perfectly wrong.

ㅤㅤㅤ       мрамор под его руками будто живой. стамеска тяжелит ладонь, пока он любовно выводит линию губ и фантомное дыхание на коже ощущает. под больной одержимостью и бездонным чувством вины столь эфемерная деталь остается незамеченной, похороненная под слоем пыли.       сан проходится пальцами по камню, по небольшой горбинке на носу, гладким губам и векам без ресниц. глаза застывшие, устремленные в точку над головой скульптора, но это не мешает сану видеть в них искры жизни, звезды на ночном небе и все шансы на счастливый исход. в глазах чхве сана долгожданное искупление, маниакальность и отсутствие света. в его глазах отражение чон уена моргает и расплывается в улыбке, пока скульптура остается неподвижной, излучая холод.       сан поистине считает это творением всей своей жизни. последние восемь лет из одиннадцати он творил по памяти, рассматривая увешанные десятками эскизов стены лишь ранним утром, когда солнце согревало шею ласковыми лучами, пыталось вырвать из цепких рук безумия. он работал преимущественно ночью и грел щеки о мраморные ладони, как всегда мечтал.       он делает несколько шагов назад и любуется величием скульптуры в свете луны и нескольких прожекторов. дыхание захватывает, а голова кружится, но он берет очередной инструмент в правую руку, а левой точно середину груди гладит со всей нежностью. извиняется перед камнем, когда заносит молоток и дробит выше солнечного сплетения. жадно выдыхает пыль и громко кашляет, но продолжает с улыбкой. ничего, это уен. его уен. он все стерпит, чего бы это ни стоило. он все исправит, чего бы это ни стоило. у сана уже разведен раствор гипса; он ждал одиннадцать лет, больше не собирается терять ни дня.       когда он заканчивает, в мраморной груди зияет дыра. небольшая, не совсем аккуратная, твердая крошка осыпается подобно тяжелым каплям крови. молоток летит на пол, пока сан оглушающе громко спешит в угол мастерской, отпирает ключом на шее ящик комода, самый нижний, скрипучий от старости, пыльный от непрерывной работы. небольшая банка, мутная, полная до краев будто пульсирует в руках от нетерпения, подгоняет обратно, в ноги уена. даже точеные колени приковывают взгляд, пока сан вскрывает банку с самым ценным, с единственным, что от его прежней любви осталось.       сладковатый запах формалина окутывает, помогает лучше осознать происходящее. он действительно это делает. он действительно прошёл весь этот путь и теперь сможет спокойно спать после стольких лет, когда каждое мгновение отдыха во всем теле отдавало болью воспоминаний, скорби и ненависти к самому себе. он до сих пор видит всюду стеклянные, потухшие глаза уена. но с этим покончено. прямо сейчас он выглядит живее, чем когда либо. и так близко. совсем рядом, стоит руку протянуть и сан чувствует его тепло, может переплести пальцы и подарить любимым губам нежный поцелуй.       как никогда не мог.       сердце в его ладони не бьётся, отдаёт серостью, но остаётся самым красивым, как и его обладатель. скульптор улыбается и вскидывает голову, чтобы разделить свою радость с уеном. поднимается на ноги, чистой рукой щеку чужую накрывает и со всей аккуратностью помещает сердце в мраморную грудь. выдыхает разом все напряжение, всю боль и волнение. — я сделал это, уен. мы сделали это.       ответа не следует, но он и не против. привык работать в тишине. этим он и продолжает заниматься, чтобы скрыть рану варварскую. наносит гипс ровно, сглаживает края и ласково проговаривает: "это тебя не портит, дорогой. шрамы делают нас живыми". безжизненный холод камня игнорирует. это не имеет значения, это ненадолго. все возьмет свое новое начало.       он не позволяет гипсу высохнуть окончательно.       сорвав со стен эскизы с каждым возможным ракурсом уена, он аккуратно складывает их в ногах своего творения, своего шедевра и с поясной сумки для инструментов хватает крепко тонкий нож. он заточил его несколько ночей назад, когда работал над ушами, слизывая каменную крошку с мочек. это было его любимой частью. тогда ему стало интересно были ли уши чон уена чувствительными; в его фантазиях — определенно, как и ямочки венеры.       лезвие ножа прорывает кожу от запястья до предплечья глубоко, багровая кровь пачкает пол почти сразу, заливает, когда он напрягается, чтобы разрезать и вторую руку вдоль. нож за ненадобностью остаётся на полу, пока сан ступает на небольшой пьедестал, занимает место напротив уена, наконец-то ощущая себя достойным и падает в его объятия, обвивая кровавыми руками спину. под его касаниями светлый мрамор темнеет, а сан касается всюду, куда только достаёт, пока губами жмется к вискам, чуть пухлым щекам и замирает у рта. губы уена чудятся ему мягче собственных, солёными от слез и сладкими просто так.        сан пачкает в крови ещё и его лицо, когда пытается стереть слезы свои. это последнее, что он делает, колени предательски подкашиваются, а последний вдох поперёк горла застревает. от жесткого падения его спасают неестественно белые руки, подхватывают в объятия обратно, обмякшее бездыханное тело держат бережно и со скованной нежностью убирают пряди отросшие с лица, любуясь застывшей навечно жизнью в глазах.       его перекладывают на стол у дальней стены. — теперь моя очередь позаботиться о вас, мастер.       наклоняясь над саном, уен растягивает губы в шальной улыбке.

