Защищать

Чёртова водолазка не давала ему покоя весь день. Мишу и так нужно запретить на государственном уровне (потому что, блять, нельзя быть таким красивым), а водолазка так и вообще должна стать отягощающим обстоятельством в составе его преступления. Миша поправляет ворот и в задумчивости лезет почесать шею, склонившийся над кипой отчётов, и Андрей, прослеживающий показавшийся из-за ворота кусочек бледной кожи, тяжело сглатывает и жмурится до цветных пятен перед глазами. Пялиться нельзя: в душном кабинете кроме них ещё пара сотрудников, протирающих штаны над бюрократией да позвякивающих ложками в кружках. — Андрей Сергеевич, всё в порядке? — Да, Михаил Юрьевич, просто задумался. Блядская водолазка. До конца рабочего дня ещё полчаса. Андрей, работу любящий почти фанатично, ещё никогда не ждал шести часов вечера с таким нетерпением. Обычно презрительный к коллегам, которые вещички начинают уже за пятнадцать минут собирать, сейчас он им благодарен за расторопность. — Михаил Юрьевич, можно вас попросить задержаться минут на пятнадцать? По делу Семёновой есть подвижки, хотелось бы скоординировать наши действия. Миша, господи прости, краснеет. От стола головы не поднимает, но Андрей, удачно сбоку от него расположившийся, видит, что уши у него наливаются цветом. Сейчас бы прижаться к нему со спины, ткнуться носом в висок и вылизать раковинку: вчера вечером Андрей открыл для них обоих, что у Миши чувствительные уши, и игнорировать новые факторы своего личного маленького расследования под кодом: «М.Ю Горшенёв» никак не мог. — Конечно, Андрей Сергеевич, — бурчит Миша, стреляя возмущенным взглядом исподлобья, и Андрею нужна вся его выдержка, чтобы не ощериться похабной улыбкой в ответ. Наконец, они остаются в кабинете вдвоём. Подмывает подскочить, опрокидывая остопиздевший стул, от которого вечно болит поясница, но для верности выжидают в затаившемся между ними молчании ещё минут пять, чтобы удостовериться, что никто не вернётся за забытой сумочкой в кабинет. Отдел затихает и только тогда они, разом и не сговариваясь, встают с насиженных мест. Миша так и остаётся за столом, будто за баррикадой, и глаз от пола не отрывает. Сжатые губы едва заметно дрожат. Андрей любуется на него такого лишнюю секунду, прежде чем подойти, наконец, ближе. — Так что там по делу Семёновой? — сиплым шёпотом интересуется Миша, упрямо отворачивая от него лицо. Андрея такая волна нежности окатывает, что задыхаться впору. — Миш, Миша, — он, почему-то тоже сбивается на шёпот, тянется к нему на встречу и ахает от восторга, когда Миша сам даётся ему в руки, — ну какая Семёнова, Миш? Потом. Он об этом с утра мечтал, когда сонного Мишу в курилке увидел. Чтобы вот так, к себе его, давшегося, смелого, к себе прижать, облапав мощную спину, вдохнуть знакомый запах дегтярного шампуня, сигарет Camel и Мишкин собственный, чуть-чуть мускусный. Пока Андрей от открывшихся возможностей дуреет, Миша клювом не щёлкает, а хватается за лацканы его куртки, подтягивает ещё ближе, чтобы к друг другу притереться окончательно, даже на плечо Андрею руку закидывает и сжимает кайфово. И резко, будто передумать себе не даёт, сам к его губам жмётся. Ещё позавчера шипел рассерженной гидрой, стоило ладони коснуться при всех, вчера бровки домиком складывал и шептал возмущенно: «Андрей, блять!», а сейчас сам ластится, сам хочет, и от этого ещё жарче становится. Миша целуется торопливо, напористо: языком лезет, нёбо щекочет, зубами сталкивается и тихонько, на грани слышимости, постанывает. Андрей мычит одобрительно и успокаивающе гладит по спине, кайфуя от того, как под ладонью литые мышцы перекатываются и