Сектант

      Кончики пальцев мëрзнут от холода. Вова всегда таким был — мерзляком. В школе говорят, что они не должны быть чувствительны к температуре, но что уж поделать? У камина как-то поуютнее.       Из любопытства Вова смотрит на человеческого паренька чуть в стороне от себя. И что он тут, на ночь глядя, забыл? Успокоился, вроде…       — Ты прости, что напугал.       Сам себя Вова ругает за высокий, с нотками печали голос, а юноша всë равно чуть дëргается от, видимо, неожиданности. А, может, ему тоже холодно.       Он закатывает глаза и вздыхает показательно громко.       — Пф, я вообще не испугался!       И садится прямо, ногу на ногу закидывая и руки на груди складывая. Вова в сомнении выгибает бровь, потому что на чужих чуть красноватых щеках всё ещё видны дорожки от слёз.       — Но ты плакал…       Мальчик широко открывает веки, делая глаза по пять копеек, и стреляет взглядом туда-сюда, будто бы думая, за что зацепиться. Это выглядит по-забавному очаровательно, особенно вкупе с его возмущëнными попытками что-то сказать.       — Это был мой приëм, чтоб ты остановился. — выдаëт в итоге уверенно, будто бы не думал над ответом с минуту. — И вообще, я не девчонка, чтоб плакать!       Незнакомец в полутьме, кажется, улыбается. Или оскаливается? Стоит держать руку на перцовке.       — Хорошо.       Лëне думается, что не такой уж этот «зверь» и страшный. И вообще, он всё ещё склоняется к тому, что это какой-то очень странный пранк, и скоро ему укажут на скрытые камеры. Странно, конечно, что изначально так не сделали, когда… Повалили на лопатки, короче.       Он обычно один по заброшкам не ходит — не бессмертный. Но Мирон не смог, Вера (как всегда, в общем-то, но всё же) не согласилась, а из дома уйти нужно было принципиально: не то шило в жопе заиграло хлеще обычного, не то просто атмосфера давила.       Со всякими наркошами Лёня уже встречался в таких местах, на это перцовку в кармане-кенгуру и держит, но вот такое — впервые. Никогда на него ещё не набрасывались с агрессивным шипением, толкая на пол и изображая очень красноречивые… маски? Лица? Каждый раз, вспоминая эти монстрические изображения от чужака, по затылку крупные мурашки пробегают.       А потом этот «страшный» чудик извиняться начал и слёзы с Лёниного лица стирать, тараторя что-то бессвязное. Мямля.       Даже сейчас, когда сидит в уголочке, освещённый только тусклой луной, видно, что он продроглый весь какой-то, сидя, калачиком свернувшийся. От чужого движения Лёня снова дёргается.       — Я вот должен тебя съесть, — говорит незнакомец, блеская в тени ярко-голубыми глазками.       Лёня не догоняет, и на такие высказывания только хмурится, и держит руку в кармане, ближе к кнопке.       — Зачем?       Парень выпрямляется и потягивается, зевая. Это нормально, что у него зубы снежно-белые, что аж в темноте видно? Острые… Вроде, нездоровая фигня, зря пацанчик увлекается таким сильным отбеливанием.       — Не знаю, мне и обычная еда нравится. — чудик встаёт, подходя к окну с выбитыми стёклами. — Острое люблю, а кровь пресноватая в этом плане.       Почему Лёня до сих пор не ушёл — даже для него загадка. Вроде бы, парниша не агрессивный, не побежал бы за ним, а двигаться всё равно боязно. Ещё и про кровь что-то несёт.       — Кровь?       Вова моргает глазками пару раз.       — Ну да, я же вампир.       По помещению раздаётся смешок, парень саркастично выдаёт:       — Ха-ха, да, а я тролль.       В непонимании Вова выгибает бровь.       — Причём тут тролли? Они вымерли лет пятьсот назад.       Смех становится яснее и громче, малец прям не стесняется. И что его так рассмешило?       — Ну да, валяй, ох. — незнакомец загибается и слезинку с уголка глаз смахивает. — Всё, харе шутить. Где камеры?       Нет, Александр Петрович, конечно, говорил, что люди глупы, но ведь не настолько. Или это Вова такой наивный…       — Какие камеры?       — На которых тебя, очевидно, не видно.       Он, что, сам тавтологии не заметил? Ещё и знания у него о вампирах посредственные.       — Видно меня на камерах, просто не на всех печатных фото.       