Нужен

Всё повторяется раз за разом, изо дня в день. Жизнь, а точнее бесцельное существование, причиняет невыносимую боль, ощущается мерзкой сладкой горечью на языке и жгучим ядом в мыслях. Энджелу кажется, что он окончательно сходит с ума. «Это проклятое безумие» — сдаваясь, шепчет прогнившее сердце. «Это реальность» — твердит, переиначивая, разум. Но разум Энджела, как известно, часто затыкают наркотики. Единственное сопровождающее паука разнообразие — различное время, назначаемое Валентино для работы в студии. Остальное идёт своим чередом, и даже Чарли с постоянными «реабилитационными» собраниями никак не выбивается из общей смазанной картины, разве что добавляет пару чёрных пятен. Он ведь фальшивый. Его улыбка фальшивая. Его грешная душа — сплошная ложь. И из-за этого Энджел чувствует, что ему просто-напросто не место в Отеле. Хотя где ещё? На поводке у Оверлорда? Вероятно. Разве что Хаск. Хаск — глоток не чьей-то спермы, а свежего воздуха, коего в аду не найти никогда. Хаск — мрачная, холодная, но желанная звезда с кровавого неба преисподней. Хаск — нежный сон и жестокий кошмар. Энджел ласково думает о нём ночью и отчаянно старается не вспоминать, когда его в очередной раз трахают во время съёмок. При мыслях о бармене где-то глубоко в опороченной груди зажигается слабый огонёк. Трепещущий, жалкий, но живой, дающий надежду. И страх. Энджел знает, что привязался к милой и наивной Чарли, готовой порвать любого за своих друзей, к хищному Аластору, к Пентиусу, глупому и слишком верящему в себя, но идущему к искуплению почти по прямой, к странной Ниффти, и в особенности к Хаску. Однако это слабость. Никогда нельзя забывать, что значит слабость в аду. Особенно любовь. Любовь — алкоголь. Убийственная, горькая, сладкая, приятная, вызывает зависимость и причиняет боль. А боль от удовольствия Энджел так и не научился отличать. Он лежит на кровати уже час, на спине, смотря пустым взглядом в потолок. Тело расслаблено, и мысли медленно и нехотя плетутся в голове, словно по пустыне. Он делает новый глоток, опустошая бутылку. Пальцы подрагивают. Третья по счету сигарета давно дотлела и была потушена, оставив на белой слипшейся и опалённой короткой шерсти серый пепел. Из динамика телефона, засунутого под подушку, на повторе раздаётся заглушённый голос Валентино. «Ты знаешь, я схожу от тебя с ума.» Ты знаешь, знаешь, знаешь, схожу с ума, с ума… Голос, вкрадчивый, хрипловатый наверняка либо от дури, либо от пойла, раздражает, взрывается в голове фейерверками, искрится и затухает. Энджел хочет разъебать мобильник об стенку, лишь бы больше не слышать этого мудака, но тогда бы это означало остаться в тишине. Наедине с гнетущими мыслями, которые непременно станут напористее и гаже. Да и сил нет — сказывается выпитая бутылка абсента, взятая втихаря в пустом баре. Хаск ушёл спать. Хаск. Всегда Хаск. Хаск… слишком добр к нему, как бы парадоксально это ни было. Если в студии Энджел — игрушка, то для постоянно пьяного бармена, чей голос бьёт по разуму сильнее любого алкоголя, — нечто большее. Большее, чем просто пустышка, не имеющая воли, точнее, не имеющая права даже на себя самого. Это написано в контракте и подтверждено его росписью, его именем, Энтони. Порой ему кажется, что Хаску нужен именно Энтони, а не марионетка Даст. А нужен ли вообще? Паук медленно, едва двигая конечностями, садится. Сегодня тяжело. Выдался слишком дерьмовый день. Слишком много Валентино. Слишком много боли. Слишком много мыслей. Почему они не могут замолчать? Почему не может наступить полная тишина? — Заткнитесь… — шепчет он, закрывая глаза, видя перед собой лишь плавающий узор во тьме, встаёт на ноги, шатаясь. Ему вдруг становится так мерзко от себя, так паршиво. Жалкая шлюха — вот он кто. И Хаск- При чём тут Хаск?! Хаск заботливый, обращающий на него чересчур много внимания. Да и если Энджел откроется ему, покажет себя настоящего — пути назад не будет. Всё, конечная, ничего хуже и не придумаешь. Он добирается до санузла, тяжело опирается на