Рёбра

— Чан, выдыхай и пошли, — Чанбин протягивает стакан воды. — Ох уж эти старушки, — выдох вместо мата. Не то чтобы десяти этажного, здесь всё начинают этажа с сотого в лучшем случае. Потому что это бесплатный стационар. Потому что старушки в этой больнице мозг ебут с любовью. — Да, эта так вообще жару дала, — Чанбин едва сдерживает улыбку. — В какой позе эта старушка любила тебя целый час? — В той которую ты не любишь, — с усмешкой отвечает Чан, — и надо признать, — хмыкает, — эта была сверху. — Оу… Это я тоже не люблю… — Знаю, — игриво так. — Тс, Феликс трепло. — Скорее ты по пьяне, — Чан уже серьёзнее. — Чего хотел-то? Желательно быстро и по теме, а то щас ещё одной мозг подставлять придётся. — Джисон пришёл, — Чанбин видит, как желваки играют, но он делает вдох и на выдохе выходит в коридор. В длинный коридор, наполненный криками одной старой карги, второй, а третья с клюшкой догнать пытается. После будут шутки про убийцу с ложкой, ну или про серийника с клюшкой. Чан заходит в палату, в которой уже прописался один придурок любитель получить в табло. Чан современный родитель, если это можно так назвать, поэтому перенимает часть лексики этого любителя. Да и при его работе в этой гребаной больнице, где каждая бабулька начинает с «милок, я вот лечусь, а легче не становится», а после разбора методов и выяснения, что она чуть ли не говном синяк натирает, начинается «да, как вы смеете» и «кто вы такой, чтобы учить меня» или «моя мать так лечилась, моя бабка так лечилась», а потом закатывают скандал хлеще, чем на шоу вроде «беременна в 16» после фраз «тогда зачем вам я» или «и где они сейчас», что вырвались по неосторожности. — Хан, во что ты опять влез? — Чан смотрит на перебинтованные пальцы и сидящего рядом. — В этот раз решил прийти со спарринг партнёром? — Мы не дрались, — выкрикивает обеспокоенно. Слышит смешок сбоку и опускает голову. А потом на Чана смотрит. Взгляд его строгий видит. Перед ним стрёмно. — Ну, то есть друг с другом не дрались. — почти шёпотом. — На меня напали со спины, он вступился, — эти слова болью в груди отзываются, как и любые другие. Он под рёбрами руку жмёт и вправо крючится. — Знаешь кто напал? — Чан хмурится, им уже должны были оказать первую помощь. — Коллекторы, — шипит. — Ясно, — Чан переключается на Хана. — Ему помощь оказали? — Я отказался, денег нет. — Я предлагал за свои. — За мои, — поправил Чан. — Да, — голову опускает. — С чего такая щедрость, — шипение и лёгкий вдох после каждого слова. — Я тебе морду бил, а ты мне помогаешь. — Ты второй день за рёбра держишься и сидишь скрючившись. Какая разница бил или нет. Я просто хочу быть уверенным, что твои рёбра целы. Или в следующий раз коллектора с битой ты не переживёшь, — последние слова совсем тихо. — А, ты себя винить потом не хочешь, — эта надменная усмешка такой болезненной Хану кажется. — И это тоже, — шёпотом, как раз под звук будильника. — Не парься, я сам со всем разберусь, — вещи собирает, шипит поднимаясь. — мне пора. — И куда ты собрался? — Чан напоминает о себе. — На подработку, — взглядом режет, за ребро держится, сумку на плечо закидывая, морщится. — Сейчас придёт врач, ты уйдёшь только после того, как тебя осмотрят. — Времени нет на это. Отсюда идти далеко. Ещё и там за опоздание влетит, — опускает тупое «а вы не врач», а хотелось. Этот Чан явно на грани. Он бы послушал матерную тираду, ведь медики в бесплатных больницах имеют словарный запас больше, чем так называемые сапожники. — Значит звони и говори, что не придёшь. — Ага, я лишусь дохода и ещё вам должен буду. Нет уж. — Хенджин, позволь помочь, — Хан тихо-тихо. — Хотя бы осмотреть. Хенджин смотрит на Хана. Там пепелище, злоба и ненависть. Сейчас будет больно. — Хорошо, — бросает хмурясь. — Сколько ждать этого вашего врача. — Уже нисколько, — Чан отрывает взгляд от телефона, — Джисон выйди. Дверь закрывается. Чан задает стандартные вопросы, делает какие-то пометки на листе, что в кармане вместе с ручкой