Запах сирени

Даже здесь я слышу этот запах сирени. Не его стиль — прятаться, словно какая-то зашуганная крыса. Но по-другому никак. Не по-пацански это — омегой быть. Течки проводить каждый месяц, страдая, лёжа на кровати дома. Никто бы не понял. Никто не поймёт, что он испытывает каждый раз, находясь с пацанами в душной качалке, пропитанной всеми возможными запахами. Если б не таблетки, он бы сдох. Или, как вариант: наплевав на все, подставит свою задницу. Вова не хочет до такого опускаться, поэтому глотает таблетки, как конфетки, горстями. Диляра каждый раз неодобрительно наблюдает за ним, сжимая губы в тонкую линию. Ничего не говорит, понимает — бесполезно. Отец тоже молчит, не высказывая ни слова. Таблетки-то он достал, чего ему теперь говорить да претензии высказывать. Поздно. Младший-Суворов смотрит побитым щенком, не зная, что можно сказать и сделать. Правильно, лучше молчи, — думает Вова, лёжа на кровати, ожидая худшие дни в жизни. Просто оставьте его в покое. ° Вова не знает, какой у него запах. Да и знать не хочет. С чего бы? Для других он просто бета, которая много выебывается, раскидывая на ринге направо и налево, зарабатывая уважение. У него это хорошо получалось. Было до жути приятно после хорошей драки ощутить крепкие объятья Кащея, сжимающие его так… бережно что-ли. Почувствовать его тёплое дыхание на своей макушке, мазнувшие губы по уху, глубокий выдох с тихим «молодец родненький». Это выше его сил. Кащей пахнет, сказать что приятно — вранье чистой воды. От него разит сигаретами, одеколоном и водкой. Иногда, в редких случаях проскальзывает что-то кислое. Так себе альфа. Но Вове нравится. Не знает почему, но его ведёт от этой мешанины из запахов. Признаться, от Турбо и то приятнее несет. Тот любит кичиться своим статусом альфы. Что не скажешь про Зиму. Совершенно две разные версии. Адидас не хочет признаваться, что ему нравится Кащей. Никаким образом. Это ж по-пидорски. Пусть он и омега, но в их кругах это не считается, распределяя тебя в другую категорию. Вова не хочет быть там. Вова хочет остаться здесь: с пацанами, Маратам и Кащеем. Узнай его секрет... Ему ж никто руки не подаст. Чушпаном окрестят и выпнут, как псину больную. Он не замечает, в какой момент, перестав заниматься, пялится на Кащея, следя за каждым движением, чувствуя, как сердце готово пробить грудную клетку. В нос ударяет что-то цитрусовое, накрывая тело, словно одеяло. Вова понимает — это не он, но он единственный, кто чувствует. Запах забивает ноздри. Суворов открывает рот, начиная медленно дышать. Неужели сегодня? Сейчас? Он не слышит, что Кащей говорит, прослушав половину речи, только в конце улавливает свое имя. Проморгавшись, он растерянно смотрит вокруг. Все взгляды обращены на него. По телу прошла дрожь, вызывая мурашки. Что им нужно? Чего пялятся? Ему задали какой-то вопрос? — Что? — Вова непонимающе моргнул. — Я говорю, мы с тобой, родной, щас поедим, с кое-кем переговорим, — терпеливо поясняет Кащей, затягиваясь сигаретой. Вове ничего не остаётся, как кивнуть. ° Всю дорогу его колотит ни то озноб, ни то нервы. На Кащея он принципиально не смотрит, но ощущает мельком брошенные взгляды в свою сторону. Тревожит. Куда они едут? С кем разговор? Вова благополучно пропустил, волнуясь за предстоящее «переговорить». Все всегда заканчивалось потасовкой. Если Кащей пытался как-то с кем-то языком потрепать, обмануть и наебать, то Адидас на полную гнался разбить чье-нибудь лицо, потому что по-другому не понимают. Как пройдут дела сейчас — неизвестно. В какой-то момент Кащей прижимается к обочине, заглушив мотор. Вова непонимающе смотрит, никак не комментируя. Кащей выглядит серьёзно, даже напряжённо, сжимая крепко руль. Цитрус разносится по всему салону. Хочется открыть окно. Хочется на воздух. — Во-ва, ты хоть моргни! Роднуль. Действительно. Он пялился в бардачок несколько добрых минут, не моргая. Глаза неприятно щиплет. Кащей. Нет, ни Кащей. Никита смотрит на него с лёгкой улыбкой на губах, в глазах нездоровый блеск. Опять, видимо, выпил, прежде чем сесть за руль. Вова обязательно за такое настучит по голове, понимая, что толку никакого. Предъявлять что-то Никите — себе дороже. Пропишет в жбан и гуляй дальше, рот закрыв на замок. И лучше в ближайшее время не попадайся на глаза. — Да ты расслабься. Чего такой напряжённый? — продолжает улыбаться Никита. — Нормальный я, — даже голос не дрогнул. Его можно похвалить. Улыбка пропадает с лица Никиты. Нахмурившись, поворачивает голову, смотря на дорогу, сильнее вцепившись в руль. Костяшки побелели. Уже достаточно долгое время Никита держал чужую тайну внутри, как себе родную. Он прекрасно знал, что из себя представляет Адидас. По-хорошему он должен отшить его, сделать так, чтобы Вова вообще о спокойной жизни забыл. Но… Но он не мог такое сотворить. Вова был как вся вместе взятая скорлупа со