Cashmere

      Гарри украдкой смотрит на часы: четверть шестого. Гермиона опаздывает. Может, и не придёт вовсе. Чудовищная загруженность на работе и непрекращающиеся скандалы дома — со всем этим непросто уследить за временем. Ей бы маховик, как в детстве.       Гарри поднимает руку, и когда официантка подходит, просит ещё чашку чая. Он сидит за круглым столиком у окна. По центру столика стоит какое-то неприметное растеньице в горшке — создаёт уют. Одна из стен занята полками, скудно заставленными потрёпанного вида книгами — официантка, отвечая на вопрос, сообщает, что кафе поддерживает буккроссинг. По ту сторону стекла раскинулся дождливый Лондон: пасмурное небо, разлетающиеся из-под колёс велосипедов брызги и прячущиеся под разномастными куполами зонтов люди. Под этими куполами Гарри нервно высматривает Гермиону.       Официантка приносит чай и с улыбкой, несоответствующей промозглой погоде, ставит его на стол. Гарри говорит: «спасибо» и тоже улыбается, машинально отвечая вежливостью на вежливость, хотя внутренне он очень напряжён. Тёплый, немного душный воздух кафе напоен кондитерскими ароматами: пряность корицы, сладость ванили, воздушность взбитых сливок. Всё это смешивается с терпкостью чёрного чая и едва уловимой ноткой бергамота, которая вместе с паром поднимается над чашкой. А когда распахивается входная дверь, пропуская запыхавшуюся Гермиону, в помещение врывается осенняя прохлада и несёт за собой озоновый запах дождя.       Она в кашемировом чёрном пальто нараспашку, с уныло болтающимся на шее тонким шарфом. В руках — мокрый зонт, который ей тут же предлагают раскрыть и просушить. Взгляд Гермионы расфокусированно блуждает по залу, будто бы она не понимает, куда попала, но когда натыкается на Гарри, обретает осмысленность. На губах Гермионы мелькает улыбка — какая-то застенчивая, сдержанная, — и она поспешно падает на стул напротив Гарри.       — Я опоздала, да? — говорит она. — Прости, пожалуйста! Просто безумный день…       — Ничего, — отвечает Гарри, наблюдая за тем, как она разматывает шарф. — Я бы заказал тебе что-нибудь заранее, но не знаю, насколько ты голодна.       — Не беспокойся. — Гермиона вешает шарф на спинку стула, старательно избегая встречаться с Гарри взглядом. — Я совсем не голодна.       Лгунья из неё не слишком-то убедительная. Она частенько забывает поесть, и, скорее всего, сейчас страшно голодна. Гарри, однако, не настаивает — не в этот раз. Самому кусок в горло не полезет.       Раньше они часто встречались по выходным — шли куда-нибудь поужинать, и за едой обсуждали последние новости: законопроекты, стажировку, личную жизнь. Это продолжалось около года после восьмого курса — до тех пор, пока Гермиона не вышла замуж, а Гарри не женился. Им удавалось урвать немного времени только по будням — если Гермиона вдруг освобождалась пораньше, и если её свободный час совпадал с выходным Гарри. Авроры не работают пять дней в неделю с восьми до пяти. Регламентированный офисный распорядок для них — непозволительная роскошь.       Впрочем, теперь у Гарри с Гермионой не было и этих торопливых дружеских встреч.       — Ну как ты? — спрашивает Гермиона после того, как заказывает большую чашку капучино.       Неуклюжий вопрос, призванный скрыть неловкость — Гарри понимает это по тому, как скованно Гермиона себя ведёт. Ответа на вопрос у него нет. Всё стало каким-то сложным, хотя, если присмотреться к ситуации повнимательнее, можно заметить, что всё наоборот постыдно упростилось. Элементарный набор закономерных, следующих друг за другом событий. Старый, привычный мир был неправильным, полным чудовищных ошибок и несправедливости, но при этом — стабильным. Оттого-то его крах столь болезненный. Оттого всё посыпалось, как карточный домик.       — Не знаю, — отвечает Гарри. — Но дышится мне легче.       Гермиона ёрзает на месте, не зная, куда деть руки и взгляд в ожидании кофе.       — Тебе её не жалко? — спрашивает она, обращаясь к растеньицу.       — Думаешь, Джинни заслужила того, чтобы с ней жили из жалости?       Гарри, в отличие от Гермионы, играть в увёртки не собирается. Оба они знают, чего хотят, и знают, как будет честнее по отношению ко всем, включая них самих, — но Гермиона не может себя пересилить. Хочет быть правильной — всегда хотела. Идеальная жена, идеальный сотрудник, в будущем, быть может, идеальный министр. Она просто грезит министерским креслом. И драма ей совершенно не нужна, даже если это означает безрадостное существование.       — Нет, — негромко отвечает Гермиона. — Конечно же, нет.       Она выглядит чудесно: облако взъерошенных, нечёсанных волос, под бровью из-за дождя отпечаталась тушь, под глазами — круги недосыпа, на плечах — блейзер, который она наверняка натягивала второпях, чтобы придать рабочей мантии вид пусть нелепого, но платья. Вся она буквально сияет жизнью, и Гарри это в ней беззаветно любит. В Джинни, как оказалось, ему любить нечего, кроме конвенциональной красоты, которую он всё равно давно перестал замечать       — Тебе жаль Рона? — спрашивает он, переворачивая вопрос Гермионы. — В этом всё дело?       Приносят кофе, и Гермиона обрадованно вцепляется в кружку, будто бы утопающий в соломинку.       Гарри очнулся, как это обычно с ним бывает, внезапно — просто понял однажды, что больше не любит Джинни, и даже не уверен, что когда-нибудь любил. Нет, влюблённость была, безусловно — они прожили в браке целых два хороших, по-своему тёплых года. Вот только жизни их были абсолютно параллельны, и дело вовсе не в разных сферах деятельности — просто они ни о чём не разговаривали. Вообще. Желали друг другу доброго утра или спокойной ночи, Гарри хвалил её стряпню, а она — его стремительный карьерный рост. И его всё устраивало, пока в какой-то момент он не понял, что после смены молча заваливается спать, по утрам беспричинно раздражён, а навязчивость Джинни с её объятиями и поцелуями не очень-то приятна. Больше всего его поразило то, что сама Джинни ничего не заметила. Она была самозабвенно счастлива, и Гарри, до того питавшийся её счастьем, как какой-нибудь дементор, начал злиться из-за этой её слепой уверенности в том, что всё хорошо.       Он пытался сохранить брак — из уважения и к Джинни, и ко всему семейству Уизли. Разговаривал с Джинни. Задавал ей вопросы. Высказывал просьбы. Но в ответ встречал лишь глухую стену: «Но у нас же всё хорошо, любимый. Кстати, придёшь на матч?». И тогда — махнул рукой. Наверное, он и дальше продолжал бы жить с Джинни — по-доброму, по-соседски, но уже без былой страсти, — если бы с ним не случилась Гермиона.       Они отмечали день рождения Гермионы шумным застольем, на которое собрались как Уизли, так и Грейнджеры. Был солнечный апрель, и все веселились, ели, шутили, общались — кроме виновницы торжества. Гермиона была уставшей и какой-то печальной, но когда Гарри заговаривал с ней, взгляд её прояснялся, и некие тяготы, давившие неподъёмной тяжестью ей на плечи, будто бы исчезали. Они потом вышли вдвоём в сад, чтобы подышать свежим воздухом и побыть немного в тишине — Уизли совсем разошлись, особенно Рон. О чём они разговаривали, Гарри не помнит — обо всяких пустяках, — но ему вдруг мнительно показалось, что Гермиона не хочет возвращаться назад, и что ей хорошо рядом с ним, в весенней прохладе. С удивлением он понял и то, что сам тоже не горит желанием возвращаться в общество людей, которых все эти годы беззаветно любил, как родную семью. Просто с Гермионой было... уютно — будто бы Гарри вдруг вернулся домой.       