прописались уже, пока Хенджин… Чуть-чуть разгибается, сжимая челюсть и делая совсем поверхностный вдох. Приподнимает футболку, открывая огромную гематому с правой стороны грудной клетки. Чан надевает перчатки, подходит, обходится без очевидных фраз вроде «сейчас может быть немного больно» «нужно потерпеть». Хан впервые к нему пришёл в таком же состоянии. Только едва живой. Подрался через пару дней после того случая в зоопарке. Мать Хана была работником, в её обязанности входило кормление и уборка за животными. В основном большими кошачьими: львами, тиграми. Но она была беспечна. Но она пренебрегала техникой безопасности и львы её не пощадили. У Хана никого больше не было. И в детском доме он не прижился. Был мишенью, а те кого он называл ублюдками были на удивление очень меткими. Чан взял его под своё крыло. В тот день Джисон пришёл в эту больницу, прошёл мимо спящего охранника и решил прятаться по этажам. Чтобы не в холоде, чтобы не в детском аду. Чтобы не нашли, чтобы не добили, хотя наверно лучше бы добили. Чан нашёл его избитого грязного заморыша в порванной одежде и кедах, что насквозь промокли в лужах, на лестнице у туалета недалеко от кабинета заведующего. Чан тогда его отогрел, осмотрел, едва не подрался, но фингал получил. А после взял под крыло с одной лишь оговоркой «не доставляй проблем» и они жили целых пять лет всё было тихо и спокойно, но… Пубертат не щадит никого. И Чана тоже. Джисон изменился разом. Уже не добрый светлый мальчик с ебанцой, а ебанутый придурок, что с кулаками лезет в каждую бочку. Чан одно время даже думал, что лучше бы девушек водил, а когда началось и это, он дал презервативы и жалел. Это оказалось в разы хуже, но всё быстро вернулось к дракам, поэтому не парился, благо девушки не залетные были. А теперь перед ним сидит такой же пацан, как тот на лестнице с лицом старика, отпахавшего на заводе лет сто и в идеале бы продолжить ещё и после смерти. Зашуганый и при этом сам кого хочет зашугать может. Уставший. Злой и шипящий, особенно когда Чан рёбра пальпирует, едва по рукам не получает, когда пальцы проваливаются чутка. — Предварительно: перелом шестого правого ребра. Нужен рентген снимок. Ты хорошо держишься. — У меня нет денег порой даже на еду, а вы про снимок говорите, — тяжело выдыхает. — Хенджин, за мой счёт. — Чан устало потирает переносицу. — Если захочешь отработать, то здесь в больнице есть вакансии и в ресторане недалеко отсюда требуется помощник повара. — Я готовить не умею. — Они научат. Можешь у Джисона узнать про это подробнее. — Ладно, куда на рентген идти? — уставше как-то, Хенджин расслабился. Зевает, его сонливость сваливает. — Безопасность — она так ощущается, да? — Кофе, если хочешь, попроси у Джисона. Сейчас направление выпишу, он отведет, — Чан выходит из кабинета. Как же он любит своих коллег сейчас все его за оформление задним числом любить будут, а потом снова к бабулькам мозг подставлять. Хан в кабинет заходит, уже с чашкой кофе, знает, что Хенджин любит, знает потому что все стычки в столовой проходили именно из-за кофе. Они оба неуклюжие. Точнее Хенджин, а Хан так в облаках летает постоянно. Ссорились потому что сменной одежды иногда нет, а Хенджин стирать заебался. Вот и бычат своим «глаза разуй» и «руки зашей» друг на друга. — Хан, — берет из рук кофе, в этот раз не разливает. — Чан сказал, что в ресторане вакансия открыта. Туда берут даже без навыков? — Да, всему научат, даже если человек абсолютно безнадежен, — вздыхает. — Звучит неубедительно, — почему-то подавленные вздохи Хана кажутся забавными. — Если уж они меня научили, то с тобой точно проблем не будет, Джин… — Хан боязливо косится, ловит подозрительный взгляд. Они только пару дней назад убить друг друга готовы были. Словами душили, а сейчас он сокращает его имя, даже не спросив. — Насколько же ты был плох? — усмехается впервые по-доброму. — Расскажу позже, пошли, — Хан ждет, когда медсестра все объяснит и ведет Хенджина по коридорам больницы.