Setsuzoku

      День облачный, пара капель дождя упали, как говорят, небеса плачут. А сегодня они не плакали, хмурились всего лишь. Плакала Хиёри, сидя на заднем сидении чёрного автомобиля. Слёзы то бежали, то останавливались, губы дрожали, непроизвольно вытягивались в линию. За окном проплывали дома, и ни один из не отпечатывался в памяти. Руку холодную сжимала тёплая и мозолистая — Мегуми был первым и единственным, кто узнал о том, что случилось. Она сама пришла к нему на ватных ногах и с глазами полными слёз сказала два слова: «Папа умер». Мегуми настоял на том, чтобы поехать с ней в чрево клана Кодзуки — дом на узкой улице с красной крышей. Железную изгородь обвивал засохший виноград, на воротах убывающая луна и такая же украшала вход в дом.       Как в тумане Хиёри поднялась, оставив обувь на входе, и стеклянными глазами, неживыми, оглядела пожилых слуг, вышедших им на встречу. Ни капли сострадания, ни одна морщина на лицах слуг не дрогнула. На спинах их традиционной одежды вышиты те же белые луны, а глаза у слуг узкие до того, что кажутся закрытыми. Хиёри и слова вымолвить не могла, даже не поклонилась, когда прошла мимо. Мегуми едва-едва кивнул в знак приветствия и прошёл следом, но руки поднялись перед ним, не пуская дальше. — Юной госпоже нужно подготовиться к прощальной церемонии, — монотонно объяснила пожилая служанка и убрала руку, спрятав ту в длинном рукаве. — Мы позаботимся о вас, — добавила вторая и жестом пригласила идти за ними.       Мегуми противиться не стал — не мог. У всех кланов были слуги, это воля не их, а главы. И всё же он проводил взглядом Хиёри, что молча скрылась в коридоре большого дома. Для неё этот мир, пусть и знаком, но также далёк, как для Мегуми, которого Годжо водил в клан Зенин, чтобы уладить вопрос. Насколько бы иной была жизнь, если бы Мегуми пошёл дорогой кровной семьи? Он никогда и не думал об этом. И сейчас не собирался. Его, потомка Зенин, впустили в дом Кодзуки, несмотря на вражду, и отвели готовиться, заставили сменить синюю форму техникума на чёрный костюм, будто без этой формальности траур бы не состоялся. Но Мегуми и крупицы раздражения не выказал, не тот день, чтобы он смел возникать. Умер отец Хиёри, а тот по рассказам был не таким уж плохим человеком, пусть и наделал ошибок. И, вероятно, даже добрым был мужчиной, раз умер от того, что сердце не справилось. Все добрые люди переживают много.       Только Хиёри, пребывая в эмоциональном анабиозе, с трудом выходила из оцепенения и возвращалась в реальность, пока плела вторую косу. Не заметила, как заплела первую. Не осознавала, не верила, что выйдет в сад, а там не окажется папы, который подрезает кусты или опрыскивает цветы. Она не могла смириться с тем, что больше он ей никогда не улыбнётся той улыбкой добродушной и печальной немного. Никогда больше он не даст ей пять йен, не расскажет смешную историю из юности. Хотя бы школьные годы у него были весёлыми, тогда же попытки попасть в театр, а там и встреча с мамой, что пришла на его первое выступление и смотрела на него, не сводя глаз. Хиёри завязала косу чёрной лентой и вытерла слезу со щеки. Нет больше на свете Кодзуки Хосои, что даже проклятий не видел, а всё верил своей любимой, что они есть. Увидел своими глазами, когда любовь всей его жизни угасла. И он угас, едва прожив пару лет после смерти Изуми, его Изуми. — Ты готова? — спокойный голос вырвал из воспоминаний.       Хиёри обернулась и осознала себя посреди своей комнаты, невзрачной и пустой. Мегуми стоял, убрав руки в карманы, и чёрный пиджак ложился складками на его запястья. Она чуть улыбнулась, нервно почти, и подошла к нему, поправила съехавший галстук. Он их и в средней школе не любил, вечно оттягивал, будто те его душат. — Не по такому случаю костюм тебе носить, — тихо сказала Хиёри и смахнула невидимые пылинки с пиджака. — Эй, — Мегуми коснулся её щеки мягко. — Не хочу больше никого терять, — она прикусила губу и лбом уткнулась в его плечо.       И он охотно подставил спасительное плечо, чтобы Хиёри могла прильнуть к нему, с трудом устояв на ослабевших ногах. Любые слова, на какие был способен Мегуми, казались лишними и не могли утешить. Не все шрамы можно увидеть, оттого Мегуми как личную трагедию принял то, что Хиёри при всём своём жизнелюбии была той, кого судьба ранила и внутри, и снаружи. Всё, что им оставалось, это не давать друг другу вновь тонуть в одиночестве, какое исцелением не становится. Человеку неизбежно нужен человек.       Они шли по коридору, а из открытых окон сочилась духота и запах медленно засыпающего сада. Внутренний двор, а в нём большие камни, местами замшелые, где-то спряталась маленькая статуя Будды. На пожелтевшей траве лежали резные огненно-красные листья клёна, у противоположных стен дома простирались аккуратно подстриженные кусты, а на них, сквозь заросли, виднелись белые и ярко-розовые цветы, что будут цвести до самых заморозков. Сад цвёл всегда, когда увядали одни бутоны, распускались другие. А к зиме пробуждались камелии, чьим лепесткам не страшны снег и стужа. У отца не было сезона, когда за садом ухаживать не нужно. Он делал всё, чтобы круглый год были цветы.       «Цветочный календарь», — говорил он. И по этому календарю сегодня был последний день шестнадцатого сезона — ликориса лучистого. Его Хосоя никогда не выращивал из-за мрачных поверий, но водил Хиёри пару раз в парк в Сайтаме, где алые паучьи лилии распускалась по осени. А теперь к алтарю папы Хиёри несла букет ликориса, как символа в буддизме, где душа не умирает, а перерождается. Быть может, в следующей жизни Хосоя снова будет вместе с Изуми, если связаны они не проклятьем, а настоящей и чистой любовью, какая бывает у избранных. У избранных людей, а не магов.       