старшими был дороже и стоял гораздо большего. Никита знает одно: для Вовы он без раздумий пойдет на все. Любому морду растыркает, до могилы доведёт, а после из нее достанет. Говно ложками жрать будут. Он все сделает. И поебать, что другие подумают и как отреагируют. Не их собачье дело. Столько лет прошло, а Вова продолжает строить из себя партизана. Похвально. Только молчание это заебало Никиту окончательно. Ему всего раз довелось услышать запах Вовы. Какие-то жалкие секунды и он понял, что понесло ни туда. Суворов пах как… — Сирень, — получилось хрипло. Он не видел выражения лица Вовы, но боковым зрением заметил, как тот мгновенно повернул голову в его сторону. — О чем ты?.. Никита еле сдержался, чтобы не рассмеяться: горько, неприятно. Либо Вова придуривается, либо не знает. Третьего не дано. Но мужчина отступать не собирается: начал — продолжай. — Ты пахнешь, как сирень. — «Пахнешь как весна, как лето. Тепло исходит от тебя, будто в лучах солнца греешься». Адидас молчит, не зная, что можно предпринять в такой ситуации. Появилась мысль дёрнуть ручку двери, выскочить на улицу и убежать далеко-далеко. Но это как-то не по-пацански. Он ни только пидором, но и трусом жалким будет. И все. Его репутация окончательно покатится к черту. Если уже нет. Вздохнув, Никита переводит взгляд на Вову. Тот смотрит на него боязливо, напряжённо, ожидая самого худшего. Но ничего не происходит. Он прекрасно понимает, чего Адидас боится. Поэтому хочется успокоить, заверить, что все будет хорошо, что его никто и пальцем лишний раз не тронет, что Кащей не побежит трещать об этом на всю Казань. И дело не в репутации. — Я знаю, кто ты, Вов, — спокойно продолжает Кащей, постукивая пальцем по рулю. Он тоже волнуется, но показывать нельзя. Авторитет он, блять, или кто? — Давно, признаться честно. — Вова голову низко опускает, кулаки сжимает. Страх пропал, появилась злость: на Никиту, природу и себя. Вот за что ему это? — Ты это… нормально все. Я никому. Знаешь же, давно б распиздел. Да, Вова знает. — И чего ты от меня хочешь? — спросил он после не долгого молчания, смотря исподлобья. Ну конечно. Вова сразу решил: баш на баш, зуб за зуб, око за око и подобная хуета, ожидая подвоха. — Спать я с тобой не собираюсь. Что-то кольнуло в сердце. Вот оно как. Вовочка опять умного включил, думая: за молчание нужно платить. Кащей раздражённо ухмыльнулся, показывая зубы, закатив глаза. Как же с ним, сука, тяжело. — Вов, ты совсем дурак, а? Я, блять, столько лет молчал, а тут бац! Пришло время шантажом заняться! Вот прям щас! — злило. Как же это злит! — Ты мозгами-то подумай! — он вдарил по рулю, недовольно цокая. Нет, это вверх идиотизма! Хочется Вову за грудки схватить, да хорошенько встряхнуть, чтоб мозги на место встали. Буря недовольства вспыхнула, что Вова мнения о нем составил такое, а потом понимает, что сам создал подобный образ под названием «не доверяй, ищи подвох» и так далее по списку. Сам виноват. Совесть и Кащей — совершенно разные вещи, не связанные между собой. Неприятно такое осознавать. Вот только перед Вовой хочется быть другим. — Сиренью, — пробормотал себе под нос Вова, выглядя задумчиво. Запал прошёл, оставляя после себя слабое опустошение. После слов Никиты Вова подумал: А правда, Кащея он знает давно. Он бы ему всю моську расхуярил и разболтал всем обо всём. Или, как вариант… Вова мотнул головой. Нет. Не по-пацански. Адидас сам испугался слов «Спать я с тобой не собираюсь». Не потому, что было б противно, а потому, что как бы слюняво не звучало, не по-любви. Играть с Кащеем в любовь как отправится одному к группировке, крикнуть что-то и надеяться, что не поймают. Вова так не хочет. Да и навряд ли Никита разделит с ним «великую любовь». Эта какая-то несуразица. Сам Никита молча сидит, наблюдая за метаниями Вовы. Пиздец красивый. Конечно, Кащей давно заприметил, ещё до того, как понял, кто перед ним. О чем-то это говорит, разве нет? Вообще парней-омег редко встретишь. Никому не хочется быть попущенным, поэтому скрываются, таблетки свои пьют. Они нынче дорогие. Кащей узнавал. Ну так, чисто ради интереса, ни более. — Цитрусы, — подал неожиданно голос Вова. Брови сдвинулись, на выступающих скулах играли желваки. — Цитрусами пахнешь, — пояснил. — Я знаю, родной, — Никита слегка улыбнулся, потянувшись к чужой руке, лежащей на бедре, аккуратно беря ладонь, чуть сжимая, давая время. Адидас возражений не высказывает, даже успокоился, откинувшись на спинку сиденья. Никита решает, что это шанс, медленно приближаясь к Вове, заглядывая в глаза. Он уверен: этот взгляд темных глаз доведёт его до могилы. Никита слегка касается чужих губ своими, не особо надеясь на ответ. Но получает его. Кащей надеется, что Вова правильно расценит его действия без всяких похабств и довериться, не сделав попытки удрать. Через три дня Адидас объявил, что отправляется на службу.