думает между делом, что счастливее чувствовать себя вообще, наверное, нельзя. Он ввинчивается Мише коленом между ног, ловит губами его всхлип, а дрожь его коленки чувствует бедром. — Ну ты чего, Андрюх? — Миха в три погибели сгибается, чтобы в образовавшейся передышке ткнуться ему лбом в плечо и по-кошачьи потереться. Андрей ему пятернёй в волосы зарывается, скребет кожу ногтями не больно, но ощутимо, так, как (уже успел выучить) Мише нравится больше всего. — Да водолазка эта твоя крышак сносит, — и пока Миша ворчит в ответ что-то невразумительное, тычется под обрез ткани к нежному горлу губами, — красивый — пиздец. Руки обтягивает, а плечи! — пальцем Андрей растягивает горло водолазки, целует дрогнувший кадык и обозначает укус. У него есть подозрения, что Мише нравится вот так — когда рука в волосах не даёт уйти от прикосновения и нежность граничит с грубостью, но он осторожен, отпугнуть его сейчас, после признания, после первых неуверенных шагов Андрей боится больше всего. — Плечи и плечи. — Дурак, ты, Миш. Самые охуенные плечи, приз за лучшие плечи отдела твой. Дорожкой поцелуев он спускается до самых ключиц, цепляет зубами и не может сдержать довольной ухмылки, когда в ответ Миша шумно тянет воздух и голову назад откидывает. — Такой отзывчивый. — Меньше пизди, — огрызается, пусть сам его несмело за задницу лапает. — Мне прекратить? Вместо ответа Миша требовательно толкается бедрами вперед и тихонько стонет от трения и, наверняка, давления форменных штанов. Впору шутить про пистолет в кармане, но эта шутка слишком попсовая на вкус Андрея. И как бы не хотелось разложить Мишу прямо здесь, рухнуть перед ним на колени, стянуть эти дурацкие штаны со стрелками и отсосать так, чтобы потом его эти охуенно красивые ноги не держали, приходится тормозить. Сегодня вообще можно не торопиться — завтра у них обоих выходной, и у Андрея на него полно всяческих планов, отдалённо напоминающих Камасутру. — Мих, — мурлычет он, оттягивая его волосы так, чтобы было удобно шептать прямо в губы, но не давать возможность податься вперед, чтобы перебить поцелуем, — поехали сегодня ко мне, а? Пива попьём, а потом… Он делает интригующую паузу, чтобы припухлые от поцелуев и такие манящие губы облизнуть. В этот момент он понимает, что что-то идёт не так. Мгновение до этого разнеженный, плавкий под его руками Миха напрягается, привычным жестом смущенного недовольства поджимает губы и подаётся назад, чтобы слезть с осёдланной коленки. — Андрюх, блин, давай, ну, не сегодня? К родителям надо съездить, да и заебался что-то, хочется только рожей в подушку и продрыхнуть часов пятнадцать. Давай на следующей неделе, лады? Андрей чувствует себя долбоёбом. Он заторможенно кивает, пока снова отводящий взгляд Миха трёт колючую, щетинистую щёку. Что делать дальше он представляет слабо: сворачивать обжимания или нет? Миха, вроде не вырывается, всё ещё машинально чухающей его хаер ладони не сторонится, пусть опять складывает бровки домиком. Так бы и стояли, не представляя, что со всем этим делать, но в дверь начинают отчаянно колотить, и они, едва не наставив синяков об углы офисной мебели, отлетают друг от друга на приличное расстояние, и Андрей, спешно оправляющий куртку, почти уверен, что видел на Мишином лице облегчение. Может быть, зря он так? И ведь не спросишь, блять, когда в кабинет рвётся начальник, требующий на срочный вызов, потому что рук, как обычно, не хватает. Плакал план Михи по здоровому, пятнадцатичасовому сну. Начальник резюмирует кратко: фестиваль, серия взрывов, возможно, смертники. По коням, бравая милиция, ваша профессия чужой мирный сон защищать. К счастью, до