По правую руку располагались комнаты, закрытые бумажными сёдзи, где тени слуг, как в театре, играли роль. Из клана Генкоку последняя на данный момент, кто унаследовал технику. Были и родственники, но те отличались слабостью и в глазах главы выглядели жалкими уличными животными, что бесполезнее безликих слуг. Хиёри с ними никогда не общалась, те жили в Токио и служили одной лишь задаче: чтобы клан Кодзуки не вымер. Она бы не удивилась, если узнала, что в одеяниях слуг на самом деле дяди или тёти Генкоку, а может и вовсе — сёстры и братья. Трёх детей в этом доме Хиёри видела несколько раз зимой, но те всегда прятались по комнатам при встрече с ней, потому что единственным важным ребёнком в клане был наследник. Даже не кровный, а чужой, украденный. Сколько бы ненависти впитали детские души, если бы их сделали участниками борьбы за главенство. Но пока у Генкоку была Хиёри, другие «ненужные» могли веселиться в беспечальном детстве. — Я уже всё сказала, не путайся у меня под ногами, — донёсся женский голос с конца коридора. — Не мешало бы тебе хоть немного уважать старших, Генкоку, — отвечал другой, старый и дрожащий. — Не из-за меня сменилась Луна. — Долго будешь жаловаться? — прошипела Генкоку. — Она не менялась сто лет, потому что вы сидели и ничего не делали, пока нас презирали и нарекали Низшими. — А сейчас нас не презирают? — вопрошала старушка. — Сейчас нас хотя бы презирают за мои действия, а не за одно существование, — раздражалась Генкоку. — Так что будь мне благодарна. Или деменция совсем ничего от мозга не оставила? — ядовито окончила она.       С букетом в руках Хиёри подошла ко входу в главную комнату, где в центре поместили алтарь с фотографией в чёрной широкой рамке. Цветами украшен, дым свечей и благовоний тянется вверх, двое слуг в традиционных одеждах сидят на коленях и молятся, опустив головы. Члена клана оплакивал бы весь дом Кодзуки, но и Хосоя умер не вчера. — Не вини меня в его смерти, я была на задании, — сказала Генкоку, но на неё даже не взглянули. — Знаю, — нехотя ответила Хиёри. — То, что умирают обычные люди, это случайность, — продолжала Генкоку. — А смерть мага — это его выбор? — Хиёри вздохнула, её губы вновь задрожали. — Прекрати. Сейчас не время. — Смирись, а не оправдывай потом собственную слабость чьей-то смертью, — холодно заметила Генкоку. — Насмехаешься надо мной на похоронах папы, — Хиёри в неверии посмотрела на приёмную мать, словно разочаровывалась в ней снова и снова. — Что ты за человек, Генкоку? — Я та, кто воспитал тебя, — спокойно ответила Генкоку. — И я хочу гордиться тем, кого вижу перед собой.       Хиёри прижала букет к груди и прошла в комнату, сдержавшись от едких слов, которые застряли в горле. И там же застряли слёзы при виде отца на фотографии. Мегуми помедлил, не зная, насколько уместно его нахождение здесь. Но и Хиёри он не мог оставить одну. Генкоку недобро прищурилась, заметив на себе взгляд Мегуми мрачный, из-под чёлки. — Почему так смотришь? — спросила она. — Хочешь сказать, что я плохая мать? — Мне не с чем сравнивать, — ответил Мегуми и едва заметно повёл плечами от выказанного раздражения. — И это не моё дело, — он продолжал смотреть ей в глаза, обжигающе даже. — Но я не могу вас уважать только из-за возраста. — В моём доме следуй моим правилам, сын Тоджи, — с нажимом прошипела Генкоку, как змея, готовая выпустить яд. — Фушигуро Мегуми, — сухо сказал он. — Это моё имя, если вы забыли.       Мегуми прошёл мимо и краем уха услышал недовольный цык. Грубить он не собирался, по той простой причине, что Генкоку спасла его тоже. Обязан жизнью такому человеку, как она. От осознания противно. Но с фотографии на Мегуми смотрел мужчина глазами голубыми, такими же, как у Хиёри, и за улыбкой его скрывались тоска и томящаяся скорбь. Хиёри стояла безмолвно, сложив ладони у груди, и прощалась. Напрасно лить слёзы и молиться, папа больше никогда не вернётся.       По саду они гуляли вдвоём, к вечеру облака разошлись с концом. В багровом зареве алела красная крыша большого дома Кодзуки, розовели лепестки белых лилий увядших почти. Мерно шуршала вода в фонтане, ветер сильный подул, встревожив листву. Хиёри коснулась пальцами лилии. — Мегуми, — тихо позвала она, — у меня больше нет дома.       Её слова поразительно откликнулись в нём тупой болью. — Ты себя так же чувствовал, когда Цумики прокляли? — спросила Хиёри. — Да, — признался он и поднёс ладонь к её руке. — Цумики тоже нравятся белые лилии. — А, правда? — удивилась Хиёри. — Я даже не знала.       Молчание повисло, а внутри пустоту пытался разорвать огонёк слабый. Ухватиться за искру и разжечь её вновь, и пускай мытарства ждут тех, кто при жизни заставлял страдать других, а не страдал сам. Но последняя вера в чудесные небеса потухла сегодня. Своими руками сделать то, чего просит душа надрывно и громко. Превозмогая снова и снова, хоть и придётся ходить по мукам, когда внутри всё болит и скручивает до рвоты. Сердце должно бунтовать. Обязано. Как бунтовало у тех, кто смел противиться судьбе, вопреки высшему замыслу или воле сильных, которая поломала не одну душу.       При свете дня и в ночи не погаснет огонь, гнев будет праведным, а страх и сомненья роскошью станут. Как мантру твердить самому себе, если слабина вновь проявиться. — Быть революции, — сказала Хиёри, сжав кулаки, — хватит с нас этого.       Мегуми положил руку на её плечо и тяжело вздохнул. Был ли техникум домом? Пристанищем для потерянных был. Итадори остался без дома, когда умер дедушка, а жизни водоворот его утянул чуть не на самое дно пучины, откуда его вытащили руки товарищей, что явились во тьме, лучась светом и теплом. Никто больше не один.       Сидели они вдвоём на закате у сёдзи раскрытых, а в доме траурное молчание, все жители по комнатам спрятались, чтобы ко сну отойти. Хиёри спать не хотела, хоть и опухшие глаза смыкались. Мегуми снял пиджак и положил рядом, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу. В жаркие дни прошлой весны они оба нарушали правила школьной формы, спасаясь от духоты в стенах кабинетов. Тогда не знали, что судьба их нитью связала. Не прогадала, как оказалось. Эффект бабочки ли? Тогда в какой момент она синим крылом взмахнула? — А ты на Окинаву ездил с классом в младшей школе? — спросила Хиёри вдруг. Видимо, воспоминания о прошлом и её настигли. — Нет, — ответил Мегуми. — Не хотели тратить деньги на это.       В том году, далёком теперь, на самом деле не хотели тратиться, потому что и денег не было, пока не пришёл Годжо. Первые издёвки появились тогда. «А родителей вы тоже купить не смогли?» — гоготал одноклассник. Подрался впервые, наверное, из-за этого. То время Мегуми плохо помнил. Зато отчётливо помнил, как думал, что они с Хиёри из разных миров. Не таких разных, как оказалось. — Вот как, — она кивнула понимающе. — Я тоже не ездила. Генкоку сказала, что там смотреть не на что. Давай слетаем когда-нибудь? Вот бы задание там дали. — Давай, — спокойно согласился Мегуми, пусть и не знал когда это «когда-нибудь» настанет. На ближайших каникулах там делать нечего, а до следующего лета ещё далеко. — И после выпуска давай… вм… — запнулась Хиёри в приливе робкой неловкости, — вместе будем? — Ничего не мешает, — кивнул Мегуми.       