Метки

Ненормально же – думать, какого красивого оттенка кровь под носом? Или это успокоение, самообман: у конченого убийцы, если наподдать ему как следует, ноздри тоже будут кровоточить, а не пустят, скажем, виски или смазку для механизмов. Иронично, но ими и пахнет грëбаный помощник Пилы; мало того что занял своим задом процентов шестьдесят пространства, ещë и от вони не спастись. Хоффман каждый сраный раз так вëл себя при встрече – не сконцентрируешься на конкретной точке, и вот уже сознание затуманено, никуда не деться от присутствия, ни на секунду не забыть, что он есть. Последние дни занимал почти все мысли Страма совершенно обоснованно, но лучше от логических объяснений самому себе не становилось. То ли агент в самом деле привык отгораживаться от таких обволакивающих людей (окружающих, чтобы сильно не окружали, ведь так легко отогнать хмурым даже при ничего себе настроении лицом), а сейчас не выходит, то ли берëт злость на собственную неосторожность. С Хоффманом в одном помещении оставаться безоружным не стоило ни на миг, так нет, угораздило зацепиться рукавом за затвор, поскользнуться на полу и завалиться следом в проклятый саркофаг. Дальше как в тумане, расслышал лишь спокойный, чуть насмешливый, на удивление не торжествующий голос, короткий рывок, грохот. И его обняли. Дети подобным образом прижимают к себе мягкую игрушку – крепко, любовно и всё-таки бережно, чтобы вата не полезла из плюшевой жопы. Стена над головой, должно быть, уже движется к выемке в полу, куда встроился с лëгким скрипом саркофаг. Питер не может смотреть, но слышит, как хрупнула лампочка, как ползëт по полу брошенная сумка. Мягкая рука трогает над ребром через джемпер, пальцы поддевают и тянут ворот. Духота становится ещë плотнее. - Прощай, заплечный друг, - Марк откровенно посмеивается. Ему не надо громко говорить, чтобы каждое слово было услышано. Ни в принципе, ни сейчас; точно знает, как при десятке других людей оставить в зоне внимания собеседника себя одного. – Ничего, тиснëная кожа дороже. Могла бы быть, кстати, твоя. Бесценно, м? Достойного ответа не находится. Страм понимает с сожалением, как на самом деле устал. Послушался бы шефа, свернулся на узком диване в новом пледе, ещë неразмятом, заснул под бубнëж из радиоприëмника. Телевизора в квартире нет, от обилия чужих лиц Питеру становится ещë труднее контролировать приступы ярости. Лучше уж слушать. По голосу о человеке можно многое понять. Ублюдок детектив своë лицо явил во всей красе. Кровь стекла по носогубной складке, по щеке, перепачкала рукав страмовой куртки. Единственный вариант держаться, чтобы не пораниться и как можно меньше соприкасаться. Да в конце концов, какое ему дело? Всем хреново. Пусть Хоффману будет хуже. Страм расслабляет поджатые ноги (чëрт, совсем забил, сколько теперь массировать, чтоб не ходить как деревянный…), опускает плечи. Хоффман недовольно шипит, когда весь вес агент переносит на него, но, усмехнувшись, прижимается ноздрями к рукаву и делает долгое «фр-р». - Засранец. - Коже идëт кровь. Особенно твоей, хочет сказать Питер. От напряжения к полным губам стекает ещë одна струйка, достаточно мощная, чтобы преодолеть контур. Марк это ощущает, но не сплëвывает и не мотает больше головой, а, дождавшись, пока кровь дойдëт до середины рта, принимается вдруг жевать губами. Ни капли за край больше, теперь губы насыщенного алого цвета и кажутся чуть меньше, пока Хоффман не выдыхает коротко ртом. Железистый запах касается ноздрей Страма тоже. В голове плывëт. - Моя сестра говорила, так не смазывается, - Хоффман неотрывно смотрит ему в глаза. – Зря, я хотел наоборот. Времени проверить у нас, в принципе, хватит. Света почти не осталось, стена скрежещет по полу прямо на уровне плеч. Страм пытается сглотнуть, но в горле сухо. Почему Хоффман не вытолкнул его из саркофага навстречу верной