места преступления в этот раз едут в разных машинах. Избавляет от лишней неловкости, хотя и так тошно. Тошнота в машине, когда его, матёрого уже следака, вводят в курс дела — лёгкая насмешка над тем, что он чувствует там, на месте. Ночь, слепящие прожектора и выжженная земля там, где должны веселиться люди. Скорая слепит позабытой впопыхах мигалкой: грузят пострадавших, кричат, разыскивают потерявшихся в давке друзей и родственников. Сначала был взрыв, рассказывает ему глотающая слёзы девушка. Девчонки — они всегда молодцы, запоминают подробности даже в такой ситуации. Её трясёт, зуб на зуб не попадает, пусть и кутается в куртку, отданную ей Андреем, а всё равно упрямо рассказывает, что на хлопок никто внимания не обратил, подумаешь, фаер или корсар. Когда опора одной из осветительных конструкций начала падать, паника не заставила себя долго ждать. Больно и тошно, глухо, хоть носом землю вскопай, сделать ничего не сможешь, потому что подрывник был смертником, концов нет и вряд ли найдут даже с рассветом. — Бог покарает, — слышит Андрей в толпе и морщится. Он в бога не верит, он верит в правосудие здесь, на земле, которого ему уже не добиться. В ночи искать что-то бессмысленно. Они прочёсывают место с фонариками, помогают разбирать завалы и ищут близких среди редеющей толпы. Слезы радости нашедшихся, их благодарность может и делает эту ночь чуточку лучше, только вот… — Дюх, ты как? Он вздрагивает, когда большая, тяжёлая ладонь ложится ему на плечо. Миха бледный и хмурый, с осоловелыми глазами и перепачканный сажей. Он сам, наверняка, выглядит не лучше. — Нам сказали закругляться. Все равно нихуя не видно, посветлу посмотрим, чё там. Щас всё оцепят, а завтра уже будем тут ковыряться, чтобы без лишних людей, понимаешь? Андрей заторможенно кивает. Хватка на его плече усиливается. — Ты как? — повторяет Миха уже тише. Андрей, до этого отупело на него глазами хлопающий, глотает что-то яростное, вспыхнувшее в нём, и цедит: — Нормально. Миха, не будь дураком, тоже бесится с бессилия. Плечо его не отпускает, в глаза, сощурившись смотрит и уголок губ кривит. — Мне-то не пизди. Поехали. Нам пять часов на помыться и пожрать дали, потом обратно возвращаться. Ехать ещё час из этой жопы. Андрей вдруг, вот прямо сейчас, в моменте, чувствует себя абсолютно выжатым. И Миха, на жёсткой сцепке на буксир его берущий, приходится как нельзя кстати. Они молча бредут до служебной машины, грузятся, на этот раз тоже вместе. Самая темная перед рассветом ночь глотает окружающий пейзаж, а нервное напряжение обкладывает ватой все звуки. Только когда они въезжают в город, Андрей приходит в себя. Все в машине такие же, молчаливые, серые и хмурые, ночь выжимает и проходится катком по нервам, и хорошо всё-таки оказывается выйти, наконец, на воздух у участка. У Андрея даже руки не дрожат, когда он прикуривает себе сигарету. — Мих, я домой не поеду. А смысл? В кабинете посплю, ну, повоняю немножко, чё, не потерпите меня? — усмехается, гоняя сигарету по рту. Топчущийся за его плечом Миха вроде и усмехается зеркально в ответ, но как-то тускло, будто опять ему не поверил. В опустевшем дворе родного отделения стоять хорошо, тихо в серой хмари утра. Спать сегодня всё равно не выйдет, так что можно и… — Андрюх, погнали к тебе, а? — не спрашивает, ставит перед фактом Миша. Андрей едва не роняет сигарету. — Мих, — голос, предатель, даёт осечку, выходит обличительно сипло, — давай не сегодня всё-таки. День такой. — Пиздень, да. Да нихуя делать не будем, просто спать ляжем. Мне же тоже, знаешь, снится всё это. Может, вдвоём полегче будет, понимаешь? Андрей понимает. И готов попробовать.