На деле мешало то, что жизнь мага непредсказуема, а от проклятий пощады ждать не приходится. Но сильным быть значит отвоёвывать право выбора и вместе с ним принимать всю ответственность. Как говорят: подумав, решайся — решившись, не думай. Стойкость, увы, нужно воспитывать, а не ждать испытаний, что чудесным образом должны её подарить. Истинным чудом стоит называть надежду, что в сердце каждый несёт сквозь мирские тяготы. Оно и подавно, ведь в том человеческая природа, иначе люд бы не выжил без веры в лучшее будущее. А кто считает, что в нём надежды нет, тот ошибается. Не потому что глуп, потому что сломан, а оттого глух и слеп.       В техникум Генкоку приехала глубокой ночью, когда на небосклоне россыпью светились звёзды. Луны нить тонкая, завтра новолуние. И ничего хорошего оно не сулит. Нитта при встрече с Генкоку слегка поклонилась и ушла, потирая глаза. Томоя не спал, сидел при свете свечи и рьяно писал в тетрадь, изредка моргая. В зубах сигарета зажата, директора нет на месте. Табаком пропах кабинет, окно закрыто, духота тошнотворная. Генкоку вздохнула нарочно громко и завалилась в кресло, закидывая ногу на ногу. Плащ её чёрный смялся у локтей, на лице усталость. Томоя на неё даже не посмотрел, продолжая выводить иероглифы один за другим. — Ты не можешь возвращать людей к жизни? — нарушила тишину Генкоку. — Нет, — тут же ответил Томоя, его рука замерла. — Я пытался, не смог. Природа ненавидит, когда кто-то вторгается в её замысел. Сама видишь, чем я стал. — Даже если используешь мою технику? — Генкоку откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Слишком много нюансов должно совпасть, — отмахнулся Томоя. — Уничтожать — не создавать. Уже из этого ясно, как несправедлив мир. А небесная кара лицемернее любого из людей, — говорил он равнодушно. — Кто-то умер?       Томоя покосился на неё украдкой, а затем вновь вернулся к тетради. — Отец Хиёри. — Мм, — Томоя качнул головой, — хотя бы он у неё был. Не маги, а поколение сирот. Одного Сатору холили. Так, глядишь, поживу и увижу, как небесному дитю ставят статуи в храмах да молятся, — хмыкнул он. — Это зависть? — Генкоку подняла бровь. — Не, — Томоя быстро пожал плечами, — разве что глаза его хочу.       Его слова повисли в воздухе, тишина вновь легла на кабинет да такая, что слышимо было тление сигареты и царапанье бумаги ручкой. Томоя жадно затянулся в последний раз и потушил окурок в стакане. Генкоку потёрла переносицу и подпёрла голову ладонью в перчатке, ставшей привычней собственной кожи. В пламени свечи Томоя всё писал и писал, ни на что не отвлекаясь. Один из его пальцев почти полностью окрасило трупное пятно. — Что ты пишешь? — спросила Генкоку. — Учебник для будущего Отогири, — выдохнул Томоя. — Почему от руки? — Ненавижу компьютеры, глаза болят. — А рука не болит? — Я учёный! — воскликнул Томоя, хлопнув себя по груди.       Генкоку смерила его взглядом и едва не закатила глаза. — Ты конченый, — выплюнула она, — и не пиши на старояпонском.       Томоя завис на мгновение. — Блять, — выругался он и перечеркнул несколько строчек.       Под тихие вздохи и звуки письма Генкоку задремала, что Томоя заметил не сразу. Он отложил тетрадь на диван, вытащил смятую сигарету из потрёпанной пачки и подошёл к окну, открыл. Запах ночи ворвался в кабинет, где-то внизу стрекотали насекомые, точно плакали. Зажигалка чиркнула, огонь подсветил лицо бледное. Томоя выдохнул дым, словил себя на навязчивой мысли поджечь занавеску, чтобы та вспыхнула, как селен. И синий огонь бы охватил кабинет, а следом весь техникум. Перед глазами проносились картинки прошлого, словно те высекли на сетчатке. Подобно светлым воспоминаниям о вчерашнем прошлом, которого никогда не было, о знакомых местах, которых никогда не видел. Голова гудела и раскалывалась от голосов, что жужжали, как рой ос. Томоя слабое щекотание ощутил, моргнул медленно и опустил взгляд. Сигарета дотлела и обожгла пальцы, вторая рука сжала пачку. — Убей их, — тихо сказал Отогири низким голосом. — Убью, — хрипло прошептал Томоя, вытирая кровь из носа, — позже.       Он обернулся, Генкоку спала в кресле. Дежавю.       Не смогла Хиёри вернуться в некогда свою комнату. Футоны разложили у раскрытых дверей, до рассвета смотрели на сад. Мегуми в полудрёме водил пальцами по узкой спине, пока её волосы щекотали щёку. Уснул вторым, когда его компания стала не нужна, хоть и спал поверхностно. Чужой сон сторожил неосознанно.       Мегуми просыпался один, в коридоре крадучись сновали слуги и шептались тихо-тихо, как мыши. На часах обед, а он только от оков сна освободился. И в первый миг всё казалось ненастоящим, будто вчерашнего дня никогда не случалось. На поздний завтрак его отвели, сказав, что «юная госпожа» всё прощается с погибшим. Вещи своими именами не называли, в традиционном доме сочетали и древний уклад, и современные блага. Гостевая столовая на вид обычная, телевизор плазменный висит на стене. Лицемерие здесь отличное от кланов Камо и Зенин, но всё же присутствует. Неизвестно, за что боролась Генкоку, вероятно, за лучшее будущее для своих людей. Но каждый хочет, чтобы было удобно в первую очередь ему.       По дороге в техникум Хиёри молчала, в окно чёрного авто смотрела, и Мегуми не смел её беспокоить. В том доме ей оставаться не захотелось, да и обязанности мага не ждут.       Среди непрочитанных сообщений Хиёри увидела три с незнакомого номера.

«Привет, Кодзуки. Это Широ из деревни Мицу-но-Хака, если ты меня помниш. Аймикадо дал мне твой номер. Прасти за ошибки! Не привык пользоваться телефоном! Как дела в столице? Что нового? Пишу, чтобы уведомить: Аймикадо едет в…»

      И сообщение вдруг оборвалось. Хиёри подумала, что лимит символов исчерпан, ведь снизу ждало продолжение.

«В Токио. В храм Сэнсо-дзи. Его прегласили на литургию и обучение. Если хочеш с ним увидеться, то приходи в храм! И Фушигуро тоже пусть придёт! Аймикадо очень вам благодарен и хотел бы увидеться, узнать, как вы живёте».

      И вновь лимит, а следом ещё одно СМС.

«Я приехать не смогу, обязуюсь молиться, как главный, пока Аймикадо нет. Я уже умею призывать шикигами полезных, вчера изгнал проклятие и спас женщину. Не терпится, чтобы поскорее настал апрель и я поехал учиться в Токио!»