***

ㅤㅤㅤ       уен рассматривает себя в отражении зеркала несколько часов подряд.       упокоив тело сана в мастерской, в окружении эскизов и инструментов, он направился к выходу из мастерской, чтобы подняться по лестнице в конце узкого тёмного коридора на второй этаж. он хранил в себе всего одну комнату, зато просторную, пусть и лишенную солнечного света и порядка. его мастер жил здесь, дышал и думал о создании уена. на тумбе возле кровати он находит ещё несколько рисунков себя безупречного, чуть смазанных, в некоторых местах с растворенным грифилем от слез.       уен изучал комнату вдоль и поперек, от кухонного островка до закрытых плотными грязными шторами окон. в доме сана не было ни фотографий друзей, ни семьи. уен смутно понимает значение этих понятий, но сердце тянет тоской. сан был одиноким затворником с больной фиксацией на мраморе.       зеркало пыльное, как и все вокруг, слегка мутное, но уен с детским интересом касается каждой части своего тела, безупречного, не считая грубой заплатки на груди. даже она кажется ему прекрасной, потому что излучает тепло. кончики пальцев покалывает, когда он трогает ещё влажный, мягкий материал. крови на нем не осталось.       сам уен не мягкий, не тёплый, но он живой, настоящий. не мигающим взглядом следит за движениями рук, касается каменных волос, что под прикосновениями изгибаются. тянет губы в улыбке и опускает уголки рта в оскале. внутри что-то бурлит, подзывает не оставаться на месте и отплатить за свое возрождение. сан заслуживает того, чтобы лицезреть то, каким сделал уена. он знает, что должен делать, знает, как позаботиться о своем мастере.       с наступлением следующей ночи уен роется в шкафу сана, кутается в широкие штаны, скрывает кожу черной водолазкой и перчатками, волосы прячет под кепку и цепляет за уши петельки маски. так он не привлекает внимания и становится более чем похожим на настоящего человека. в мастерской он прихватывает хранящий кровь скульптора ножь и покидает хрупкое спокойствие дома. — совсем скоро мы воссоединимся, мастер.       уен выходит на охоту.

***

      уен смеётся звонко, так живо, а морщинки возле глаз будто светятся, не в силах выдержать столь яркое счастье.       сан наблюдает издалека. стоит на противоположной стороне улицы, пока уен сидит на веранде уличного кафе в окружении друзей и улыбается не ему. касается не его плеча в попытке удержаться на месте от безудержного веселья. ему кажется, что он бы не выдержал общества уена, рассыпался бы в мелкие щепки от собственного сердца, что заходится будто в тахикардии.       он всегда остаётся в стороне, всегда ворует украдкой моменты чужой жизни и надеется, что когда-то наберётся смелости подойти и создать свои личные моменты с уеном.

