевает собой все мысли. Рывком тянет перед собой. И он тоже сдаётся. Протягивает руку вперёд и проводит большим пальцем по нахальной улыбке. Сминает грубым натиском, будто намеревается стереть и замирает всем телом, каждым своим органом, не получив в ответ ни какого сопротивления. В ответ лишь так же замирают. Сжимают губы плотнее, кривят их ещё сильнее и смотрят нагло, смотрят с вызовом. Фэн Синь скользит рукой дальше по точеному бледному лицу: по линии челюсти, к затылку, впутывая пальцы в волосы, которые он так отчаянно пытался вслепую сквозь сон находить на опустевшей циновке из раза в раз ловя лишь сжирающую его пустоту, ставшую личным ночным кошмаром. Второй рукой сжимает плечо и всё же подается вперёд, приникает к холодным губам своими, позволяя сознанию рассыпаться на тысячу осколков. На какой либо ответ он даже не думает надеяться, но сердце пропускает удар за ударом, когда плечо в его руке напрягается, а всё тело напротив подаётся навстречу, ближе, почти вплотную. Чужие, но так и не забытые руки сжимают в кулаки ткань на боках. В губы впиваются до боли. Жадно, голодно, собственнически, и с ядовитой тоской где-то в глубине груди. Что-то неутолимое, невыносимо безрассудное разливается внутри, а сердце вот-вот разобьёт все рёбра. - Так зачем ты пришёл, чёрт бы тебя... Заполошное дыхание, пальцы сжавшие плечи до колкой боли. Выжигающий взгляд. И Фэн Синь сгорает. Распадается искрами в этом обсидиановом огне. - Что бы ты захлебнулся в моей ненависти к тебе, - обхватывает с силой холодное в злой насмешке лицо, смотрит в пылающие адовым блеском глаза со всей яростью, которую только можно собрать в себе и снова стирает ядовитую ухмылку напротив, вжимаясь в неё губами со всей силы, проходя языком, мстительно кусая, зашивая под сердце всю боль. - Как же я тебя ненавижу... но как же хреново мне без тебя было