      Хиёри даже улыбнулась уголком губ, до того её тронули невинность и дружелюбие Широ. В апреле она ведь сама станет старшей для кого-то, а потому ни в коем случае не должна опускать руки, чтобы Широ мог идти за мечтой и обрёл друзей, каких не будет пытаться убить министерство.       Вечером Хиёри всё же вышла из комнаты, просидев там весь день. Мегуми сказал, что она может увидеться с Аймикадо одна, у него всё равно задание, а Годжо дал официальные выходные Хиёри. Храм красный горел золотом, люди бродили за воротами, туристы делали фотографии. Ряд монахов в традиционных рясах и жёлтых мантиях через плечо шествовали к главному храму. Их лица скрывали соломенные касы, в воздухе витал запах ладана, колокола звенели. Хиёри закончила молиться и взглядом искала Аймикадо. — Здравствуй, Кодзуки, — поздоровались сзади. — А! — вздрогнув, она обернулась и поклонилась. — Здравствуйте. — Пройдёмся? — предложил Аймикадо, одетый подобно другим монахам.       Кодзуки кивнула и они пошли бок о бок. Храм молодой травы на горе золотого дракона пустел, часы работы подходили к концу, но Аймикадо никуда не торопился, словно время относительно, а Кодзуки может задержаться на священной территории. С монахами она никогда не общалась, хоть и те были людьми совершенно другими: добровольно отказались от страстей, чтобы стать духовными учителями. — А зачем вы в Токио приехали? — спросила Кодзуки. — Вернее, я знаю, что служба, но… — Король проклятий вернулся, в нашей деревне духи нечистые являются всё чаще, — объяснял Аймикадо бархатным и вибрирующим голосом. — В эпоху Хэйан в храмах беспрестанно молились, дабы колдуны принесли другим существам столько пользы, сколько могли. Мой долг быть здесь и помогать. Общей кровью история писана, стало быть, я неминуемо часть её. — А если его не изгнать, то что тогда? Разве Ит… — она осеклась, — сосуду Сукуны не разрешат жить, если он сможет его сдерживать? — Если мир будет, пока он по свету белому ходит, то нам незачем злодеять против него, — спокойно ответил монах, даже не смотря на неё. — Ты потеряна, дитя? Не вижу, чтобы твоя душа горела так, как в нашу первую встречу. — Мой… мой папа умер семь дней назад, — призналась Кодзуки, опустив голову. — Не сдерживай горе. Дочь — прямая кровь отца, ей и оплакивать уход человека, давшего жизнь, — говорил Аймикадо. — Оплакивай, пока слёзы не вымоют печаль с сердца. Так сможешь проститься. И так он найдёт путь.       Кодзуки затормозила, и монах, сделав шаг, обернулся к ней. — Без страданий не познать истинного счастья жизни, — напомнил Аймикадо.       Переступила она территорию храма, пройдя под воротами, и взяла телефон. А время ровно отмерило конец работы. Хиёри поразилась, как такой медлительный, на её взгляд, человек может быть настолько точным. Ехала она в метро, сжимая лямку сумки через плечо. Колёса стучат, темнота тоннеля заканчивается, впускает в ночь. Город переливается огнями, что искажаются через стекло. А что есть родной город? Киото, где она родилась? Сайтама, где она жила большую часть жизни? Или Токио, куда она переехала зимой? Отчуждённость и там, и здесь.       Сумерки легли на техникум, у двери в кабинет директора она стояла и переминалась с ноги на ногу. Отогири поднял глаза, когда она вошла, и потушил сигарету в стакане, будто стеклянную пепельницу не ему принесли. Хиёри кивнула Нитте на входе и шёпотом попросила её оставить их, чтобы поговорить с Отогири с глазу на глаз. Помощница нахмурилась строго, но вышла из кабинета, шепча что-то про осторожность, и слова её повеселили Отогири. Он лениво сгорбился и принялся расставлять фигуры на доске для игры в сёги. Они с Ниттой не закончили партию. — Я не умею играть, — сказала Хиёри, устроившись напротив. — А я не имею желания отвечать на вопросы за просто так, — Отогири пожал плечами и повернул доску «белыми» фигурами к ней. — Начинай.       Хиёри неуверенно сдвинула пешку вперёд. — А кто ваш дом сжёг? — начала спрашивать она. — Если мои эксперименты попали в руки техникума, то как думаешь? — Отогири хмыкнул и сделал ход. — Ладно, я поняла, — Хиёри почувствовала укол в груди и, насупившись, сдвинула ещё одну фигуру к центру поля. — Как вы считаете, что нужно сделать, чтобы провести революцию? — В клане Камо сейчас наследник твой брат, — рассуждал вслух Отогири, держа фигуру двумя пальцами. — В клане Зенин, если мне не изменяет память, следующим главой будет сын Наобито. Не знаю, какой из, но догадываюсь, — он поставил фигуру. — Убей всех сыновей Наобито. — Ч-Чего?! — воскликнула Хиёри. — Кто меня уважать будет после такого? — она наугад сделала ход, продолжая игру. — Необязательно всё делать своими руками, — Отогири вздохнул пренебрежительно, — ты не в пятом классе, Хиёри, чтобы такие простые истины не знать, — он сходил «серебряным генералом» и забрал её пешку. — Даже чужими руками я не хочу убивать, — серьёзно заявила Хиёри и сдвинула коня.       Отогири хмыкнул и той же фигурой забрал её коня, убирая его с поля. Хиёри что-то проворчала под нос и сложила руки на коленях. — Если ты ничем не можешь пожертвовать, то ничего не добьёшься, — спокойно сказал Отогири. — Будет проще, если кто-то из дочерей Оги займёт место главы Зенин. Расчисти им дорогу, тогда и клан Кодзуки возьмут в совет. Раньше большая тройка была большой четвёркой. Но, как видишь, Отогири больше нет. Цифра четыре удачу не приносит.       Хиёри напряглась и аккуратно подвинула пешку, растеряв всякую уверенность в своих действиях. — Есть другие варианты? — Убить сыновей Наобито — отделаться малой кровью. В иных случаях придётся убить гораздо больше людей, — Отогири со скукой переставил коня вперёд. — Злу только и нужно, чтобы добрые люди ничего не делали. — Почему вы сами так не поступите? — Хиёри делала ход, глядя ему в глаза. — Зачем мне, умирающему человеку, вмешиваться в политические игры? — Отогири поднял бровь. — Ради чего? Ради мира, в котором я не буду жить? — он забрал её слона своей пешкой.       Хиёри цыкнула и откинулась на спинку дивана, понимая, что ей уже поставили «шах» и дальше нет смысла играть. — Сдаюсь, — она подняла руки, признавая поражение. — Вы, кажется, перехотели мстить, да? У вас было ещё тридцать лет при жизни, чтобы изменить министерство. Почему передумали? — Думаешь, мне это нужно? — Отогири закинул ноги на стол, отчего фигуры подпрыгнули. — Я изучал Сецузоку, находясь в тенях Токио, и меня не заботило, что там у магов и других заклинателей.       Плыла Хиёри по коридорам, повесив нос, и думала. С крыш падали капли недавнего дождя, били по листьям, мелодию создавая. Кап. Кап-кап. Монахи говорят, чтобы счастливым быть, нужно создавать причины для счастья. А если ненастий столько, что и причин для радости становится меньше? Слёзы отчего-то не шли больше, а сердце, точно чёрными пятнами, затянула тоска тихая, как облака затянули ночное небо. Серость комнаты не могла нарушить гирлянда, Хиёри в отчаянии раздвинула шкаф, принялась искать что-то. Это не то, то не это.       