гибели? Не был уверен в своих силах? Запланировал что-нибудь ещё гаже, ради чего оставил в живых? Ведëт он себя, сука, искренне. Глаза честнее некуда, когда одной рукой легко оттягивает джемпер вместе с футболкой куда-то вверх. Ударился костяшками о переднюю стенку – хоть такая компенсация идиотского положения, в котором они оказались (особенно Питер, и он не перестаёт думать об этом). Пальцы другой руки ложатся Страму на плечо, блокируют любую возможность помешать. - Нельзя так затягивать ремень, - звучит почти заботливо. Чуть не согревающе, издевательски вовремя: животу, груди, даже подмышкам холодно. В помещении температура сносная, но Марк снова легонько дует под мокрую ткань, ещë раз. Питер почти слышит его улыбку, когда по коже пробегают мурашки. – Снимать же неудобно. - Я и не собирался, - получается невозмутимо, но тело предаëт, дрожит: чужой большой палец поднимается по рëбрам, надавливая на каждое. - Даже если бы внутри оказался только я? – Хоффман оттягивает джемпер ещë немного, ныряет по плечи внутрь. Пиздец теперь одëжке. – Один неглупый человек мне говорил: трубки отцепятся, в отверстия можно будет нассать или накурить. Не верю, что ты бы не захотел или не додумался. Прекрати пыхтеть. Растягивать иногда необходимо. Тупейший каламбур. Конечно, Страм на него ведётся, ноги от колен до пальцев дрожат. - Тебе нужны доказательства, что я работаю с Пилой, - темноволосую макушку видно из-под ворота, кажется, на груди свернулся растрëпанный монстрик из комиксов. Питеру становится смешно на секунду. – Вот такие начальству предъявить можно? Ответа не было, да он и не имел бы смысла. Держась обеими руками теперь за бëдра, Хоффман прижимается губами к его груди. Выходит сухо, почти болезненно, когда отстраняется. В темноте слух обострëн до предела. Питер слышит, как Марк облизывается, сыро, голодно, но, можно поклясться, так, чтобы кровь осталась, и целует ещë, под сердцем, боднув лбом. Причмокивает, тяжело вдыхает. - Правда подходит моя кровь. Запомни цвет, подбери что-нибудь и надевай почаще, он прекрасно отражает и тебя. Следующее прикосновение – к ребру, крылом носа он задевает сосок, втягивает воздух шумно (хватит ли кислорода на двоих?), касается зубами. Всего на миг, не успевает даже напугать – и принимает ртом, не раскрыв губ до конца. Питеру хочется уткнуться ему в макушку, чтоб совладать с собою. Марк не позволяет, ускользает от него, шипит. Должно быть, присел на стекло жопой, но положения не меняет, словно ему не жаль. - Два факта тебе, один ложный, - Хоффман поднимает голову, перехватывает взгляд. Кажется, на миг два зрачка сужаются до щëлочек, потом расширяются так резко, будто вот-вот лопнут и вытекут на белок, на веки. – Здесь были и есть ловушки для групп людей, раз. Широкий язык подминает второй сосок. Страм не сдерживает короткого вздоха. Запах крови всë ощутимее, только теперь общий. В паху потягивает, и Хоффман, которому наверняка тоже подпирает живот, кладëт руку на пряжку ремня, не глядя выдëргивает его конец из шлевок. - Я нашëл твой одеколон и прикупил поролон, банку и перчатку. Это два. Игра началась. - Пошëл ты, - Питер сам сомневается, хотел ли посылать: он перестал видеть что-либо, зато отлично слышит причмокивания у себя ниже плеча, чувствует чужие пальцы под поясом – гладят прямо по линии роста волос. - Неправильный ответ. Хотя иногда и проиграть полезно. Особенно такому настойчивому тебе. Чтобы, знаешь, увидеть ещё варианты. Он медлит. Ждëт, пока Страм толкнëтся ему в руку. Оставляет ещë поцелуй, чуть не задевает губами подмышку. Стена с грохотом толкает противоположную, саркофаг останавливается. Теперь они окончательно лëжа. - Это вербовка? – любую глупость Питер готов спросить, только бы не попасть окончательно под эту ломку психики. Марк совершенно не шутит, отвечая: - Только если ты хочешь. Пила проводил её не