ванну, едва ощущая себя полноценно и осознавая происходящее и собственные действия, тянется включить холодную воду и падает. Голова бьётся о бортик, перед глазами рассыпаются алые искры, а на густых ресницах оседает влага. Он упрямо поднимается, вытирая слёзы, неуклюже снимает одежду, пачкая кровью. В горле образуется ком. Тонкий шипастый стебель паники и безумного отчаянья обвивает грудную клетку, пускает по рёбрам паутину трещин, и Энджел сгибается пополам, чувствуя, что вот-вот рухнет на пол, сдавленно хрипит. Глотку обжигает кашель, но он лишь задыхается, глотая солёные слёзы. Но он всё равно забирается в ванну, вздрагивает от холода и подавляет желание отпрянуть. Он слишком грязный, слишком порочный. Всё его трясущееся тело обжигают следы чужих прикосновений. Так нельзя. Хаску не нужен такой, как он, — шалава, похотливый наркоман. Хаск заслуживает большего. Энджел яростно, до боли, выдирая шерсть, пытается смыть с себя всё: сперму, кровь, слёзы, пролитый на него во время заигрываний алкоголь, порошок, словно бы въевшийся в кожу. Почему он не сделал этого сразу, как пришёл? Грязная шлюха. Как так можно? А ведь Хаск его касается. Конечно, не морщится от неприязни и отвращения, но наверняка просто… Что просто? Идиот, идиот. Ледяная вода уже перетекает через край и нещадно опаляет свежие ссадины. «А нужен ли ты ему вообще?» — шепчет вдруг голос где-то в глубине сознания, и Энджел широко распахивает зажмуренные до того глаза, глядя в зеркало. Оттуда, с искажённой поверхности, на него смотрит он сам. С пустым вопросом и запечатлённым отчаяньем. — «Он поддерживает тебя, потому что все вы здесь для какого-то сказочного исцеления.» Паук качает головой, прекращая самоповреждение. «Ты правда считаешь, что можешь измениться?» — вторит отражению Валентино. Энджел вскакивает, вода волной обрушивается на пол, и он, поскальзываясь, бросается к зеркалу, бьёт, что есть мочи, задыхаясь от злобы и горечи. Ему вдруг отчаянно хочется увидеть Хаска. Дотронуться до мягких лап и пушистой макушки, взглянуть в словно бы горящие пламенем глаза. Он оседает на пол, снова давясь слезами и гневом. Он ведь знает, что снова вернётся к Валентино. Знает, что ничего с собой не может поделать, потому что зависим. От этого так просто не уйти, не убежать, выход один — смерть. Энджел запускает пальцы в волосы, криво ухмыляется и разбито смеётся, видя себя в осколках зеркала на мокром полу. Шум воды, звон стекла, голоса Валентино и его самого сливаются воедино, окончательно руша то хрупкое равновесие, что вообще оставалось. Всё это продолжается целую вечность, пока наконец не раздаётся ещё один голос. Хрипловатый, низкий, с нотками беспокойства и шока. Приятный и любимый. — Блять! Энджел, какого хуя?! Ты- Энджел даже не дожидается, пока очередная галлюцинация договорит, просто бросается к коту, падает на колени и утыкается ему в грудь, неуклюже обхватывая талию всеми четырьмя руками, зарываясь носом в пушистый мех, вдыхая крепкий приевшийся запах алкоголя и табака. — Я ведь тебе нужен? Нужен, правда? — поднимает взгляд, заглядывая в жёлтые глаза, и шепчет остервенело, безумно, просто желая услышать одно единственное, заветное. Зрачки Хаска расширяются, хвост бьёт из стороны в сторону, поднимая в воздух ледяные брызги, но бармен молчит. Просто смотрит в шоке, приоткрыв рот, и Энджел разочарованно всхлипывает, опускает голову. — Так и знал. Ну конечно. Я ведь просто- — Нужен! — вдруг выпаливает Хаск, обхватывает его лицо мягкими лапами, заставляя посмотреть на себя. — Конечно, нужен. Паук удивлённо хмурится, а затем вдруг зло рычит и отталкивает Хаска от себя. В нём совершенно неожиданно просыпается злость. Казалось бы, это то, чего он хотел, реализация всех его грёз, однако- — Съебись отсюда! Ёбаные галлюцинации! — он хватает из воды осколок и швыряет им в кота, так и застывшего в дверном проёме. Тот ловит стекло и хмурится. Энджел просто удивлённо смотрит на него, слишком медленно осознавая происходящее. — Блять. — Вот именно, что блять.