С минуту Мегуми молча смотрел на Хиёри в каком-то новом платье, из-под подола выглядывали ботинки, словно не к месту вовсе. А в том, видимо, и заключалась идея. Вопросов роилось много, но Мегуми знал, что спрашивать их не нужно. И это после того, как он весь день почти не разговаривал с ней, мечась между «дать ей побыть одной» и «проверить, как она». Но вот Хиёри сама пришла к нему, значит, сейчас он ей нужен. Кофту натянул, тапки сменил на кроссовки. Нарушения стали привычными и необходимыми, а кто юным магам в самом деле запретит выходить из общежития после отбоя? За такое и отстранить не могут, разве что выговор сделают и накажут. А в осеннюю пору единственным наказанием может стать уборка листвы с дорожек. — Я к Отогири ходила, — нехотя призналась Хиёри, когда они шли по тропинке, обходя лужицы. — Одна? — спросил Мегуми неодобрительно, но и не ему указывать ей. Он это осознавал прекрасно. Люди делают, что хотят, а если запрещать, то будут делать и врать. — Угу, — Хиёри кивнула, — хотела узнать, как бы он устроил революцию. Мне его ответ не понравился, поэтому буду думать дальше. — Посоветовал клан Зенин уничтожить? — предположил Мегуми. — В какой-то степени, — она согласилась, недовольно почесала затылок и замычала, — как же сложно. А ещё Аймикадо-сан сказал, что Итадори необязательно казнить, если он Сукуну сдерживать сможет. — Это не мне надо говорить, а министерству, — вздохнул Мегуми и вынул руку из кармана.       В свете фонарей Хиёри робко взглянула на неё и потянулась ладошкой. Он переплёл пальцы, нарочно смотря в сторону. Щёки вновь румянцем вспыхнули за двоих, в груди тепло растеклось. — А почему мы раньше за ручки не держались?! — воскликнула Хиёри, сжимая его руку. — Держались же, — раздражённо бросил Мегуми.       Она рассмеялась и потянула его за собой, расплёскивая лужи. Капли грязные летели на штаны и подол, Мегуми почти пожалел о том, что надел белые кроссовки. Хиёри его руку отпустила, придержала юбку платья и с разбегу прыгнула прямо в центр лужи. Мегуми жалел, что и носки надел белые. Моргнул долго, мирясь, пока ботинки рассекали воду, и редкие листья качались на мелких волнах. — Ноги промочишь, — сказал Мегуми и сделал шаг назад, когда брызги полетели на него. — Как промочу, так и высушу! — радовалась Хиёри, подбегая к нему. — Нет, — упрямился Мегуми, выставляя руки вперёд. — Да, — затейливо продолжала она, находя упору в его плечах, — за кроссовки переживаешь? Хочешь, в химчистку потом отнесу? — Со мной понесёшь, — проворчал Мегуми.       Только Хиёри подпрыгнула, он поймал её за талию, не дав приземлиться. Она его за шею обняла невольно, повиснув, и краем глаза заметила фигуру вдали. Кто-то в чёрном костюме. — Эй, отбой был! — ругался помощник. — Ой-ой, — Хиёри растерянно посмотрела на Мегуми. — Какие предложения? — Бежать.       Он взял её за руку, и они бежали по лужам в унисон плеску воды, как в детстве, когда облака причудливых форм, фигурки из бумаги крыльями машут, за деревьями кто-то прячется и ускользает всякий раз, стоит заглянуть по ту сторону ствола. Они удирали, как нашкодившие дети, от выговора посреди ночи. Хиёри не могла не смеяться, но рот рукой прикрывала и назад оборачивалась, чтобы убедиться, что помощник их не преследует. Завтра всё равно узнают, что это были они. Не так уж много студентов, а с розовыми длинными волосами и вовсе один.       Мегуми встал у стены, по волосам провёл и посмотрел с улыбкой невесомой так, будто не понимал как и зачем в это вляпался. По уши вляпался ведь. Когда успел неясно. Не с первого же взгляда, когда на линейке в прошлый апрель встретил её глаза и улыбку неловкую. Она тогда надеялась, что её любопытство останется незамеченным, а Нова впереди всё твердила, как Цумики не похожа на брата, что стоял хмурый и раздражённый, опоздавший нарочно в тот день. И не в тот ведь момент, когда Хиёри его в первый раз отчитать попыталась. Сам не заметил, как вляпался. — Мегуми, — позвала Хиёри, вставая рядом под козырёк крыши. — Как думаешь, сколько человек прямо сейчас в Токио смеётся? — Мне всерьёз рассуждать? — Мегуми прислонился спиной к сухой стене. — Мне кажется, в Синдзюку какая-нибудь компания может выходить из бара в эту секунду и смеяться, — Хиёри взялась за подбородок. — Вероятно, на другом конце города в этот же момент происходит то же самое, — поддержал Мегуми. — Представляешь, если бы они каким-то чудом встретились? — она раскрыла рот и ударила кулаком по ладошке. — Да мир бы сломался! — На самом деле случайности не так случайны, как многие думают, — спокойно говорил Мегуми. — Ну, то есть, они и кажутся случайностями, потому что вероятность совпадений очень мала. Поэтому такие случайности часто расценивают как знак судьбы. — А если на самом деле мы живём в матрице, где всё влияет друг на друга настолько, что совпадения не случайны не с точки зрения вероятности, а с точки зрения того, что всё связано? — Хиёри покосилась на него. — Пока не доказано обратного, можно полагать, что оба варианта верны и неверны одновременно. — Ну и чушь, — она улыбнулась и покрутила пальцем в воздухе. — Научная чушь. — Вроде того, — хмыкнул Мегуми. — Но это даже забавно, — протянула Хиёри. — Если бы путешественник во времени прямо сейчас вернулся бы в прошлое и помахал рукой другому человеку, то нас с тобой могло и не быть. Представляешь, сколько всего случилось в мире, чтобы по итогу мы встретились? — Если бы я верил в чудо, то мог бы назвать нашу встречу именно так. — А говоришь не романтик, — она пихнула его в бок, хихикнув. — Ещё какой романтик. — Ни в коем случае, — качнул головой Мегуми. — С такой точки зрения всё будет казаться чудом. Ведь кто-то из наших предков мог не встретиться, а мы не родиться. — Но ты жизнь чудом не назовёшь.       Он пожал плечами и только отвёл взгляд, как она повисла на шее. Спиной её прижал к стене, упёрся предплечьем у её головы, наклонившись. Ветер ночной пробирает до дрожи, рука тёплая греет талию. Губы накрывают другие так правильно, как день сменяет ночь, и необходимо, как вода жаждущему. Мегуми в объятиях утопал, Хиёри на поцелуй отвечала. Как волна накрывает, большая и опасная, но страха перед ней нет, лишь одно желание — пропасть в ней, довериться и слиться, не зная, есть ли шанс вернуться живым. Как вниз падать, и до самой глубины.       