так. - Ты вообще его правила нагнул, судя по найденным трупам. - Поосторожнее со словами. Твоë счастье, что ты наверху, иначе я бы их подтвердил. Он засмеялся бы, но, предприимчивый, не хочет тратить воздух понапрасну. - Помнишь, в кубе тебе расстегнули рубашку? До самой груди. Так вот, я хотел снять еë. Ты не мог не заметить синяк на шее, верно? Ничего не заподозрил? Решил, что ударился? Питер вспыхивает, Марк снова выдыхает на него, под жилку на шее. И правда, не обратил внимания на дурацкую гематому. Куда там до синячка, раз пришлось обрабатывать огромную дыру! - Значит, про банку неправда? - Именно. Мне не четырнадцать лет. К тому же, я точно знал, что нечего тратить время на имитации, ведь я получу оригинал. Сложенные лодочкой пальцы проскальзывают под бельевым швом, накрывают член. - Живым. Или нет. Марк не опускает больше взгляда, двигает рукой медленно, почти лениво. Глаза окончательно привыкают к темноте. Питер видит, алое почти сошло с его губ, кровь запеклась, забила ноздри. Поддаëтся неожиданной мысли прикусить фалангу пальца. Поджать язык к нëбу, так быстрее всего появится хоть немного слюны. Смоченным сгибом пальца прочертить под носом Хоффмана, чтобы дать вздохнуть. Марк тяжело и жадно, всей грудью тянет воздух. - Выбрал правильно. Или нет? В мëртвом человеке можно сделать сколько угодно дырок. Ещë и кулаками не машет. Большим пальцем он обводит головку. Страм тихо хрипит. Вот бы никогда не затянулась рана на горле – от нового голоса агента Марк просто без ума. - Не хочешь извиниться? Ладно. Просто сделай так ещë раз. Дышать нечем. Всë ты виноват. Каждый сантиметр тела заебался, но как никогда остро осязаются прикосновения, особенно ладони, прижавшей член к животу… нет, она ускользнула, теперь ствол зажат между двух, этот ублюдок как-то умудрился расстегнуть свою рубашку и притиснуться брюхом к его прессу. Страм ощущает всей длиной чужую кожу, пытается опустить пальцы, тронуть, понять – Хоффман сталкивает кисть прочь, позволяет только членом прикасаться к себе, к жëстким волоскам, к неглубоким бороздкам растяжек. Сам приподнимается навстречу. - Что, жопу отбил? – получается не саркастично, но сочувственно. Питер ненавидит себя. За этот тон, за то, что не сопротивляется, что хочет ещë отпечаток на груди, снова слышать проклятый голос, толкаться в руку или по мягкой коже вверх (он бы двинулся всем телом, но если вдавит в стекло, вдруг Марк цапнет его от боли?). Скрипит затвор. Крышка приподнимается, Хоффман прижимает его плотнее. Через секунду поймëт, Страм не попытается убежать. - Немного, пройдëт. Предпочëл бы о твои бëдра. На столе. Или на весу. Ты ведь человек рисковый, на многое готов. От этих слов срывает последнее самообладание. Громко, болезненно охнув, Питер спускает ему на живот. Сил не остаëтся даже упираться ногами в стенку. Вместе с почти позабытой приятной ломотой во всëм теле после разрядки эта усталость кружит голову. Быть беззащитным опасно, но единственное, чего сейчас хочет Страм – остаться в этой опасности хоть на минуту. Ещë несколько мгновений пахнуть чужой кровью и не беспокоиться ни о морали, ни о самозащите. Быть не в своей тарелке каждую секунду, должно быть, чревато. Рискуешь найти место на дне и застрять. Без желания выбираться наружу. В голове проносятся образы, планы, вроде сегодняшние, но такие далëкие. Питер вспоминает свою тактику, концентрируется в одной точке – на прикосновении к шее, и как только откидывает голову назад, несознательно обнажая горло, над загривком треплют ещë раз. Всеми пальцами, кроме большого и среднего. В поблëскивающей стенке саркофага отражается, как Хоффман надавливает на поршень шприца. - Я же выбил… - пытается убедить самого себя Страм. Ему дарят напоследок усмешку. - Всегда носи запас. Давай, отдыхай, тебе же велено. И на пользу будет. Пары минут хватило, куда это годится.