Спрашивать что-либо напрямую он тогда не стал — побоялся поставить Гермиону в неудобное положение. Рон уже пережил виток неуправляемой ревности к нему, ни к чему было разжигать её заново — особенно если Гарри слишком много возомнил и интерес Гермионы к себе попросту придумал. Но даже если и придумал… Передумать обратно он уже не смог. Что-то внутри него сдвинулось с мёртвой точки, и всё в жизни встало на свои места. Сложился паззл. Пришло понимание.       О том, что, кажется, по-настоящему влюбился, Гарри рассказал Гермионе уже после того, как подал на развод — чтобы лишить её возможности с разбегу броситься в бушующие волны вины. Это было полгода назад — долгих, тяжёлых, полных неопределённости. Газеты пестрели заголовками: «Знаменитый Гарри Поттер разводится!» и прочими желтушными фразами. Гермиона ему тогда отказала и даже произнесла длинную, вдумчивую речь, объясняющую, почему их отношения невозможны.       — Понимаешь, — говорила она с напускной деловитостью и плохо скрываемой дрожью в голосе, — в наших жизнях было слишком много травмирующих событий. Мы не сделаем друг друга счастливыми, Гарри. Всё станет только хуже — а куда ещё-то? Ну и я всё-таки замужем...       Она была почти убедительна. «Почти», потому что свой брак в качестве причины отказа упомянула лишь в самом конце. Тогда-то Гарри и понял — он вовсе не придумал себе некие чувства, они действительно есть, просто Гермиона очень хорошая и правильная. Худой мир лучше доброй ссоры — так она ему однажды сказала после того, как в очередной раз пожаловалась на невыносимость Рона. Её глубокое разочарование читалось в каждом её слове о Роне, в каждом взгляде на него. И если Гарри протянул в своём счастливом отупении два года, то Гермиону счастье покинуло гораздо раньше. Где-то через год, а то и раньше, Гарри начал замечать, как сильно она сникла и потускнела. Но — взяла себя в руки и теперь будто бы пыталась всеми силами удержать свою жизнь в рамках нормы. Пусть всё будет спокойно. Пусть самое страшное, что может случиться, — это гора немытой посуды, разбросанная по спальне вонючая несвежая одежда и ежедневная готовка для домашнего проглота.       А теперь они сидят в этом безымянном кафе с нулевой проходимостью, пьют свои напитки и не смотрят друг другу в глаза.       — Честно говоря, — отвечает Гермиона после длительной паузы, — я не знаю. Наверное, да — мне его жаль. И себя мне тоже жаль, но я ведь знала, на что иду, да? Знала, какой Рон человек. Правда, я не думала, что... В общем... было такое время… Мне хотелось стены, за которой я могла бы спрятаться хоть ненадолго, а Рон вдруг начал вести себя именно так, понимаешь? Как мужчина, способный меня защитить. Мужчина… — она тихо смеётся над собственными словами. — Нам ведь было всего семнадцать. Почти ещё дети. Но — да, он стал казаться мне мужчиной. И я не могу просто взять и всё это выбросить. Он не поймёт, и будет прав. Зачем я выскакивала замуж, если всё так быстро закончилось? Почему не дождалась тебя? Почему просто не сделала паузу, прежде чем соглашаться на свадьбу, почему пошла на поводу эмоций? Я не знаю. Наверное, я просто дура.       — Ты и я — мы слишком многое пережили, — говорит Гарри. — И вместе, и друг без друга. Ты была права тогда — это накладывает свой отпечаток. Может, нам была нужна эта любовь к другим, эти браки. Чтобы…       — ...исцелиться, — заканчивает за него Гермиона, но тут же осекается. — Это ужасно, Гарри. Мы будто использовали других людей. Давай не будем об этом говорить.       