Утром их всё же вызвали на воспитательную беседу, которых они не выслушивали с прошлого года. Ругать теперь не за драку будут, не за нарушение формы и не сорванный урок. Годжо их в кабинет вызвал, старый будто, давно не использующийся. Парт много, на них стулья перевёрнутые. Студентов столько не учится, сколько столов здесь. Мегуми молча на Хиёри посмотрел и спустил ей один из стульев, а сам сел на край парты. Годжо на этот раз задержался всего на минуту, но и провинившиеся студенты нарочно пришли позже, чтобы не ждать учителя. — Как давно комендантский час нарушаем? — весело спрашивал Годжо, озаряя пыльный кабинет. — Вам честно? — спросила Хиёри, подперев голову кулаком. — Я вас наказать обязан, — Годжо улыбнулся и убрал руки в карманы, — уборка территории или кабинетов? — Территории, — кивнула Хиёри. — Кабинетов, — одновременно с ней ответил Мегуми, а затем цыкнул, — территории. — Кабинетов, — тотчас сказала Хиёри и повернулась к нему. — Эй! Выбирай, что хочешь. — Ты выбирай, — он на неё посмотрел лениво, — мне без разницы. — Я не говорил, что вы вместе наказание отбывать будете, — Годжо, кажется, лукаво глядел на них сквозь повязку. — Вы всё равно нас для вида отчитываете, — Мегуми вздохнул. — А вы для вида сделайте виноватые лица, — учитель развёл ладонями. — Раскаиваюсь, — иронизировал Мегуми. — И я, — протянула Хиёри, подняв руку. — Тогда хочу на улице убираться. — Там грязь, — напомнил Мегуми. — И свежий воздух! — Окно открой, чем тебе не свежий воздух? — Тоже верно, — согласилась Хиёри, потерев подбородок. — Вы почему так рады, сенсей? — Потому что будете убирать этот кабинет, — ответил Годжо и похлопал в ладони, выпрямляясь, — и внутренний двор, — он показал пальцем в окно. — Мегуми, вечером задание у тебя. Чтобы с уборкой не затягивали.       Этого стоило ожидать. В кладовой со швабрами Хиёри развернулась неловко, наклонилась и, поднимаясь, ударилась затылком об полку, которой там не было. Мегуми губы вдруг сжал, а потом вздохнул — боли нет. Мог бы, разделил бы её слёзы на двоих, ведь она не дала пустоте стать ему родной. Люди уходят, а вместе с ними неизбежно их часть из других. Дома больше нет, но Хиёри смеялась здесь и сейчас, когда они с Мегуми убирались в кабинете. Она портрет прошлого директора на себе примеряла, а потом чихала от пыли на рамке. На доске рисовала, пока Мегуми ставил стулья обратно на парты. На грабли садовые опиралась и качала головой вместе с белыми кроликами.       А потом Мегуми на задание ушёл, и солнце перестало светить так же ярко, как днём. Несчастный случай. Ужасное стечение обстоятельств. Так бывают, что люди уходят. Фотография отца из молодости, найденная в кабинете Генкоку, хранилась теперь вместе с фотографией мамы. Плакать хотелось вроде, а слёзы не шли. Никто больше из студентов не знал, что случилось. Вслух, казалось, сказать невозможно. Сидела она на траве ещё зелёной, спрашивала, что ей делать теперь, и искала в небе среди облаков ответ. — Стоять, — настойчиво вытянула руку вперёд Кугисаки. — Что? — Фушигуро вопросительно посмотрел на них с Итадори. — Кодзуки что-то тихая в последнее время, — Кугисаки скрестила руки на груди, — мы о чём-то опять не знаем? — Что-то случилось? — Итадори спросил осторожно.       Фушигуро взгляд опустил, шею потёр. — У неё отец умер. — Шутишь? — голос Итадори опустился. — Я похож на того, кто шутит с таким? — раздражённо спросил Фушигуро. — За мной, — скомандовала Кугисаки, — сейчас же.       Кодзуки и голову не подняла, когда они подошли к ней, перешёптываясь. Фушигуро ситуацию в руки обстоятельств передал, рано или поздно Кугисаки обо всём бы узнала. И злость на её лице перемешалась с сожалением. — Итадори, — Кугисаки кивнула ему, уперев руки в бока.       Тот послушно зашёл за спину Кодзуки, подхватил её подмышки и заставил встать на ноги. Она очнулась резко, на них посмотрела и поняла сразу — Фушигуро рассказал. Оправдания в горле застряли, так и не вырвались. Кугисаки обняла за шею крепко. Слёзы большие и горькие наконец побежали по румяным щекам. От плача её уши Итадори поднялись и опустились, он обхватил их двоих руками. Фушигуро с секунду стоял в стороне, а потом подошёл ближе, и Кугисаки его втянула в объятия. — Ре… бята… — плакала Кодзуки, прижимаясь к Кугисаки.       Никакими словами ушедших не вернуть, но каждый понимал, каково это. Как бы жизнь их ни сложилась, никто не любит быть один. Если одиночество убежищем кажется — не нашёлся тот, чьи прикосновения будут теплее солнца, чьи глаза заменят любые ориентиры. — Хочешь чего-нибудь? — спросила Кугисаки. — Погулять, — всхлипнула Кодзуки. — Фушигуро? — Итадори отстранился и глянул на него. — Сейчас? — он нахмурился. — Если на такси в город поедем, то ещё успеем, — Кугисаки пожала плечами.       По столице они гуляли, в магазине часов смотрели, как стрелки по кругу идут, время отмеряя. Тик-так. На какой-то из витрин телевизоры стояли, крутили одну и ту же спортивную передачу, где лошадь обгоняет бегунов. Матрица разная, какой-то экран зеленее, где-то качество настолько разиться, будто очки надел. По столице они гуляли, забрели в парк аттракционов. Кататься не пришлось — Кодзуки и без того капнула мороженым на сарафан, а потом кое-как вытерлась салфетками. Папа говорил, чтобы она друзей нашла. Наверняка, смотрит сейчас и радуется за неё, когда она Кугисаки за плечи трясёт и умоляет пойти к лавке с шапками и ободками разноцветными; пайетки и стразы, глазки и бантики.       Итадори жалобно уговаривал Фушигуро покататься на американских горках, но очередь оказалась длиннее терпения Фушигуро. Бродили они по парку, пока карусель с лошадками не заворожила взгляд. Лампочки круглые зажигались, свет вверх стекал, разливался вокруг картин. Мальчишка в очереди дёрнул Итадори за штанину и попросил: — Покатайтесь со мной, а то меня одного не пускают.       Фушигуро пожал плечами и отошёл, открывая камеру на телефоне, когда Итадори с радостью исполнял роль старшего брата для незнакомого мальчика, а тот улыбался, и улыбке его двух передних зубов не хватало. В детстве кто-то сказал, что выпавшие молочные зубы надо на крышу кидать, но Фушигуро и в Одзи-сана не верил, потому что наставник слишком уж очевидно пытался перевоплотиться им. Видимо, в чудеса Фушигуро давно не верил, а потому не мог общаться с другими детьми, которым Одзи-сан каждый Новый год приносил подарки. — Где твои родители? — спросил Фушигуро, глянув на довольного мальчишку, что крепко сжимал руку Итадори.       Он огляделся и растерянно пожал плечами. — Помнишь, где их видел в последний раз? — Итадори получил отрицательный ответ и опустился на корточки, похлопал по плечам. — Залазь, сейчас найдём их.       Фушигуро придержал ладонь за спиной ребёнка, чтобы тот не упал, пока Итадори встаёт. — Охрану надо найти, — сказал Фушигуро, убирая телефон в карман. — Тебя как зовут-то? — Танака, — пролепетал мальчик, хватаясь за шею Итадори.       По парку они бродили, а все охранники будто спрятались в такой нужный момент. Кугисаки и Кодзуки к ним подошли с недоумением на лице. Никак не ожидали, что эти двое вернутся с ребёнком. — Вы же не украли его? — Кугисаки подняла бровь. — Потерялся он, — бросил Фушигуро, которого уже дважды схватили за волосы маленькой ручкой.       