***

В себя агент приходит разбитым, с ноющей болью, зажавшей обручем голову. Почти ничего не видно, не жарко, не холодно и не влажно. Страм садится на узкой кушетке, прихватывает край джемпера, засовывает руку в брюки. Мало того что в… паху чисто, так ещë обе ладони обеззаражены и перевязаны. Пальцы дрожат, когда Страм стаскивает потные джемпер и футболку прочь, осматривается в поисках чего-нибудь зеркального. Замечает наконец полоску света слева: дверь приоткрыли. Жмурится несколько раз, чтобы не ослепило, тянет дверь на себя. Зеркало находится. Даже два стоят друг напротив друга. Хоффман уселся между них на деревянном ящике, почти бордовый от напряжения. Отдуваясь, старается захватить медицинским пинцетом крупный осколок стекла, увязший в спине. На осколке виден обрывок ткани; рубашки на Марке больше нет, только один кусочек прицепился, присох или, ещë хуже, втянут в рану. Когда Страм подходит сзади, Хоффман вздрагивает. Не от неожиданности – от боли: кусок попался с зазубриной. Питер заворожëнно наблюдает, как стекло режет кожу, не вытягиваясь, как безуспешно Хоффман пытается избавиться от него. Как расширяются ноздри, всë ещë окровавленные. Мгновение уходит подумать: так же прочно сам детектив увяз в страмовых мыслях, так же болезненно будет его оттуда выцарапывать. Но иначе не избежать заражения, так ведь? В следующую секунду Питер голой рукой берëтся за край стекла. Лëгкое движение – осколок остаëтся у него в пальцах. Пара капель крови стекает вниз, расплывается по смуглой коже в сторону раны. Как будто стремится назад. Как будто Хоффман не хотел бы понапрасну еë тратить. - Выпрямись, наверное, - не так уж Страм и нерешителен, когда отбирает пинцет. Не хватало самому порезаться, раз уж его так оберегали всë это время. – Есть ещë спирт или внутрь принял? Марк молча протягивает ему непрозрачную бутылочку без надписей, без срока годности. Почему-то совсем не боится: может, Питер только делает вид, что хочет помочь, может, сейчас толкнëт спиной в стену, тогда оставшиеся осколки прорежут слишком глубоко, насмерть. Это сколько ещë их осталось в пиджаке… Вряд ли Хоффман доверяет. Просто не опасается. - Х-х… спасибо, - выдыхает он, когда с третьего раза Страм достаëт мелкий кусочек прямо из-под лопатки. – Почему ты это делаешь? Самому бы знать. Питер старается не задумываться, пока отыскивает наощупь всë, что мог пропустить плохим после темноты зрением. В благодарность за спасëнную жизнь? Чтоб не сдох, пока доедут до участка? - Такие приятные руки, - Хоффман довольно щурится и шмыгает носом. Значит, не сломал, просто снёс. Становится на секунду легче на душе. – Ты ими даже в морду даёшь возбуждающе. Наверное. В другой раз так и сделай, не то лоб расшибёшь. Да-да, есть третий вариант, и он заставляет усталые руки Питера подрагивать. Марк подхватывает правую. Прикладывает к губам. Без кровавого отпечатка, хотя под ноздрями так и видна бурая полоса. На манер усов. Что-что, а заросли такому лицу бы не пошли, однозначно. Нахрен он вообще присматривается? Сутки назад дорого дал был, чтоб поскорее расправиться и не видеть больше. Или он заставил себя так думать? Последний осколок ложится в металлическую чашу. Питер разминает кисти. - Вроде не болят. Зачем перевязал? Я их повредил? - Да, об меня. Я хотел их сберечь, рассчитывал на помощь. Может, не совсем такую, но спасибо. - Настолько рассчитывал, что нос вообще не обработал? Хоффман встаëт с ящика. Только тогда Страм вспоминает: они оба без верха, полуголые. Секунда на осознание, и его вновь обнимают как плюшевого. Беззлобно, но собственнически. Марк закидывает его руку себе на спину, туда, где раны. Приподнимает бровь. - Так ты же разбил. Пол скрипит. Он встаëт на носочки, тянется к лицу Питера. Можно отпихнуть, можно пустить пальцы в порезы, чтоб отвалил, но его дыхание такое мерное, тëплое. Хочется слушать, Страм не отстраняется и не прогоняет. - Ты и лечи, - заявляет Хоффман. – Или можешь ещë раз ударить. Если хочешь всё повторить. Я вот не против. Выбор... за тобой. Мысли мечутся. Повторить что? От этого человека можно было ждать любого выверта, но просьбы врезать намеренно? Да пошëл он через весь «Гидеон» к самому дьяволу. Надо выгадать момент, вырубить, найти пистолет и хоть чей-нибудь мобильник. Сделать, наконец, то, зачем приехал, больше не возвращаться к делу Пилы, перезагрузиться уже. Короткого забытья не хватило. Или… - Сколько я провалялся? - Не засекал. Мы были здесь только вдвоëм и без часов. Знаешь, мне продолжает это нравиться. Марк снова берëт его руку, подносит тылком ладони к ноздрям, медленно вдыхает. Словно