Вова говорит совершенно невозмутимо, но его оппонента это, судя по всему, мало волнует, и он… уходит? Бросает тихое «как скажешь» и встаёт с полуразвалившейся скамейки.       Вот так всегда: Вова всегда проигрывать будет? Казалось бы, идеальная добыча прям перед ним, а сделать он ничего не в состоянии. Почти поймал своего первого человека, но тут же отпустил, увидя, как тот плачет. И больно делать никому совершенно не хочется.       В школе учат, что вампиры должны быть злыми и неприступными, что ничто не может вставать у них на пути. Но Вова, видимо, на этом уроке помогал уточкам через дорогу переходить.       К горлу подбирается предательский ком, на всё здание разносится жалобный всхлип, будто кто-то назло эхо погромче сделал, и по щекам бегут донельзя обжигающие слёзки. Даже насмехавшийся над ним ранее человек остановился, впав в ступор.       — Эй, ты чего?       А парень только громче рыдать начинает, опуская руки в ладошки. И что делать? Когда Вера плачет, Лёня тоже почти бездействует. Только отвечает на объятия, если она сама их распускает.       Обнимать стрёмного незнакомца в ночь попозже на какой-то заброшке не кажется шибко хорошей идеей. С другой стороны, не нужно, наверное, было сюда приходить.       Лёня тихонько ступает, привыкшими к темноте глазами бегая по полу, чтоб не навернуться, и ещё осторожнее касается плеча парниши, исподлобья пытаясь заглянуть в лицо. Тот не особо реагирует, но хотя бы не сопротивляется.       — Ну, не надо.       «Гениальная» для успокоения фраза, что предсказуемо, плодов не даёт. Наоборот, кажется, даже.       Вера, когда плачет, ещё любит кушать.       — Слушай, я тоже острое люблю. — Лёня хлопает паренька по плечу, и вот на это ли, или на фразу, но он уже обращает внимание. — Давай поедим, я тут место недалеко знаю. Оно круглосуточное, и там обалденные ттокпокки.       «Место» — это придорожное кафе рядом с заправкой, в котором работает какая-то корейская семья. Новый знакомый (представился Вовой, а ещё в нормальном свете оказался очень бледным) посмотрел на заведение довольно сомнительно, как только они туда пришли, но Лёня заверил, что всё очень даже здорово — останавливались тут с семьёй пару раз.       Женщина у кассы, как только вышла из подсобного помещения, сперва довольно приветливо их встретила, а потом сделалась очень странной, будто напуганной даже. Лёня этому значения не придал — спихнул на усталость и на то, что ей, может, что-то показалось. В темени леса за окнами — не удивительно. Но Вова будто бы вообще не заметил этого.       — Она так испуганно убежала, когда мне порцию вручила.       Лёня чуть дольше посмотрел на движущуюся шторку из ниточек с бусинами в проёме в подсобку. За ней никого не видно, хотя свет включён. Знакомец тоже посмотрел туда же, а потом вернулся к еде, открывая одноразовые палочки.       — Она поняла, что я вампир. — как бы невзначай бросил Вова, разрывая упаковку.       Опять? Он с этим вампиризмом на сектанта похож. А, может, реально…       — Да что ты заладил со своими вампирами? Достал уже.       — Ты мне не веришь? — парень взял одну клёцку из тарелки и, чуть подув, положил на язык, расплываясь в удовлетворённом выражении лица. — Ммм, и правда вкусно!       Лёня в сомнении выгнул бровь, но не от того, что Вова тарелку очень близко к лицу поднёс и начал уплетать очень усердно. По виду, он будто бы не ел несколько дней.       — И как она могла понять это, умник?       У Лёни брови хмурые. Он всегда такой грубый? Кажется, даже у Александра Петровича лицо расслабленнее, когда он гипнозом занимается, а он вечно напряжённый в этот момент!       Как же этот малец всё-таки мало знает о вампирах. Вова откладывает палочки и пальцем указывает на небольшой блестящий кружок на стене рядом со входом в комнату для персонала.       — Видишь зеркало? — Лёня оборачивается, примечая предмет. — Оно серебряное. Мы не отражаемся в серебре.       