***

      сан не знает в какой момент это началось, совершенно упустил начало возникновения своих чувств, (одержимости), но без уена теперь никак. его личная отдушина. он наблюдал за его переездом в соседний подъезд, уже тогда не мог оторвать глаз от маленького урагана, который затмевал своей улыбкой, своей аурой и лёгкостью все пространство вокруг. он таскал коробки из машины с ещё несколькими ребятами так, будто это было долгожданным отпуском, билетом мечты на представление всей жизни, но никак не рутиной переезда.       тогда сан и пропал, пытаясь урвать каждое мгновение, когда ураган по имени чон уен ( "клянусь, чон уен, если ты ещё хоть раз заикнешься о моем росте, я добавлю тебе шесть футов" — это сан слышал через открытое окно в день его переезда) появлялся в поле обозрения его небольшого окна на втором этаже. потом он срывался с места, чтобы успеть на улицу и следовать по пятам. всегда на расстоянии, никогда достаточно близко, чтобы выдать себя или быть замеченным, стать источником липкой тревоги. он бы не позволил себе навредить уену.       однажды они даже разговаривали. сан не уверен, что его сердце хоть секунду удержало ровный ритм.

***

— ох, извините! — у уена высокий взволнованный голос, но сан может только смотреть во все глаза и впитывать жадно каждую эмоцию. — вы в порядке?       они оба сидят на корточках между рядами кофе в супермаркете, пока уен торопливо собирает выпавшие из рук сана пачки рамена и острого соуса. он всего лишь столкнулись плечами, но сану достаточно. с ним говорят, на него смотрят и улыбаются так осторожно. — да-да, все хорошо. — сан отвечает с небольшой заминкой и опускает взгляд на пачку кислого мармелада, чтобы перевести дух. он не ожидал столкнуться с уеном здесь и уж тем более заговорить. они уже несколько месяцев как соседи, но сан в местном магазинчике видит его впервые. мармелад он не любит, только незаметно прячет под яркими упаковками рамена, когда их ему протягивают. — возьмите, — протягивает тот самый мармелад и коротко мажет взглядом по лицу напротив, — извините, что врезался в вас.       прежде чем уен успевает ответить, он разворачивается в сторону дома и уходит быстрым шагом. неловкое "вообще-то это я врезался" уен оставляет самому себе, но тем не менее тепло улыбается и заедает горечь от неудавшегося знакомства, которое планировал закончить чашкой кофе, кислотой мармеладных ленточек, медленно шагая домой.

