Его брат, мотоцикл и возлюбленный мальчик

      Утренний лёгкий туман золотой пыльцой витал над зелёными колосьями. Тоненькими лентами лесополоса ограждала дорогу с двух сторон. За ними же стелились клетки полей. Они виделись средь стволов тополей и осин; виделись вальяжные волны, нагоняемые лёгким ветерком. Далеко на обочине, вдоль дороги, лежало поваленное дерево, на треть укрытое тенью. Ещё свежие ветви упавшей ольхи были увенчаны листьями и бурыми серёжками. Мирно покачивающиеся, поддавшись движению прохладного воздуха, они даже не подозревали, что вскоре засохнут.              Сидел на поваленном дереве сухопарый, высокий мальчишка лет двадцати, сидел в одной влажной, светлой футболке, несмотря на утреннюю зябкость. Рядом лежала мокрая мотоциклетная куртка и защита, за бревном валялся шлем с треснувшим забралом. Шмыгнув носом, юноша вытащил из щели между пластмассовыми накладками тину и песок. В этой же тине были его волосы, крашенные в синий, да и чуть угловатому лицу тёмно-зелёные разводы придавали не то нежности, не то сердитой печали. Наморщив нос, альфа болезненно вытянул длинные ноги, пальцами потирая место ушиба.              Может, он и снял бы штаны, чтобы рассмотреть место ушиба, да потом точно бы не заставил себя натянуть мокрый кусок кожзама обратно, потому оставалось мириться с лёгкой болью и неведеньем, хотя юноша и предполагал, что это лишь ссадина и синяк, коих сейчас полно на его теле. Рядом, почти в ногах, лежал раскрытый рюкзак, на котором были разложены пострадавшие от воды вещи, жалко сохнущие под утренним солнцем. Так же жалко пытался обсохнуть и их хозяин.              Он снова попытался оттереть лицо от тины, но никаких существенных изменений не почувствовал. Только вновь задел ухо, где раньше красовалась серьга, которую альфа благополучно потерял. Нащупав за мочкой кусочек тины с песком, намертво приклеившийся там, парень поморщился и соскрёб его. Хотел бы он знать, куда не попала речная грязь. Вздохнув, юноша растерянно опустил глаза, не зная, что делать, куда идти и сколько, да и особого смысла он в этом не видел.              Уловив периферическим зрением движение тени в нескольких метрах от себя, альфа сразу поднял голову. Его взгляду предстал среднего роста мужчина лет, может, тридцати, не больше. Крепенько сложённый, он стоял на краю дороги, оценивающе оглядывая не паренька перед ним, а поваленное дерево. Юноше незнакомец сразу показался заядлым путешественником, даже неудачливым автостопщиком, не то из-за помятого походного рюкзака, не то из-за неопрятного вида самого́ улыбчивого мужчины и его густенькой щетины.              В курчавых русых волосах, остриженных неумелой рукой и немного отросших, что чёлка лезла в глаза, а пряди некрасиво прикрывали угловатые уши, был всякий лесной мусор: трава, листья и даже мелкие палочки. Шарф на шее странника был старенький, серый и с кисточками, раскиданными по всему периметру. В нём тоже было место редким листочкам.       — Позволишь разделить с тобой это замечательное дерево? — спросил незнакомец.       Парень пожал плечами и кивнул на бревно. Он собрался уже отвернуться и со спокойной тоской предаться своим мыслям, но ощутил на себе взгляд серых, ласкучих глаз. Теперь мужчина, неспешно подходя ближе, с интересом рассматривал и своего невольного соседа.       — И где же у такого замечательного мотоциклиста его мотоцикл?       — В реке. — Юноша вздохнул и отвернулся, снова потирая колено.       Упавшая ольха чуть вздрогнула, когда на неё присел второй человек. Однако молчание, способствующее размышлениям, долго не продлилось. Уже через пару минут альфа услышал громкое покашливание и обернулся на него.       — Знаешь, замечательный мотоциклист, мне кажется, что у тебя над коленом шишка вскочила, — сказал странник, показывая в сторону жалкого колена пальцем. — Ударился?       — Да.       