Услышав это, Танака хныкнул и посильнее стиснул шею Итадори. — Ой, — Кугисаки вынула из пакета ободок с медвежьими ушками и потянулась к мальчишке, — тогда вот. — У-у, какой милый, — Кодзуки переплела руки в замок у лица и заулыбалась, когда мальчик оживился от неожиданного подарка. — Не бойся, — она показала ему палец вверх, — мама с папой тебя ищут, а мы им поможем найти тебя. — Вон охрана, кстати, — Итадори показал пальцем на двух мужчин в форме, стоявших у фонаря.       У фонтана Итадори качал Танаку на плечах, пока по рации передавали местонахождение потерянного ребёнка. На глазах охранника они вручили потеряшку родителям, а те слёзно благодарили всех и кланялись. Уходя, Танака им ручонкой махал и попутно рассказывал маме, как провёл время, когда ускользнул из-под родительского надзора. Отец ему сползший ободок поправил и на прощание кивнул студентам. Тоска лёгкая отчего-то в сердце отразилась, радостью сменилась — хоть у кого-то семья полная. Для этого они магами стали, не герои и с целями эгоистичными, но если кто-то вернулся домой благодаря им, они полное право имеют звать себя — героями.       В одну кабину на колесе обозрения они уместились; в стекле бликовали огни, медленно город опускался под ними. На фоне неба ночного и с высоты птичьего полёта столица горела, далёкая и близкая одновременно. Окно запотело у губ Кодзуки, которая глаз не могла отвести всю поездку. — Что, если бы сейчас все проклятия вдруг исчезли? — спросила Кодзуки, когда они шли к выходу из парка. — Мы стали бы обычными школьниками, — Кугисаки пожала плечами, закидывая свободные от пакетов руки за голову. — Я бы на пару кастингов точно сходила. — Думаешь, тебя бы взяли? — глупо спросил Итадори и с чмоком облизал сладкие от мороженого губы. — Попытка не пытка, — невозмутимо ответила Кугисаки. — Ты бы тренером стал? — Звучит, как идея, — согласился Итадори и откусил рожок, — но я учить не умею. — А ты? — Кодзуки глянула на Фушигуро. — Или инженер, или полицейский, — предположила Кугисаки. — Следователь. — Ой, да, — Кодзуки прищурилась, — он одним взглядом пытать людей может. — Преувеличиваете, — раздражённо вздохнул Фушигуро. — А сама? — Режиссёр! — воскликнула Кодзуки и вышла вперёд, поворачиваясь к ним лицом. Она пальцы в рамочку сложила и навела на них. — Или художник. Может быть, сценарист. — Я бы тогда декоратором хотел быть! — Итадори поднял руку.       В то же время Масамичи сидел за столом и не понимал, как его кабинет, пропахший «страйком», стал спальней Томои, которую он почти не покидает. Полно же комнат, а выходить на улицу, чтобы покурить ему никто не запрещает. Видать, за столько лет привык сидеть с сигаретой в зубах за работой, что трезво не мыслил без табака. Но сейчас, что удивительно, Томоя царапал пером и тушью на бумаге круги и даже к пачке не тянулся. Сатору им компанию составил вскоре, завалился на кресло и кивнул Масамичи, что писал отчёты о ситуации, в которую посвящать студентов пока не стоит. — В магии тебя не ограничивали, но мне докладывают, что ты даже не пытаешься, — начал Сатору. — Почему так спокоен? — Условно спокоен, я бы выразился, — поправил его Томоя и смял листок, шипя от злости. — Не припомню, чтобы ты параноиком был, — он выкинул неудачный рисунок куда-то на пол и вновь взялся за перо. — Интересно, что у тебя в голове, — Сатору повязку большим пальцем подцепил и посмотрел на него голубым глазом. — Поверь, мне самому интересно, — Томоя хмыкнул, глянув на него сквозь чёлку. — Повторюсь, можешь вторгнуться и посмотреть, даю согласие. У нас всё по любви должно быть, да, Сатору? — Безусловно, — он широко улыбнулся и опустил маску. — Ты вечно пропадаешь или сам ко мне не заходишь? — спросил Томоя. — А ты меня на чай ждёшь? — Сатору развалился в кресле и сложил руки на груди. — Как видишь… — Томоя взглядом окинул стол и не нашёл там вторую кружку, — нет.       В тишине тяжёлый вздох Масамичи пронёсся по кабинету. — Как думаете, какая часть человека самая вкусная? — спросил Томоя и черкнул прямую линию через круг. — Понятное дело, что человеческое мясо с бутылкой вина и чашкой риса будет хорошим ужином в любом случае, хотя волокна в зубах застревают, поэтому я бы предпочёл сашими. — Грудь? — решил поддержать разговор Сатору. — Если женская, то слишком жирная, — ответил Томоя, — кстати, член слишком твёрдый. — Ты людей ел? — хмыкнул Сатору. — Я вегетарианец, — Томоя пожал плечами. — Добровольно сознался, что продавал человеческие органы? — Масамичи покачал головой. — Тебе статей мало? — Не продавал я их, мне денег и без этого хватало, — Томоя отвлечённо почесал голову тупым кончиком пера, — случайно на каннибалов вышел, когда новых подопытных искал. Но знакомство интересное, самому ничего пробовать не пришлось. — А ты хотел? — повязка Сатору приподнялась вместе с бровью. — Я на человека с отклонениями похож? — спросил Томоя, макая перо в чернильницу. — Молчите, потому что понимаете, как херово иметь привязанности? — он ухмыльнулся и вывел последний символ на рисунке.       В пригороде они шли к подножию лестницы в техникум. Итадори привычно нёс пакеты на плечах и в руках один бумажный с продуктами из конбини, и троица плелась за ним, нагулявшись настолько, что каждая ступенька ощутимо вытягивала из них последние силы. В комнате Хиёри стояла напротив доски и покачивалась взад-вперёд, держа руки за спиной. — Норитоши звонила? — спросил Мегуми, расставляя книги на её столе и наводя порядок. — Нет, — Хиёри мотнула головой, — не нравится мне людей в неловкое положение ставить. — Он твой брат, — напомнил Мегуми, ставя ручку в стаканчик, — думаешь, ему не нужно знать? — Нужно, — она беспокойно переплела указательные пальцы за спиной, — неудобно мне. Не хочу, чтобы меня кто-то жалел. — Есть разница между жалостью и сочувствием, — заметил Мегуми и встал рядом с ней.       Хиёри промычала что-то невнятное и качнулась к нему, закрывая глаза утомлённые. Его пальцы в волосы зарывались нежно, вторая рука обнимала, закрывая и защищая будто. — Если мир рухнет, будешь со мной? — Если мир рухнет, я тем более буду с тобой.       Хиёри обронила тихий смешок и мягко пихнула его в бок. — Ладно, иди спать, день долгий был, — она подняла на него взгляд. — Попробую Норитоши позвонить.       Мегуми наклонился нарочно, Хиёри его в щёку поцеловала и начала выталкивать в коридор, а тот заупрямился снова, обмяк на её руках. Она спиной к его спине прижалась, упёрлась ногами в пол. — Мегуми! — возмущалась Хиёри. — Всё, давай, спокойной ночи. Завтра удивимся, — быстро прощалась она. — Уснёшь не утром? — спросил он, берясь за ручку двери и выпрямляясь. — Нет, то есть… да, — она выдохнула и выключила свет, оставляя только гирлянду. — Мне надо возвращаться к режиму, завтра последний выходной. — Тогда спокойной ночи, — Мегуми кивнул и вышел из комнаты.       Кровать жалобно скрипнула, Хиёри заправила прядь за ухо и взяла телефон, листая контакты.       «Папа умер», — написала она, прикусив большой палец.       «Хочешь поговорить об этом?» — вскоре отправил Норитоши.       «Не знаю».       