Раньше ей очень хотелось поговорить. Подруг у неё так и не появилось — по крайней мере, таких, кому она могла бы доверить личную жизнь, — поэтому роль слушателя выполнял Гарри. Рон хочет ребёнка, возмущалась Гермиона, а лучше несколько, но у неё совсем нет на это времени. И он не ест вчерашнюю еду — только свежую. Миссис Уизли приучила его к тому, что еда берётся из воздуха, но она не берётся из воздуха, её нужно сделать, а Гермиона не успевает столько готовить даже с помощью магии И всё равно ему не нравится — невкусно, не так, как у мамы, а сам готовить он не хочет. И эти его шутки, с каждым годом всё глупее… и их с Джорджем магазин... Он-то ходит туда отдыхать — болтать с покупателями и помогать Джорджу делать всякие штуки, и очень удивляется, когда Гермиона после рабочего дня едва держится на ногах. Говорит, что никто не заставлял её столько на себя взваливать, и это правда, но как же поддержка?       И всё в таком духе.        Она ни разу не плакала — по крайней мере, при Гарри, — только злилась, будто Рон — досадная помеха, мешающая ей жить счастливо и строить карьеру. Говорила, что Рон сильно изменился после свадьбы, хотя Гарри со стороны казалось, что Рон, напротив, просто стал самим собой, а до этого успешно пускал ей пыль в глаза. Сам он на Джинни никогда не жаловался. Да и не на что ему было жаловаться — их совместная жизнь была нормальной. И этого разговора в кафе могло бы вовсе не состояться, если бы Гарри и Гермиона продолжили вести себя, как прежде. Но Гермиона начала избегать Гарри, и сам он тоже пытался по возможности не пересекаться с ней в министерстве. Раньше они, бывало, ходили вместе на ленч, но теперь об этом не могло быть и речи. И чем сильнее они друг от друга отдалялись, тем больше росло притяжение. Это становилось невыносимым.       Ещё ему было жаль дружбу с Роном, которая потонула сама собой в вехе лет. Они встречались только по праздникам и семейным торжествам, либо если Гарри заходил к Джорджу в магазин. Они как-то незаметно сдружились, но Рон в их дуэт вписываться не стремился. В пятнадцать-семнадцать потеря друга стала бы для Гарри трагедией, но теперь ему будто бы даже всё равно. Просто не хочется истерик и скандалов, а Рон по-другому не умеет.       — Джинни думает, что у тебя появилась другая, — говорит Гермиона, выдёргивая его из усталых размышлений. Чай, как и кофе, давно остыли. — Чувствую себя жуткой лицемеркой.       Гарри вспоминает, как неделю назад они с Гермионой ехали в лифте — вдвоём в пустой кабине. Они забились в разные углы и стояли так до тех пор, пока Гермиона не вышла на нужном этаже. Тем вечером, отправившись на вызов, Гарри поймал проклятие — отвлёкся, чего с ним не происходило ещё со времён стажёрства. Тогда он попросил у начальства командировку, чтобы сменить обстановку и с головой уйти в работу. Но прежде чем рубить всё на корню, он решился снова поговорить с Гермионой. В конце концов, это должно быть не только его решением.       — Думаешь… — Голос Гермионы звучит надтреснуто. — Думаешь, если бы мы сразу… мы бы могли?..       — Уверен, что нет, — отвечает Гарри. — Нам было нужно другое.       Ей вместо психологически искалеченного, выжатого досуха парня был нужен столп непоколебимой самоуверенности, а ему вместо столь же изломанной девушки была нужна зажигалка, способная избавить от всех проблем и обесценить тревоги, низведя жизнь к простым базовым потребностям. Друг другу они бы этого не дали.       — Но теперь, — говорит он, — я больше не Мальчик-который-выжил.       Гермиона улыбается и впервые встречается с ним взглядом.       — Мальчик-который-победил.       