Парень снова отвернулся, подпирая подбородок кулаком и шумно вздыхая. Его начинал откровенно раздражать незнакомец и его глупые вопросы. Даже отсутствие запаха у мужчины тоже немного выводило из себя, и уже очень скоро замечательный мотоциклист уловил свою верхнюю ноту — насыщенный тон красного вина.       — Замечательный мотоциклист, — позвал мужчина.       Теряя всякое терпение, мокрый, жалкий, злющий альфа обернулся к нему, но ткнулся носом в протянутую мазь от ушибов. Непроизвольно дёрнув бледной губой, юноша взял на треть пустой тюбик.       — Зовите меня Вильямом, — бросил он.       Однако, взглянув на свои мокрые, узкие штаны, парень буквально заскрипел зубами. Как не было возможности закатать штанину, так не было желания раздеваться. Глухо зарычав, замечательный мотоциклист протянул незнакомцу обратно его мазь. Не желая выслушивать удивлённые ахи и вздохи, Вильям подобрал колени поближе к себе и отвернулся. Он уже не мог дождаться, когда несчастный автостопщик перестанет шуршать чем-то в своём рюкзаке, отдохнёт и пойдёт дальше.       — Вильям, — ожидаемо позвал тот.       Юноша молчал, смотря в сторону, на покачивающуюся серёжку ольхи.       — Вильям?       Вновь в ответ молчание.       — Замечательный мотоциклист.       — Да что от меня надо?! — не выдержал Вильям и даже вскочил. — Хватит задавать мне дурацкие вопросы!       — Потерпи меня всего двадцать минут и будешь снова наслаждаться единением с тиной и песком, — сказал незнакомец.       Альфа закатил глаза, но присел на бревно, не то смерившись со своим положением, не то надеясь, что странник быстро исчерпает своё любопытство. Уходить он не хотел, не зная, куда идти, да и не желая этого.       — Так скажи, Вильям, как же твой мотоцикл оказался в реке?       Парень едва сдержался, чтобы снова не закатить глаза. Раздражение не проходило. Прокашлявшись, он скептически взглянул на незнакомца. Казалось бы, действительно, ответ был буквально написан тиной и грязью на теле и одежде мотоциклиста, на его испачканной куртке и защите, на лопнувшем забрале шлема, но мужчина всё равно задал этот вопрос.       — Этой ночью я вылетел с моста в реку. Мотоцикл утонул, — вздохнул Вильям.       Он вздохнул, вспоминая, как ехал по ночной дороге, в кромешной беззвёздной темноте, как в лицо кинулась птица и юноша рефлекторно свернул в сторону, вылетев через невысокий, старый отбойник. Ночная река была такая спокойная. Кажется, из-за удара альфа не сразу понял, что в воде, что мотоцикл, который он крепко держит, быстро тонет. Почему-то тело не хотело его отпускать. Даже часть сознания, кажется, не хотела этого.       Вода была холодной.       Вильям совсем не помнил, как выпустил байк, как выбрался на берег. Он только ощущал горячий воздух, коснувшийся лица, когда шлем был снят, ощущал боль в ногах, особенно в колене, пока шёл к поваленному дереву. До него было недалеко, наверное, хотя пыль дороги прочно въелась в кроссовки.       Однако воспоминания вскоре схлынули. Понимая, с какой расслабленной, не то скептической, не то глупой улыбкой мужчина смотрит на грязного, жалкого мальчишку с синими волосами, Вильям вновь дёрнул губой.       — Что смешного? Забавно выгляжу?       — Нет, Вильям.       — Нет? Да ты ржёшь надо мной, чёртов автостопщик!       — Я предпочитаю называть себя пилигримом. — Незнакомец развёл руками и совершенно добродушно посмотрел в глаза юноши. — Какие вы, замечательные мотоциклисты, горячие парни всегда. Покричать любите.       Непонятные, внезапные перемены настроения этого странного человека лишали альфу последнего равновесия. Нота красного вина вновь прорезалась, разлилась средь запаха поля и ольхи, но постепенно растворилась в летней, цветастой траве. Вильям вновь вытянул ноги, смотря на опухшее место чуть выше колена. Слабая боль не проходила, хотя не было ни пореза, ни признаков перелома.       Смотря на дорогу, на нежный туман, не покидающий её, парень тяжело вздохнул. На мгновение в сознании прорезалось острое желание уйти, но юноша отказался от него.       — Ты дальше идти собираешься? — спросил он, взглянув на мужчину.       — Посижу, отдохну и пойду, Вильям, — ответил тот и вытащил из рюкзака металлическую фляжку.       Она поблёскивала под мягким светом солнца, и в ней что-то глухо булькало. Незнакомец с усилием открутил крышку и приложился к горлышку, делая несколько смачных глотков. После этого, недолго думая, странник протянул флягу юноше.       — На вот, расслабься.       Вильям, понимая, что спорить бесполезно, принял предложенное и, подозрительно понюхав, отпил немного. Ягодная настойка пробрала до костей и заставила встряхнуться. Приложившись к согревающему напитку ещё раз, парень глухо дёрнул плечом, и фляжка вернулась к хозяину.       — Странный ты мужик, — сказал он. — С чего такая доброта к парню, которого видишь в первый раз?       — Этот парень сидит посреди пустынной дороги рано утром с мотоциклетными штучками, но без мотоцикла, мокрый, грязный и даже не пытается уйти. Крайне несчастный, странный мальчик.       — Я смотрю, у тебя всё хорошо с причинно-следственными связями, когда тебе это надо, — фыркнул Вильям, складывая руки на коленях. — Если думаешь, что сможешь меня обокрасть, когда я отвлекусь, то ошибаешься. У меня просто нечего спереть. Все мои вещи испорчены. Телефон промок — и сдох.       Мужчина покачал головой и медленно указал пальцем на порванную цепочку, выпачканную в тине и лежащую на раскрытом рюкзаке.       — А если я хочу взять эту ценную штучку?       — Она не серебряная.       Вильям вздохнул, поднял её и кое-как почистил от тины.       — Жалко её. Брат подарил, — сказал он и протянул незнакомцу.       Тот неожиданно отказался и приложился к фляжке. Альфа же опустил украшение обратно на рюкзак и устало прикрыл глаза.       — Он меня убьёт, — пробормотал парень и усмехнулся, сцепляя пальцы в замок.       — Из-за цепочки-то?       — Из-за мотоцикла. Это был его мотоцикл. Сколько я его упрашивал, чтобы дал покататься… никогда не давал, только булки насовывал, а мотоцикла не давал. Будто знал, что ничего хорошего со мной не случится. И вот: я совсем один, непонятно где и у меня даже нет телефона, чтобы позвонить. А знаешь, мужик, с чего он мотоцикл мне дал? Я к парню своему поехать решил, сюрприз сделать. Сделал! Только не ему, а себе, — сказал Вильям, рассеянно поёжившись.       — Ты не переживай. Покричит твой брат на тебя, а потом перестанет. Главное, что сам жив остался, а мотоцикл… это дело наживное.       — Сэм сделает из меня пернатый пирожок. Он столько копил…       Альфа загрёб волосы назад, вычёсывая из них тину пальцам.       — Мне стыдно к нему возвращаться, — пробормотал он и протянул руку к мужчине, почти сразу ощущая в ладони металлический бочок фляжки. — А ты что забыл здесь?       — Шёл себе, шёл, с полудня попутку поймать не мог, нет машин! Один мотоциклист, да и то — сбил, но так, слабенько, я только испугался и ему помял что-то немного, а парень давай орать. Хорошо уехал всё-таки. Я потом в кусте уснул да дальше пошёл, — сказал незнакомец. — Меня, кстати, Робом звать.       Вильям не сдержал усмешки и несколько раз кивнул.       — Чувствую, что я тоже буду ночевать в кусте, — сказал он. — Как там, кстати?       — Хорошо ночуется. — Роб засмеялся, наклонился к рюкзаку, вновь ища в нём что-то.       — Я в клумбе спал однажды. — Альфа пожал плечами. — Бухие были с пацанами страшно. Бороться начали. Я в клумбу упал и отрубился, так эти придурки меня оставили, а наутро дворник разбудил. Я потом полдня пах геранью. Глупо. У меня в целом жизнь глупая такая. Папа мной всегда недоволен, ругал меня, мог по заднице дать… потом злился, булки пёк. Хорошие булки…       Вильям снова приложился к фляжке и сплюнул, потому что немного тины с уголка губ попало в рот. Отёршись запястьем, альфа сделал ещё глоток настойки. Утренний туман никак не рассеивался, позволяя сознанию обманываться, пока глаза видят изумрудный океан средь деревьев на другой стороне дороги.       — Был… был недоволен, — сам себя поправил юноша. — Отчим мой, мудак, постарался. Брату пришлось работать пойти тогда, потому что я был мелкий ущербик.       — Любил ты папу-то?       — Снова дурацкие вопросы задаёшь, мужик.       Альфа покачал головой:       — Вот сам скажи, любил своего папку?       — Не знаю я его. Может, жив сейчас, может — нет. Не знал я своей семьи и сейчас её не имею. Вот она моя жизнь — путешествие.       Вытащив из рюкзака пакет, мужчина открыл его и достал жирную-жирную плюшку. Вильям не стал отказываться, хотя тина с пальцев немного попадала на лоснящийся бочок булочки. Жуя, он подпёр щёку кулаком, слушая, как Роб снова шуршит, бубнит что-то про откушенный кусок пакета.       — Брат у меня классные булки печёт. Придурок. Вокруг столько всего, а он булки печёт, — пробубнил альфа.       — Омега у тебя брат, что ли?       — Не, альфа… как и я. Да какой, красавчик тот ещё, но, прикинь, приводит омегу в дом, булки ему показывает и хвастается, что сам пёк. Омега на него смотрит, и по лицу видно, что движ в штанах окончился на словах «сам пёк». Я просто стою за стенкой и ржу в себя.       Вильям покачал головой.       — И меня пытался научить, только руки у меня из задницы и на хрен мне булки не нужны, — сказал юноша.       — Любишь ты своего брата, вместе с его булками. И он тебя любит, и булки те — для тебя. Не переживай так из-за этого мотоцикла. Ребёнок ты ещё…       — Я-то ребёнок?!       — Не перебивай. Ты ему ещё купишь этот мотоцикл, а если сам умрёшь, то ни мотоцикла, ни тебя не будет, некому ему будет булки печь. — Роб махнул рукой, держа в ней использованную салфетку. — Я вот брата не имею, хотя в детстве очень хотел. И, Вильям, жизнь у меня тоже глупая была. Вырос кое-как, по домам дядек своих переходя, потом как-то собрался… работу нашёл, свой дом… да и не прижился там. Не держится душа в пустом доме, а мир он полон душ… вот я и держусь здесь, за него, за поля эти, за речку дурную.       Мужчина провёл по волосам рукой, листик вытащил и откинул в сторону, а того подхватил ветерок лёгкий и понёс к дороге, где уронил в туман и не смог уже поднять. Наблюдая за его медленным планированием, Вильям тихо вздохнул.       — Скажи, а правда любишь парня своего?       — Люблю, — без раздумий сказал альфа. — Хороший он, ласковый. Мы на заброшенном треке познакомились. Сказал, что замуж за меня выйдет.       Засмеявшись, Вильям обнял себя одной рукой, с нежностью предаваясь воспоминаниям о своём, кажется, потенциальном муже.       — Так что ты тут штаны свои просиживаешь, замечательный мотоциклист? Поднимайся да иди к ним.       — Да куда идти?! — фыркнул альфа.       — На дорогу иди, глупый, — велел Роб и махнул рукой в её сторону. — На дорогу. Глядишь, и машина появится какая-нибудь, подберёт тебя. Мобильник тебе там дадут, помогут.       Закатив глаза, альфа поднялся, поморщился от лёгкой боли в колене и будто назло мужчине вышел на асфальт. Смотря на него, на добродушное, улыбчивое лицо, юноша сам вдруг заулыбался, да так искренне, что от этого стало неловко. А разрезал нависшую тишину шум мотора. Вильям повернулся на звук и невольно приоткрыл рот: к нему приближалась машина. Вытянув руку, парень с детской радостью взглянул на мужчину.       — Вставай, может, нас подвезут сейчас! И вещи мои дай.       — Не подвезут, глупый. И не нужны тебе эти вещи, — улыбнулся странник. — Брату привет передай.       Альфа приоткрыл рот, но почему-то не смог сдвинуться с места. Он стоял, вытянув руку, а тело его не двигалось. Оно пришло в движение лишь тогда, когда рядом остановилась машина, но только для того, чтобы парень открыл дверь и сел в неё.       — Удачи, замечательный мотоциклист! — крикнул Роб, и звук растворился за закрытой дверью.       Вильям глупо смотрел, как удаляется прочь от места, где просидел несколько часов, безуспешно счищая тину и грязь, где так недолго побыл со странным, непонятным человеком, с улыбчивым странником. Ненадолго прикрыв глаза, альфа открыл их с непомерной тяжестью. Всё тело болело, а пред взором был лишь чёрный, беззвёздный небосвод, был чей-то силуэт в рыжей рабочей куртке, гудел за пеленой заведённый трактор, и что-то громко кричали матюкливые мужики.       — Живой! — различил Вильям. — Жив придурок, дышит!       В груди что-то адски болело, а от кашля и песка першило в горле. Было очень холодно, а вся одежда мёртвым грузом приковала тело к речному берегу. Заворочав головой, альфа приподнялся на локтях, неосознанно обводя взглядом всё, что смог охватить. Однако сил было так мало, что Вильям лёг обратно. Беззвёздное небо лучилось зарождающимся рассветом. На мосту, отчётливо видевшемся в свете фар трактора, стоял Роб.       Свет проходил сквозь мужчину, подсвечивая пылинки и пыльцу внутри его полупрозрачного тела. Странник улыбался, смотря на замечательного мотоциклиста, и в его ласкучих, добрых глазах читалось очень печальное спокойствие. Он смотрел, как тракторист активно пытался разговаривать с Вильямом, хотя тот его совсем не слушал. Он смотрел, как приехала скорая и забрала глупого мальчишку. Тогда уехал и трактор. Усталый путник исчез в темноте.       Вильям запомнил его, запомнил весь их неупорядоченный, немного несуразный разговор. Реплики мужчины всплывали в голове всякий раз, когда юноша злился на брата и на его ванильные булки, и тогда сразу приходило успокоение, а к губам подступала странная, растерянная улыбка.       Теплились в термопакете, в рюкзаке эти самые булочки за спиной замечательного мотоциклиста, когда он вновь в безлунной темноте ехал по одинокой дороге средь полей на новом байке. Остановившись на подъезде к мосту, Вильям поставил мотоцикл на подножку на обочине. Сняв шлем и положив его на сиденье, парень прошёл к мосту, надеясь в свете фар увидеть полупрозрачного, неосязаемого человека, у самого сердца которого витает золотая пыльца.              Однако странника не было. Вильям прошёл к перилам и сложил на них руки, смотря в копошащуюся, движущуюся чёрную спину реки. Казалось, что на её дне лежит серьга в виде пёрышка, потерянная в ту злополучную ночь, но, конечно, это была иллюзия. Нерешительно переступив с ноги на ногу, альфа снял рюкзак с плеч и открыл, смотря на фольгированный термопакет.              — Эй, Роб, — неуверенно позвал юноша.       От волнения скопилась слюна, и Вильям шумно сглотнул. Он не чувствовал себя глупо или несуразно, нет. Он и не верил в то, что по его зову появится улыбчивый, с ласкучими, добрыми глазами… призрак? Этого Вильям тоже не знал. Утёршись запястьем, альфа восстановил сбившееся дыхание и открыл пакет. Воздух сразу расцвёл тоном ванили, белого вермута и красного вина. Вытащив кругленькую, аккуратную булочку, юноша печально посмотрел на неё.       — Эй, Роб, — повторил он и тихо усмехнулся, — знаю, ты не слышишь меня. Я ведь… хах, я ведь не умираю и не принёс ягодной настойки. Такой, как тогда. Вот. Чёрт, какой же я идиот…       Вильям прервался, снова утёр нос запястьем.       — Знаешь, мужик, я спасибо пришёл сказать, — отрывисто прошептал он. — Прав ты: и брата, и тупые его булки я очень люблю.       Оставляя на широких перилах ванильную булочку, парень растерянно посмотрел на неё и снова огляделся, будто не понимал, что рядом никого нет. Только река шумела далеко под ногами, копошилась, перекатывалась и будто урчала, врезаясь в опоры моста. Достав ещё одну булку, альфа опустил рюкзак. Ванильная посыпка чуть-чуть пачкала пальцы, и едва заметно пахло белым вермутом.       — Прав ты был, — повторил Вильям. — Глупый я парень. Не ценил то, что должен был. Знаешь, мы когда разговаривали, я и не понял, что ты… нет у тебя уже ничего. Как у тебя сил только хватает таких, как я, тупых… направлять? Как бы я хотел, сделать что-нибудь для тебя, но… не знаю, что именно. Прости меня, да всех нас… и того самого. Глупые мы. Очень глупые.       Альфа замолчал, с усилием откусил остывающую булку с влажной, солоноватой корочкой и опёрся на перила, даже не зная, что в нескольких метрах за его спиной тихо стоит мужчина среднего роста с рюкзаком, с ласкучими, серыми глазами и с добродушной улыбкой перебирает в руках кругленькую, ванильную булочку.       Так жизнь продолжилась.