***

      последний раз они пересекаются через две недели после их единственного разговора. сан возвращается домой поздним вечером после вручения диплома, считаясь теперь квалифицированным скульптором. одногруппники уговорили его пропустить несколько бокалов, поэтому ночь кажется особенно приятной и спокойной, несмотря на окружающую темноту и тени, что кроют в себе черт знает что. сану кажется, что он готов, наконец, нормально заговорить с уеном, попытать свой шанс и, хотя бы (просто хотя бы), завести дружбу. с ним будет достаточно просто дружить, просто видеть его улыбку и быть ей причиной.       этот шанс у него жестоко отнимают, когда сан заворачивает за угол и видит уена. не одного.       рядом с ним парень в тёмной одежде, лицо его скрыто, а едкий свет дальнего фонаря отражается в лезвии ножа. кровавом.       уен куклой валится на землю, нападавшего уже не видно, когда сан с размаху падает на колени рядом. у него дрожат руки, нижняя губа, а в глазах собираются слезы. он едва совладает с собой, чтобы переложить голову уена на свои колени и убрать длинные волосы со лба. сан не может не подумать о том, что даже так уен остаётся самым красивым человеком, которого ему только приходилось видеть. — он.. мой бумажник..       уен хрипит. из уголка рта скатывается дорожка крови, полосуя щеку. сан на него шикает и качает головой, призывая молчать. статается не смотреть, но у уена в районе живота месиво, безобразные раны и страшно подкрадывающийся покой. — тише, тебе нужно сохранить силы. все будет хорошо.       оба знают, что не будет. уен знает, что силы ему сохранять ни к чему, поэтому тянет губы в счастливой улыбке. последний раз. после того, как сердце уена замерло, оглушающее горе сана не позволяло ему сдвинуться с места ещё неизвестно сколько. но с первыми просветлениями в небе, сан уже заносил безжизненное тело в свою новую мастерскую, обустройство которой завершил всего несколькими днями ранее. теперь, как понимает, завершил для уена. отныне это его дом. дом для его сердца и души.       сан усаживает его в различные позы, рисует почти безумно, стараясь ни одной детали не пропустить. изучает каждую родинку и шрам, пока каждый сантиметр тела и лица чон уена не остаются на бумаге.       после этого чон уен перестаёт существовать. сан избавляется от тела, но сохраняет его сердце. в том переулке, он оплакивал свое разбитое сердце, но дал клятву сохранить уеновское. — я подарю тебе каждое свидание.

***

ㅤㅤㅤ       это не работает.       ничего не работает.       уен тратит каждый час в ночных сумерках мегаполиса, выискивает каждого, кто хоть немного напоминает сана, а по утру страшно раздражается, смотря новостные сводки, где упоминают очередную жертву “серийного убийцы”. каждый репортаж заканчивается просьбой оставаться дома после наступления темноты до тех пор, пока власти не поймают преступника. уен страшно раздражается, но тем не менее холодная улыбка трогает идеальное лицо. знает, что не поймают. он не оставляет следов, никаких улик, потому что их попросту нет. он даже не должен дышать, но чужая любовь наполняет лёгкие каждую минуту, гоняет кровь по давно мёртвому сердцу.       уен обязан всем сану, ведь он его создатель. его жизнь, его единственный смысл и стимул к существованию. и ради него он истратит каждое мгновение, отведённое ему, потеряет рассудок окончательно и сотрёт все, из чего сделан сам в крошку каменную. он зайдёт так далеко, как только сможет, но вернёт себе сана, потому что тот нужен ему, как наркотик, как великое божество. нужен, чтобы просто отблагодарить за кровь, что заполнила каждую молекулу мрамора изнутри.

***

      заглядывать в мастерскую перед очередной охотой уже сродне ритуала. особенного, тайного, необходимого. без этого он не покидает пределов их небольшого дома.       от сана, на самом деле, осталось не так много. плоть прогнила, обнажая скелет, скулы, острые и при жизни, виднеются особенно чётко, в то время как одежда на нем потемнела, стала ветхой и в некоторых местах пропускает свет от прожекторов насквозь. уен никогда не открывает шторы, позволяя лишь искусственному освещению обволакивать лучами то, что осталось от его мастера. он не знает точно сколько прошло времени, но уен успел примерить тринадцать сердец в груди сана; несколько ночей он приходил без улова, потому что никто не был подходящим. значит, меньше месяца, но от прежнего сана, с горящими любовью глазами и розовыми губами не осталось почти ничего. глазницы его пусты, уста иссохли.       иногда уена настигает чувство собственной никчемности, отчаяния и скользкого одиночества. но он не сдаётся, не перестаёт выходить во мрак ночи и делать хотя бы что-то, чтобы вернуть то, чего так не достаёт для полноты души.       поэтому в очередной раз, привычный и необходимый, он мягко касается губами чужого лба, на котором и кожи не осталось. целует и отдаётся объятиям теней на улице.