Её нежный смех прохладой ручья окутывает Гарри, поит его собой. Он понимает, что не готов отдать этот смех Рону или кому-либо ещё. Но прежде, чем он успевает оформить эти образы в слова, Гермиона говорит:       — Мне нужно время, чтобы решить вопрос с разводом. — Её прямой взгляд необычайно твёрд, а речь уверенна. — Только я не хочу снова совершить ту же ошибку, что и много лет назад, Гарри. Не хочу становиться влюблённой идиоткой, которая говорит «да» в наивной уверенности, что всё как-нибудь само образуется. Нам стоит начать проводить друг с другом больше времени — конечно же, после того, как я разведусь. До этого тебе лучше вообще не мелькать на горизонте — возможно, ваша с Роном дружба пострадает не так уж сильно.       — Я всё равно собирался в командировку, — отвечает Гарри. Обстоятельность, с которой Гермиона влёт начинает строить планы их совместного будущего, вышибает из его головы все связные мысли. Он не ожидал, что Гермиона передумает сама, без уговоров и споров о нормах морали. — Чтобы не видеть тебя.       — О, хорошо. — Щёки Гермионы расцветают румянцем, который превращает её из молодой женщины с вечным недосыпом в беззаботную школьницу. Нестерпимо хочется её поцеловать. — И, конечно, нам стоит пожить немного вместе — чтобы понять, совпадём ли мы в быту.       Все эти рассуждения выглядят холодным расчётом, но Гарри видит, как сильно Гермиона взволнована, и как ей страшно снова упустить контроль над собой и своей жизнью. Ему хочется защитить её, стать для неё опорой, тем надёжным тылом, о котором она, боец по жизни, всегда мечтала.       — Ты можешь сама сделать мне предложение, когда будешь готова, — шутит он, чтобы разрядить обстановку, но Гермиона неожиданно вдохновляется этой идеей.       Остаток вечера они пьют свежий кофе и свежий чай и непринуждённо болтают, прыгая от темы к теме. Гарри уже и не помнит, когда ему в последний раз было так легко и весело.       Когда они, расплатившись, выходят из кафе («Я стянула с полки книжку», — шёпотом сообщает Гермиона и, приоткрыв пальто, демонстрирует увесистый том каких-то непонятных мемуаров), аура беззаботного веселья ещё витает над ними некоторое время, но вскоре растворяется, оставляя их один на один с тяжёлой реальностью. И не важно, что, по-хорошему, Гермионе стоило бы давным-давно уйти от Рона. Не важно, что Гарри с Роном уже просто приятели, которые изредка интересуются делами друг друга и при встрече вспоминают, как классно было дурачиться в школьные годы. Не важно, что с Джинни Гарри рано или поздно всё равно бы развёлся — просто затянул бы до невозможного, до обоюдного недовольства и презрения. Внутри всё равно плещется горечь. Гарри не хотел делать Джинни больно. Не хочет делать больно Рону. Но и отпускать ситуацию на самотёк ради чужого счастья не хочет тоже. Он, всё-таки, немного эгоист и тоже хочет быть счастлив. Хочет быть с женщиной, которую любит, а не терпит.       Гермиона раскрывает зонт, и они доходят до подворотни, где можно аппарировать без лишних свидетелей. Лондон гудит проезжающими мимо машинами и шумит дождём.       — Можно тебя обнять? — спрашивает Гарри и жалеет, что жизнь нельзя промотать к тому моменту, когда разрешение будет ему уже не нужно.       — Конечно, — с готовностью отвечает Гермиона, но тут же спохватывается: — Но только обнять. Ничего больше.       Гарри большего и не нужно. Обнимая Гермиону, утопая в аромате её волос — сладком и одновременно свежем, будто бы сочные летние фрукты, — он пытается вобрать в себя этот момент как можно полнее: с теплом тела Гермионы, с мягкостью её кашемирового чёрного пальто, с дробным перестуком капель дождя по зонту, с неловкостью и нежностью, отгородившими их от остального мира непроницаемым куполом-зонтом.       Будет тяжело, но оба они привыкли разбираться со сложностями.