Спустя пару минут телефон приятно завибрировал в руках, Хиёри растерялась от неожиданности, помедлила в сомнениях и всё же ответила на звонок: — Как дела? — Лучше ты расскажи, как у тебя. — Наверное, я в порядке, — прошептала Хиёри и замолчала, кусая губы. — Хочу снова из лука пострелять с тобой, весело было. — Приезжай на зимних каникулах, — пригласил Норитоши, — можете вместе с Фушигуро. — Не будете пытаться изгнать друг друга? — Мы только на обмене по разные стороны, — он тихо хмыкнул, — цель у всех магов одна. — Жалко в Киото снега не бывает, — Хиёри потянулась и поставила подбородок на кулачок. — Я бы снеговиков хотела полепить. Скорей бы январь, а там и апрель, — мечтала она. — Не торопи время, — спокойно говорил Норитоши, — потом захочешь вернуть прошлое. — Ни за что, — она улыбнулась, — я будущего не боюсь. Оно всегда лучше, чем прошлое.       Утром Кодзуки встала пораньше, включила музыку потише, чтобы случайно не разбудить Кугисаки, но та не спала. У зеркала они крутились и дурачились, напевая в расчёски японскую попсу прошлых лет, какую слушали ещё их родители и бабушки в молодости. И в караоке снова захотелось, даже если Итадори выступит набис перед персоналом, что не сможет сдержать смех. Кодзуки как-то даже представляла, что в обычной старшей школе они бы на самом деле создали группу, а потом выступили на фестивале и забрали первое место. Она бы вызвалась играть на барабанах и подпевать Итадори — главному вокалисту с соло-гитарой. Фушигуро бы подошёл бас, а Кугисаки могла отвечать за клавишные или ритм-гитару. Им точно не хватало кружков в техникуме. Но для тех нужны студенты. — Я вчера всё же добилась ответа от бабушки, — невзначай сказала Кугисаки. — Чего?! — Кодзуки тут же убавила музыку и округлила глаза. — А она что? — Скучает тоже, — Кугисаки кивнула и принялась расчёсывать волосы, — но, кажется, окончательно приняла моё решение остаться в Токио. — Желает тебе лучшего, — Кодзуки положила руку ей на плечо, — она гордится, что у тебя уже предпервый ранг? — Гордится и опасается, — Кугисаки усмехнулась, — я раньше задыхалась от её опеки, а теперь… — она посмотрела в глаза Кодзуки, а потом отвела взгляд и вздохнула. — В общем, не такая из неё плохая опекунша. — А где твои родители, кстати? — Кодзуки спросила тихо, боясь задеть слишком личную тему. — Не будем об этом, — Кугисаки отмахнулась и отвернулась к шкафу, — хочешь со мной на задание? — Спрашиваешь, — Кодзуки опёрлась ладонью на стол, — но нам, чтобы ранг поднять, нужно одним ходить на задания. — А мы никому не скажем, — лукаво бросила Кугисаки, — потом в один магазинчик зайдём, я узнала, что у того уличного дизайнера новая коллекция. — О, да ну? — Кодзуки подняла брови. — У него не одежда, а произведения искусства.       После изгнания проклятия и обеда в раменной они ходили по улицам в поисках магазина. Кугисаки рассказала, что нашла его страничку в интернете, но никогда не была в этой стороне. Кодзуки когда-то давно гуляла здесь с Новой, да только острая нехватка ориентации в пространстве подвела что тогда, что сейчас. Цумики по навигатору в телефоне справлялась, а её подруги ему не доверяли, короткий путь искали и находили самый длинный. Кугисаки разрывалась между выбором жилеток, а Кодзуки высматривала новые серьги и слушала о Саори. Та, наверное, занималась сейчас чем-нибудь не менее интересным.       У станции они встречали Итадори и Фушигуро, освободившихся после тренировки. Две головы — хорошо, а четверо — веселее. У кафе они сидели за столиком уличным, лёгкий ветер игрался с юбочкой зонта. Погода хорошая, а все, кроме Итадори, заказали горячие напитки. — Хэллоуин же скоро, — вспомнила Кодзуки, пытаясь поставить монетку ребром и покрутить, — вы бы какой костюм выбрали? — Ведьмочка? — Кугисаки качала ногой, закинутой на другую ногу. — М-м, банально. Даже не знаю, слишком много вариантов. — Страшно стильный и пугающе красивый, — Кодзуки щёлкнула пальцами. — Фушигуро, тебе бы какого-нибудь вампира закосплеить. Или психопата-заключённого, — она хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Или оборотня, — поддержала Кугисаки, — а Итадори подошёл бы клоун. Или ростовой костюм куска пиццы. — Хотдога! — воскликнула Кодзуки, на что Фушигуро вздохнул. — Это смешно, а не страшно, — пробурчал Итадори, забрал у неё монетку и раскрутил. — Я бы ещё самурая выбрал. — У самурая нет цели, есть только путь? — Кугисаки подняла бровь. — Самураи — это грустно, — расстроилась Кодзуки и отпила какао с зефирками, — как говорил этот… Ямамото Цунэмото. Если каждый день готовить себя к смерти и жить так, словно твоё тело уже умерло, то будешь настоящим самураем. — Они были воинами, которые должны быть готовы отдать свою жизнь в любой момент, так что это нормально, — сказал Фушигуро, подпирая голову ладонью. — При этом любая неудача для них невозможна, а жизнь безупречна. — Лучше уж охотники за приведениями, — Кодзуки махнула рукой, — это же прям мы! Так и вижу, как в костюмах выходим под заглавную тему… — она намурлыкивала заставку известной киноленты. Голос её звучал всё тише и тише. Никто, кроме Итадори, её воодушевления не разделял. — Хорошо, что мы всё равно не собирались наряжаться, — Кугисаки отвела взгляд. — Согласен, — отозвался Фушигуро. — Но, если бы я стал графом Дракунесско, я бы укусил тебя первой, — Итадори хихикнул и поднял указательные пальцы. — Дракунесско? — переспросила Кугисаки. — Укусил? — Фушигуро нахмурился. — Невозможная любовь между человеком и вампиром! — Кодзуки положила ладонь на лоб и театрально ахнула. — А вообще, ни капли не романтично, — она переменилась в лице, — отказываюсь. Я бы не стала страдать из-за какого-то мужика, который живёт веками и пьёт кровь невинных людей. — Откуда ты знаешь, что невинных? — спросил Фушигуро. — Тогда оборотень? — Итадори потёр подбородок. — Нет, у них с агрессией проблемы, — поморщила нос Кугисаки, — и они в прямом смысле животные. — О, ты тоже тот фильм смотрела? — удивилась Кодзуки. — Вы серьёзно? — раздражался Фушигуро. — Вампир не может всерьёз влюбиться, они любят только себя, а оборотню проще найти кого-то из своего вида. — Ты-то откуда это знаешь? — Кугисаки с трудом сдержала смешок, пока Итадори и Кодзуки сыпались и хлопали по столу. — Я то же самое смотрел, — он отвернулся.       Вечером в караоке Итадори перестарался, голос сорвал и по дороге в техникум сипел, Кодзуки и Кугисаки его передразнивали, мол, на старика похож. В общей гостиной они коллективным разумом решали, как вернуть голос в срочном порядке. Фушигуро невсерьёз бросил, что нужно поесть жгучего перца по наставлению из интернета. Раз пальцы Сукуны ест, так и от острого перца ему ничего не будет. Разве что посидит в туалете дольше обычного. Кодзуки идеей загорелась, а Итадори мирился с участью, но Кугисаки и Фушигуро прервали их — завтра всё равно связки в порядок придут, лишние страдания ни к чему.       Хэллоуин же скоро.