***

      юноша, молодой и полный жизни, смотрит с искренним ужасом и непониманием на идеально мраморные черты лица, переводит взгляд на ржавый (или это остатки запекшейся крови?) нож в собственном боку и валится на колени с глухим стуком. уен отпускает рукоятку, позволяя ей погостить в чужом теле, будто пробуя на вкус для вынесения своего вердикта. — п-почему..       уен смеётся, почти скрипит и стягивает маску тканевую на подбородок, являя лицо под жёлтым светом фонаря в переулке сомнительной репутации. они все задают одинаковые вопросы. поначалу уен недоумевал, сейчас же может выдавить только смех, такой же насильственный и неестественный, как и все его существование. — чтобы вернуть его.       человек перед ним едва понимает значение слов. находится уже одной ногой в лучшем месте, пока его кровь окрашивает мокрый тротуар. — у меня есть деньги.. с-связи. что захочешь, только помоги. — мне нужно твоё сердце. но с этим я сам справлюсь. твоя помощь заканчивается здесь.

***

      это двадцать шестое сердце. двадцать пять неудачных попыток перед этим. двадцать пять репортажей и ни одной зацепки, улики, оплошности.       ему мешает лишь сама природа, что противится долго, мучительно и упорно.       сегодняшней ночью в мастерской его, окровавленного, с ещё тёплым сердцем в ладони, встречает голая груда костей. смуглая кожа сана уену нравилась больше, ему нравились его тёмные глубокие глаза, а не бесконечная пустота и категоричное ничего, что даже не сочетаются с его всеобъемлящей болью и тоской.       и все звезды на небе понимают, что им не суждено быть вместе. не суждено иметь больше тех мгновений, что уже пережиты давно и лишены четкости из-за минувшего времени. уен это тоже понимает, но уже столько было сделано, что не может сдаться. не может не попытаться хотя бы ещё раз.       орган в ладони остывает стремительно, угасает, как и надежда в душе уена, но он на иронично несгибаемых ногах двигается к останкам сана. рушится на колени перед ним и аккуратно помещает сердце в раскрытую грудную клетку и.       и ничего.       все его действия изначально не имели ни малейшего шанса на успех.       они были обречены.       уен пустой взгляд обращает на стену напротив и искренне старается отгородиться от всепоглощающей ярости с кислым привкусом разочарования, которого резко слишком много. ему кажется, что оно лезет по глотке, пытается вырваться наружу и затопить все вокруг вместо зловонного запаха разложившегося трупа, который уен даже не ощущает.       ему это не дано.       ему с саном быть не дано.       он медленно поднимается на ноги, чтобы затем опрокинуть стол напротив себя. опрокинуть то, что ему жестокая судьба оставила от сана, опрокинуть все свои надежды на пресловутое “долго и счастливо”, все, что он так хотел, но никогда не мог получить.       зачем сан сделал с ним это? зачем он дал ему жизнь, если никогда не мог быть её частью.       зачем, зачем, зачем. — ненавижу. я ненавижу тебя, чхве сан.       уен, заряженный внезапным всплеском гнева, обиды, предательства, отодвигает стол, чтобы растоптать тяжёлой подошвой ботинок рассыпавшиеся кости. — видел? я пляшу, блять, на твоей могиле.       он не остановливается, пока не превращает мастерскую в руины. руины, которые так сочетаются со всем, что он испытывает сам. руины, в которых сам живёт, только его состоят из осколков бывшей человечности, дребезгов счастья и могилы без единого опознавательного знака. он даже не знает, где находится его чёртова могила, потому что сан, больной ублюдок, забрал даже эту тайну с собой.       уен должен был уйти из этого мира давно. но только сейчас он в полной мере это осознает и, наконец, готов осуществить то единственное, над чем ещё имеет контроль.       подбирая небольшой молоток, которым сан когда-то выбил идеальное место в мраморе для его сердца, уен наносит удар точно по ровному шраму.       чон уен рассыпается в мраморную крошку на пыльном полу мастерской. ставит точку в их истории, которой не суждено было иметь счастливого конца.       за ним наблюдают только звезды, принимая его измученную душу в холодные объятия бесконечности. ㅤㅤㅤ