на самом деле призывает дать ему в нос, ещë влажный, горячий, как у больного всеми простудами сразу. Нельзя поддаваться на провокации. Нельзя оставлять слишком много следов. Не только потому что Хоффмана ещë опознавать, оформлять как положено. Ему светит пожизненное, и весь срок ублюдок будет вспоминать, судя по взгляду, прикосновения Страма с такой вот ухмылкой, воспринимать как ему заблагорассудится. Кому хочется, чтобы серийный, сука, убийца дорисовывал в воображении всякую дрянь о тебе? Питер ведь дал повод… когда дал в руку. Звучит отвратительно (или нет?) Надо показать ему напоследок, как всë обстоит на самом деле (ведь именно так?). Голову кружит, ноги от напряжения гудят. Страм делает шаг назад, заносит руку. Кровь растекается по губам, течëт к подбородку, Хоффман не утирает – улыбается. На миг показываются его зубы. Будто бы клык чуть острее, чем надо. - Правильно выбрал. Он оттесняет Страма к стене. Подтягивает непонятную тряпку, связанную в узел, распускает. Стелит на пол и медленно, держась ниже рëбер руками, опускается на колени. Красные капли срываются с подбородка, ползут вниз по голой груди. Прежде чем Питер осознаëт, что он задумал, Марк вытягивает из кармана брюк маленький диктофон. Не древний кассетный плеер, более современную штуку, маленькую, особенно в его ручище. Оставляет в ладони Страма, задерживая пальцы в чужих дольше нужного. - Я покажу тебе то, чего никто не смог бы, - теперь его голос тоже похрипывает, хоть горло и цело. – Чего ты сам не ожидаешь. Давай, запускай, или придëтся слушать в процессе, и ты сдохнешь от радости, и все мои усилия уйдут в никуда. Питер не решается. Ремня на нëм больше нет, Марк не торопит, соскальзывает ладонями по животу, обнимает бока. Даже ложится к бедру головой, словно под кожей не кость, а такой же удобный, плотный, как у него, запас жира. - Опять испытание? – чëрт, недовольно не получается: красный след остаëтся, свежий, над поясом джинс. Самообладания не смотреть, как Хоффман стягивает обе штанины до пола и снова целует верх бедра, хватает всего на миг. - Твоей выдержки. Когда её хватает на пять минут, неинтересно. Впрочем, успокоить твой пыл я смогу, даже если потребуется несколько попыток. Включай, или я просто сдвину их в сторону и возьму так. Питер не выдержит подобного, точно знает. Он нажимает кнопку. Динамик внезапно выдаëт перепуганный голос… начальника, шуршание бумаг, на заднем фоне кто-то скулит от боли, но наплевать. Страм перематывает запись, с третьего раза слышит чëтко, с пятого – понимает, что услышал: босс объявил его в розыск как подозреваемого в пособничестве. Подал сигнал всем постам и, судя по глухим шагам, куда-то побежал сам. - Лишь бы закрыть дело, правда? – вкрадчиво напоминает о себе Марк. – Теперь тебе нельзя наружу, схватят за задницу и уведут. Какое неуважение, правда? Я же первый схватил. Он хочет тебя отобрать. Присвоить. Кровь даëт в лицо, когда Страм понимает – бельë уже перепачкано, вот-вот он сделает это вновь: тонкая струйка крови задевает головку члена, маленькая, аккуратная кровавая метка остаëтся у основания, прекрасно различимая через густо растущие волоски. - Оставайся здесь. Со мной. Пока есть силы. - Всë ради того чтобы отсосать?.. - Сам тебе удивляюсь. Выругался на своë руководство, спëр дела из архива и пришëл ко мне в объятия. Зачем так подставляться? Мог бы просто попросить. Ещë несколько поцелуев по всей длине ствола, по внутренней стороне бедра. - А, понял. Ты и попросил. Даже заявил. Когда впечатался в меня плечом при первой встрече. Подвал-то был широкий, мог и обойти. С мужиком, который так себя ведëт, сразу хочется чем-нибудь поделиться. Ответственностью за всë сделанное, например. Или кровью, думает Страм. Теперь без отвращения или шока. Пальцы сами ложатся на растрëпанные марковы волосы, потягивают: Хоффман обнял его под задницей, прикрыл глаза и облизнулся самым кончиком языка. Начальник, конечно, тоже хорош, то гонит, то наводит панику. Если залезет сюда, можно прикинуться, что это они так отдыхают, поближе к месту преступления. Становится смешно, Страм наконец вдыхает-выдыхает полноценно, опускает веки. Не видит, как ему улыбаются прямо в самую заметную вену на члене. Марк давно уяснил: приятно оказаться под рукой человека, который сам прочно у тебя в руках. Или на руках, он уж постарается, чтобы и Питер это понял. Часто получалось, что от самых интересных людей в жизни Хоффмана пахло неприятно, отталкивающе. Нет, одеколон и у Страма дерьмовый. Но рядом с ним Питер всегда начинает пахнуть собой. Желанием. Хотя бы врезать, а это уже чертовски горячо.