Лёня, снова хмурясь (это кажется довольно забавной привычкой), наконец садится за стол напротив Вовы, тоже распаковывая свои палочки. Кушают так пару минут в тишине — оба рады, наверное. Вове очень вкусно, он давно такого не ел; в школе дают не очень человеческие блюда, так что рисовых острых клёцок там вряд ли увидишь.       А вот Лёня, видно, задумался о чём-то: по сторонам не смотрит, пяля в одну точку и кушая поскольку-постольку. От такого даже слегка неловко становится.       — Вчера было моё совершеннолетие, по вампирским годам. — решает разбавить паузу Вова, вмиг переводя чужой взгляд с потрёпанного стола на себя. — Ты должен был быть моим первым человеком.       Лёня заметно меняется в лице, становясь несколько… озадаченным.       — Типа, ты убить меня должен был?       Люди всё-таки реально непонятливые.       — Ну, разные ритуалы есть. Но мой учитель говорит, что я должен вкусить человеческой крови.       Лёня кивает как-то странно, кладёт ещё один ттоккпок в рот.       — А я своего учителя нахуй посылаю.       Ещё и невежливые.       — Нет, Александра Петровича нельзя посылать нахуй. — Вова улыбается. — Он, конечно, временами старомодный, но крутой… И очень красивый, действительно настоящий вампир: у него бледная кожа, острые белоснежные клыки, впалые синяки под глазами.       Вова в описании своего наставника прям теряется, аж зрачки будто на звёздочки меняются.       — Фи, красивый. Ну и что? — от этого заявления у Вовы глаза округляются, но Лёня свою позицию объясняет, разжёвывая блюдо: — Главное, чтоб добрым и справедливым был. Вот он у тебя добрый?       Вампирёныш хихикает.       — Нет, он же вампир.       Лёня цокает, отводя взгляд.       — Мой вот тоже недобрый, а он не вампир… Хотя кровь сосëт, похлеще некоторых.       Он смотрит на Вову беззлобно совершенно, а тот виновато взгляд отводит. Ну бедолага.       — А ты добрый, — добавляет, не думая.       Вова соглашается через пару секунд только, хотя услышал сразу:       — Да… А я хочу быть настоящим вампиром, а не мямлей.       Лёня тоже молчит — думает. И чем ему помочь?       — Знаешь, главное, что ты против системы пошëл. — новый друг поднимает на него свои синие, блестящие от подступающей влаги глазоньки, и глядит очень воодушевлённо. — Ну, ты слабоват, конечно, но хорошим кажешься…       В ответ улыбается так искренне, что у Лёни даже сердце удар пропускает.       — Ты тоже.       Болтают потом обо всём на свете: об учителях, об одноклассниках, о школе, об аниме — на удивление, «вампирам» можно его смотреть. Лёне теперь даже не кажутся сектанты такими странными — ну, своеобразные наклонности у людей, но Вова сказал, что они, вроде, никого не убивают, так что пусть уж живут. Хочется для надёжности, правда, в полицию заявить, но Лёню там явно быстрее повяжут.       Женщина с них вообще оплаты не взяла, так что Лёне грех жаловаться. А вот отражение при выходе, правда, забыл проверить. Да не, бред это всё.       На горизонте уже светать почти начинает — вот-вот, и рассвет, поэтому Вова боязливо прячет лицо в капюшон.       — Хорошо, что я тебя не съел. — заключает, и Лёню это уже хотя бы не раздражает. — Но ты на заброшки всë-таки поменьше ходи; тут правда вампиров — пруд пруди, не спрячешься.       Лёня неуверенно отвечает:       — С-спасибо? Постараюсь уж…       Они с минуту стоят, ничего не говоря. Прощаться даже как-то грустно: у Вовы не сдан экзамен, у Лёни опять предки, наверное, буянить будут. Хотят что-то сказать — начинают одновременно, хихикают, но Лёня в итоге говорит:       — А мы сможем ещë вот так: ттоккпоков поесть?       Хмурится как всегда, отводит взгляд. А Вова с улыбкой в голосе отвечает:       — Конечно.       Лёню это не может не радовать, он быстро из сумки-бананки достаёт какой-то смятый листочек, стержень от ручки — никогда не выбрасывал лишнее, первый раз пригодилось, — и пишет свой номер, вручая Вове. Тот бережно складывает лист вчетверо и суёт в карман брюк.       — Ну, ладно. Пока. — новый друг чуть машет на прощание ладонью.       — Пока.       Лёня просто наблюдает за тем, как Вова разворачивается и… превращается в летучую мышь, улетая.       Какого… Походу, реально не сектант.